Оливия Лэнг "Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации"

grade 4,4 - Рейтинг книги по мнению 10+ читателей Рунета

Новая книга Оливии Лэнг представляет собой авторский сборник коротких текстов, написанных в 2011–2019 годах. Эти колонки для газет и журналов, рецензии на книги и выставки, статьи о писателях и художниках, ностальгические воспоминания и признания в любви складываются в проникновенную хронику встреч жизни и искусства на фоне тревожных событий минувшего десятилетия.

date_range Год издания :

foundation Издательство :Ад Маргинем Пресс

person Автор :

workspaces ISBN :978-5-91103-575-4

child_care Возрастное ограничение : 16

update Дата обновления : 30.03.2021

Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации
Оливия Лэнг

Новая книга Оливии Лэнг представляет собой авторский сборник коротких текстов, написанных в 2011–2019 годах. Эти колонки для газет и журналов, рецензии на книги и выставки, статьи о писателях и художниках, ностальгические воспоминания и признания в любви складываются в проникновенную хронику встреч жизни и искусства на фоне тревожных событий минувшего десятилетия.

Оливия Лэнг

Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации




© Olivia Laing 2020 All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form.

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2021

?

Иэну, Саре и Шанталь, с любовью

Памяти Дерека Джармена и Кейт Коллинз

Позиция репаративного чтения, не менее настоятельная, чем позиция паранои-дальная, не менее реалистичная, не менее тесно связанная с проектом выживания и не менее, хотя и не более, безумная или фантазматическая, задействует другой комплекс аффектов, устремлений и рисков. Максимальная польза, какую мы можем извлечь из таких практик, заключается, пожалуй, в том, что они предоставляют субъектам и сообществам различные спо-собы для извлечения жизненно необхо-димых элементов из объектов культуры – даже такой культуры, которая, согласно декларируемому ею желанию, их не под- держивает.

    Ив Кософски Седжвик «Трогательное чувство»

Эх, Дик, глубоко внутри я чувствую, что ты тоже утопист.

    Крис Краус. «I love Dick»

Ты смотришь на солнце

февраль 2019

В ноябре 2015 года Дженнифер Хигги из frieze предложила мне писать для журнала регулярную колонку. Я выбрала для нее название «Непредсказуемая погода», потому что мне представились сводки погоды, посланные с дороги – моего постоянного местопребывания в ту пору, а еще потому, что чувствовала: политическая погода, уже тогда неустойчивая, становится всё более странной – хотя я отнюдь не предвидела впереди каких-то особых бурь. Первая колонка была посвящена проблеме беженцев. В течение следующих четырех лет я писала о многочисленных стремительных и тревожных переменах, которые следовали одна за другой по обе стороны Атлантики: от Брекзита до Трампа и Шарлоттсвилла, включая пожар в здании Grenfell Tower, расистские убийства, совершенные американской полицией, и изменения в законодательстве, касающиеся вопросов секса и абортов.

Если честно, новости сводили меня с ума. Всё происходило с такой скоростью, что не хватало времени осмыслить происходящее. Каждая кризисная ситуация, каждая катастрофа, каждая угроза ядерной войны тут же сменялась следующей. Невозможно было пройти все последовательные стадии эмоций, не говоря уже о том, чтобы обдумать ответные реакции или альтернативы. Казалось, что всех затянуло в воронку пугающей паранойи.

Больше всего мне хотелось жить в другом временно?м графике и других временны?х рамках, позволяющих прочувствовать и осмыслить, пережить интенсивное эмоциональное воздействие новостей и решить, как на них реагировать, или даже придумать себе иной способ существования. Скажем, в остановленном времени картины или в замедленных минутах и сжатых годах романа, где можно увидеть паттерны и последствия, невидимые в иных случаях. В своих колонках я писала и об искусстве – от Пуссена и Тёрнера до Аны Мендьеты, Вольфганга Тильманса и Филипа Гастона, – используя его как средство осмысления политической ситуации, выжимания смысла из всё более и более неспокойных времен.

Может ли искусство на что-то повлиять, особенно в периоды кризиса? В 1967 году Джордж Стайнер написал известную статью, в которой заметил, что комендант концлагеря мог читать по вечерам Гёте и Рильке, а по утрам исполнять свои обязанности в Освенциме, и это, с его точки зрения, свидетельствует о том, что искусство не справилось со своей главной функцией – наделять гуманностью. Но это звучит так, словно искусство подобно волшебной пуле, способной без всяких усилий преобразовать наши критические и моральные способности, одновременно уничтожив свободу воли. Эмпатия – не то, что случается с нами, когда мы читаем Диккенса. Это работа. Искусство лишь дает нам материал для размышлений: новые регистры, новые пространства. А потом, друг, всё зависит от тебя.

Я считаю, что искусству не обязательно быть прекрасным и возвышающим, и некоторые из наиболее привлекательных для меня произведений начисто лишены этих качеств. Что меня действительно волнует и что составляет общую тему для всех собранных здесь эссе и критических очерков, так это то, каким образом искусство служит делу сопротивления и восстановления. В этом вопросе я в значительной степени опираюсь на датированную началом 1990-х годов статью покойной Ив Кософски Седжвик, критика и одного из первых теоретиков квира. С тех пор как в один из жарких дней в Вест-Виллидже мой друг Джеймс впервые рассказал мне об этом тексте, который называется «Параноидальное чтение и репаративное чтение, или Вы такой параноик, что, вероятно, думаете, будто это эссе – о вас», я, как и многие, не один год ломала над ним голову (статья, родившаяся в результате этих размышлений, вошла в этот сборник).

Хотя «Параноидальное чтение…» рассчитано по преимуществу на академическую аудиторию, оно говорит о том, что касается всех нас, о том, как мы понимаем мир, каков наш подход к познанию и сомнениям, которые сопровождают нашу каждодневную жизнь и обостряются в периоды стремительных политических и культурных перемен. Седжвик начинает с описания параноидального подхода, настолько общего и широко распространенного, что мы подчас забываем об альтернативах. Параноидальный читатель озабочен сбором информации, отслеживанием связей и выведением скрытого на поверхность. Он ждет бедствий, катастроф, разочарований и вечно обороняется от них. Он всегда в поиске опасностей, о которых толком ничего не знает.

Любой, кто последние несколько лет периодически сидит в интернете, поймет, что значит погрузиться в параноидальное чтение. За годы пользования «Твиттером» я убедила себя в том, что следующий клик, следующая ссылка внесут ясность. Я верила, что если ознакомлюсь с очередной теорией заговора и прочту соответствующие твиты, то буду вознаграждена прозрением. Смогу в конце концов понять не только то, что произошло, но и то, что это означает и какими последствиями чревато. Но этого результата так и не удалось достичь. Я лишь создала тепличные условия для паранойи, этой фабрики по производству догадок и подозрений.

В этом, как объясняет Седжвик, и состоит проблема параноидального подхода. Хотя параноидальное чтение может быть информативным и разоблачительным, оно, как правило, заводит в тупик, оно тавтологично, рекуррентно, оно стремится предоставить всесторонние доказательства обоснованности нашего отчаяния и страха, удостоверить наши худшие подозрения. Хотя объяснение того состояния, в котором мы находимся, может быть полезным, оно не помогает в поиске путей выхода из него и в итоге часто способствует погружению в фатальное оцепенение.

В самом конце статьи Седжвик вкратце обрисовывает возможность совершенно иного подхода, который сосредоточен не столько на избегании опасностей, сколько на креативности и выживании. Удачной аналогией к тому, что она называет «репаративным чтением», может быть практика, в рамках которой мы существенно больше инвестируем в поиски пропитания, нежели в выявление отравы. Это не значит быть наивным или разочарованным, невосприимчивым к кризису или нечувствительным к угнетению. Это значит стремиться найти или придумать нечто новое и справиться с неблагоприятными обстоятельствами.

Она называет несколько художников, чьи работы считает репаративными, среди них Джозеф Корнелл, Джон Уотерс и Джек Смит. К этому списку я бы добавила почти всех художников, которые появляются на страницах этой книги. Многие из них вышли из бедной (в буквальном или эмоциональном смысле) среды и существовали в обществе, которое лишало их жизненно необходимого и зачастую на законодательном уровне запрещало или пыталось ограничить их эротическую и интеллектуальную жизнь, а то и покарать за нее. И всё же эти художники создавали произведения, бурлящие благородством, весельем, новаторским духом и созидательной энергией.

«Не только важно, но и возможно найти способы уделять внимание подобным побуждениям и позициональностям», – заключает Седжвик, сформулировав своего рода боевой клич репаративной критики.

Надежда, часто сопряженная с переживанием дискомфорта и даже травмы, относится к числу сил, посредством которых репаративно настроенный читатель пытается организовать воспринимаемые или создаваемые им/ею фрагменты и частичные объекты. Поскольку читатель способен представить, что будущее может отличаться от настоящего, он/она в состоянии также принять ту глубоко болезненную, освобождающую, этически значимую возможность, что прошлое, в свою очередь, могло бы быть иным, не таким, каким оно было в действительности.

Надеяться – не значит не замечать реального положения вещей или не испытывать интереса к первопричинам данной ситуации. Седжвик писала в разгар эпидемии СПИДа, в то время, когда многие из ее друзей и коллег умирали трудной и мучительной смертью, а сама она лечилась от рака груди. Надежда была завоевана ею с большим трудом и отчасти обусловлена важной ролью, которую играло искусство в те мрачные годы.

Многие темы, обсуждаемые в этих эссе, болезненны, и я не могу возложить всю ответственность за это на Трампа. Одиночество, алкоголизм, недовольство собственным телом, разрушительные отношения, вызывающие тревогу технологии: всегдашние веселенькие темы. Но это не депрессивная книга, и хотя я на протяжении нескольких лет писала множество резко критических текстов, эта интонация не является здесь преобладающей. «Непредсказуемая погода» населена художниками, которые вдохновляют и волнуют меня; они внимательно всматриваются в общество, в котором живут, а также предлагают новые способы ви?дения. Моей основной целью – особенно это касается раздела «Жизни художников», составляющего первую часть этой книги, – было понять контекст и мотивацию того, чем они занимались: как они стали художниками, что ими двигало, как они работали, почему делали то, что делали, и как это соотносится с нашим собственным мироощущением. Некоторые из них – краеугольные камни, чье творчество столь богато, столь насыщено откровениями и провокациями, что я постоянно возвращаюсь к ним. Вирджиния Вулф, Дерек Джармен, Фрэнк О’Хара, Дэвид Войнарович, Кэти Акер, Шанталь Джоффе, Али Смит – это художники, вовлеченность, щедрость и, как сказал бы Джон Бёрджер, гостеприимство которых научили меня тому, что значит быть художником.

Под гостеприимством я понимаю способность расширять и открывать, коррективу к подавляющему политическому императиву, в очередной раз обретшему силу в этом десятилетии, к возведению стен, обособлению и отторжению (печальные последствия которых в миниатюре исследуются в «Рассказе отверженного», портрете беженца, попавшего в ловушку британской системы неограниченного пребывания в депортационном центре). Большинство произведений, которые находятся в центре моего внимания, созданы во второй половине XX века, но я не чувствую ностальгии, оглядываясь в прошлое. Я выступаю как разведчик, отыскивающий ресурсы и идеи, обладающие освободительным или обнадеживающим потенциалом – сейчас и в будущем. Все эти эссе возникли как следствие давнего интереса к проблеме человеческой свободы, в особенности свободы, которую можно разделить с другими и которая не связана с угнетением или лишением прав кого-то еще.

Тексты, которые писались на протяжении почти десяти лет, будучи собранными вместе, демонстрируют долгосрочные интересы, а также трансформацию и миграцию моих идей. Многие важные для меня художники умерли от СПИДа; чтобы оценить масштаб этой потери, потребовалась бы целая жизнь. Я не раз пишу о событиях 16 июня 2016 года, когда была убита член парламента Великобритании, а по сети разошлась вызывающая тревогу фотография Найджела Фаража. Небольшая скульптура Рейчел Нибон возникает в книге дважды, так же как и счастливая встреча с Джоном Бёрджером. В эссе о Филипе Гастоне и ку-клукс-клане входит абзац, который лег в основу моего романа «Crudo», а Ана Мендьета и Агнес Мартин стали ключевыми фигурами моей следующей книги, «Everybody».

Самый ранний и одновременно самый личный текст в этой книге вообще не связан с искусством. Он посвящен одному периоду моей жизни в 1990-х годах, когда я жила дикарем в сельской местности в Сассексе. Прежде чем стать писателем, я вела странную бродячую жизнь, забросив учебу в университете, чтобы присоединиться к энвайронменталистскому протестному движению, а потом выучилась на специалиста по лечебным травам. В 2007 году я пришла в журналистику и вскоре чудесным образом получила должность заместителя литературного редактора в журнале Observer. Так что я начинала с активизма, потом переключилась на тела и только позже обратилась к писательству.

В 2009 году после финансового кризиса я потеряла любимую работу в газете и спустя два года переехала в Нью-Йорк, где постепенно стала отходить от литературной журналистики в сторону визуального искусства. Это было так увлекательно – писать не о писательстве, обратиться к произведениям, существующим за пределами языка. Американский авангард стал для меня открытием, особенно поэты нью-йоркской школы с их неоднозначным, емким, абсолютно неанглийским подходом к критике. Искусство не было чем-то возвышенным или автономным; оно было непосредственным, как секс или дружба, было средством самоопределения. Безусловно, восприятие и смысл этих произведений требовали строгости мысли, но при этом для их создания мог использоваться обыкновенный, даже обыденный язык.

Стихотворения Фрэнка О’Хары всегда полны имен, и, перечитывая свои эссе, я была поражена, как много в них зафиксировано смертей. Джон Бёрджер, Дэвид Боуи, Джон Эшбери, Пи-Джей, Алистер, Эйч-Би. Смерть, последняя черта, которую не сможет предотвратить никакая параноидальная защита. Пока я писала это предисловие, умерли Йонас Мекас и Дайана Атилл. В обоих случаях я узнала об этом, увидев их фотографии в «Инстаграме». Фото Мекаса сопровождала подпись, взятая из его проекта «Нью-Йорку, с любовью». ТЫ СМОТРИШЬ НА СОЛНЦЕ. ПОТОМ ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ ДОМОЙ И НЕ СМОЖЕШЬ РАБОТАТЬ, ТЫ ПРОПИТАН ВСЕМ ЭТИМ СВЕТОМ.

Нам часто говорят, что искусство не способно ничего изменить. Я не согласна. Оно формирует наши этические ландшафты; оно открывает нам внутренние жизни других людей. Оно служит полигоном возможного. Оно создает простые неравенства и предлагает иные образы жизни. Разве вы не хотели бы пропитаться всем этим светом? И что случится, если вы им пропитаетесь?

Жизни художников

Заклятие, отгоняющее призраков: Жан-Мишель Баския

август 2017

Весной 1982 года по всему Нью-Йорку поползли слухи. Галеристка Аннина Носей держит в своем подвале гениального мальчика, чернокожего двадцатиоднолетнего парнишку, дикого и загадочного, как Каспар Хаузер, создающего шедевры под аккомпанемент «Болеро» Равеля. «О боже, – сказал Жан-Мишель Баския, когда услышал это, – будь я белым, они бы сказали: художник-в-резиденции».

Ему приходилось бороться с подобными слухами, но в то же время Баския сознательно создавал собственный миф о диком, неотесанном парнишке, отчасти в расчете на славу, отчасти в качестве защитной завесы, а еще ради того, чтобы посмеяться над предрассудками, когда позднее приходил в костюме африканского вождя на вечеринки богатых белых коллекционеров. Его картины появились как раз в тот период, когда Ист-Виллидж из заброшенной пустоши, населенной героинщиками, превращался в эпицентр художественного бума. В то время образ босяка-вундеркинда обладал особым шиком, и на нем можно было неплохо заработать, поэтому он выдумал свое детство, составив его из всевозможных фрагментарных личностей, подыгрывая стереотипам о том, на что способен неряшливый юноша с дредами на голове, наполовину гаитянин, наполовину пуэрториканец.

Он был уличным мальчишкой, это правда, подростком, сбежавшим из дома и спавшим на скамейках в Томпкинс-сквер-парке, но кроме того – симпатичным привилегированным мальчиком из благополучного Парк-Слоуп[1 - Район в западном Бруклине. – Здесь и далее – примечания переводчика.], ходившим в частную школу, за которой последовала учеба в City-As-School, заведении для одаренных детей. Хотя он не получил систематического художественного образования, его мать, Матильда, водила его в музеи, едва он начал ходить. Вспоминая о совместном походе в Музей современного искусства, его подруга Сьюзен Маллук рассказывала: «Жан знал каждый уголок в этом музее, каждую картину, каждый зал. Я была удивлена его знаниями и умом, и тем, какими витиеватыми и неожиданными могли быть его суждения».

В семилетнем возрасте Баския сбила машина, когда он играл в баскетбол на улице в районе Флэтбуш. Он провел месяц в больнице со сломанной рукой и настолько серьезными внутренними повреждениями, что ему пришлось удалить селезенку. И тогда его мать сделала ему подарок, экземпляр «Анатомии Грея», книги, ставшей для него основополагающим текстом и талисманом. Он любил изучать упорядоченные интерьеры телесной архитектуры, а еще ему нравилось то, что живое существо может быть сведено к четким линиям его составных частей: лопатки, ключицы, плечевого сустава в трех ракурсах. Позже его будут также привлекать собрания наскальных рисунков, иероглифов и хобо-знаков[2 - Система символов, придуманная бродягами (хобо) для передачи информации, указания направления или предупреждения об опасности другим хобо.], мир, разложенный на элегантные визуальные символы, в которых закодированы сложные значения.

1968-й стал годом перемен. Примерно в то же время, когда его выписали из больницы, родители Баския развелись, и опеку над детьми получил отец. Дезинтеграция и реорганизация: эти тяжелые переживания скрываются за бесконечными схематичными изображениями, которые он создавал, с одержимостью вспоминая и связывая разрозненные фрагменты мира, хотя не всегда легко понять, стремился ли он поддержать порядок или пытался засвидетельствовать невозможность такового.

В детстве Жан-Мишель рисовал комиксы по мотивам фильмов Хичкока, а в теряющемся во мраке 1977 году стал оставлять свои отметины на коже самого Нью-Йорка. Поначалу он получил известность не как художник, а как граффитист, один из участников дуэта SAMO, что было сокращением от «same old shit» («всё то же старое дерьмо»), бомбившего стены и заборы даунтауна загадочными надписями. Бибоп-повстанец, он шатался по ночному городу с баллончиком краски в кармане пальто, в первую очередь атакуя кварталы «высокого» искусства в Сохо и Нижнем Ист-Сайде. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ХЛО?ПКА – написал он на внешней стене одной из фабрик характерными «гуляющими» заглавными буквами, с «Е» без вертикальных палочек; SAMO КАК АЛЬТЕРНАТИВА КИОСКАМ С ПЛАСТИКОВОЙ ЕДОЙ. Эти заявления с таким хладнокровием критиковали пустоту мира художественной богемы, что многие считали, что они принадлежат разгневанному концептуальному художнику, кому-то уже известному. SAMO ЗА ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ АВАНГАРД. SAMO КАК КОНЕЦ ПОЛИЦИИ.

Почти во всех работах Баския есть графоманская одержимость надписями. Ему нравилось выводить каракули, вносить правки, делать сноски, менять мнение и поправлять себя. Слова выскакивали из рекламных объявлений подземки и с тыльной стороны коробок с сухими завтраками, и он был чуток к их подрывному потенциалу, к их подтекстам и скрытым смыслам. Его записные книжки, недавно изданные в виде факсимиле Издательством Принстонского университета, заполнены бессвязными фразами, странными или зловещими комбинациями – такими, как КРОКОДИЛ КАК ПИРАТ или НЕ ПЕЙ / ТОЛЬКО ДЛЯ / САХАРНЫЙ ТРОСТНИК. Когда он начал заниматься живописью, подобравшись к ней через коллажи из раскрашенных вручную открыток, то первым делом стал покрывать рисунками и надписями разные предметы – холодильники, одежду, шкафы и двери, независимо от того, кто был их владельцем – он сам или кто-то другой.

Период с лета 1980 года до весны 1981-го стал годом его взлета, и неважно, что в основном он сидел без гроша в кармане, снимая девушек в клубах, чтобы было где провести ночь. Он впервые показал свои работы на знаковой выставке Times Square Show, среди участников которой были также Кенни Шарф, Дженни Хольцер и Кики Смит. Исполнил главную роль в легендарном фильме «Нью-йоркский бит», посвященном Манхэттену времен постпанка, который был положен на полку из-за финансовых проблем и вышел на экраны только в 2000 году под названием «Даунтаун 81». А в феврале 1981-го принял участие в выставке «New York / New Wave» в Центре современного искусства PS1, в один миг превратившей его из голодного аутсайдера в восходящую звезду.

Во время съемок фильма Баския был бездомным и совсем на мели, так что пришел в восторг, когда снимавшаяся с ним Дебби Харри дала ему сто долларов за одну из первых его картин – меньше одной миллионной части от суммы, заплаченной за его работу в 2017 году. Полезно сегодня вспомнить эту картину, «Cadillac Moon», с ее нейтральным колоритом в духе Твомбли, с участками полотна, затушеванными белой и серой краской, за пятнами которой видны шеренги заглавных букв «А», обозначающих лексический крик, бок о бок с мультяшными машинками, цепями и телевизорами. Внизу – ряд имен: зачеркнутое SAMO, затем AARON, имя, которое Баския часто включал в свои картины, возможно, в честь бейсболиста Хэнка Аарона, и, наконец, его собственная решительная подпись.

Здесь есть всё: все элементы зрелых работ Баския, суетных, сдержанных, разговорчивых, грубых и искусных одновременно. По цветовой гамме и простоте эта работа является визуальной рифмой к одной из самых поздних его картин, «Верхом на смерти», написанной в героиновой пустоте 1988-го, в последний год жизни Баския: чернокожий мужчина, «оседлавший» четвероногий белый скелет, изображен на пугающе редуцированном фоне, полотне цвета мешковины, на котором кроме него нет вообще ничего.

?

Алфавит Баския: алхимия, браток, здесь ничего не добьешься, злобный кот, знаменитый, зубы, король, корона, корпус, левая лапа, молоко, мыло, негр, Олимпийские игры, отель, Паркер, полиция, преступление, PRKR, сахар, sangre[3 - Кровь (исп.).], свобода, филе, хло?пок, черное мыло.

Он часто использовал эти слова, возвращался к этим названиям, превращая язык в заклятие, отгоняющее призраков. Столь очевидные коды и символы вызывают у некоторых кураторов маниакальную тягу к интерпретации. Но, конечно, в какой-то мере суть этих зачеркнутых строк и сокрушительных ураганов цвета в том, что Баския пытается показать изменчивость языка, то, как он мутирует в зависимости от статуса говорящего. Браток – не то же самое, что преступник; слово «негр» из разных уст звучит по-разному; в слове «хлопок» можно усмотреть прямой намек на рабство, а можно и жесткую иерархию смыслов, загоняющих людей в свою западню.

«Все, что он делал, было борьбой с расизмом, и я любила его за это», – говорит Маллук в книге «Вдова Баския», поэтичном рассказе об их совместной жизни, написанном Дженифер Клемент. Она описывает, как однажды он разбрызгивал воду из бутылки в Музее современного искусства, накладывая заклятие на этот храм. «Это еще одна плантация, принадлежащая белым», – пояснил он.

После Баския Маллук встречалась с другим молодым художником, Майклом Стюартом, который в 1983 году впал в кому после того, как был избит тремя офицерами полиции, арестовавшими его за рисованием граффити на стене станции подземки. Через тринадцать дней он умер. Офицеры, заявившие, что у Стюарта случился сердечный приступ, были обвинены в убийстве по неосторожности, нападении и даче ложных показаний, но полностью оправданы жюри, состоявшим только из белых присяжных. Есть мнение, что причиной смерти Стюарта стал противозаконный удушающий прием, как и в случае с Эриком Гарнером тридцать один год спустя.

«На его месте мог быть я», – сказал Баския и приступил к работе над картиной «Порча (Смерть Майкла Стюарта)». Два карикатурного вида полицейских со злобными лицами мистера Панча и поднятыми дубинками собираются обрушить град ударов на чернокожего парня, которого Баския изобразил безликой фигурой в длинном пальто, уходящей в сторону голубого неба. В отличие от портрета другого чернокожего, ставшего жертвой насилия, Эммета Тилла, работы белой художницы Даны Шутц, показанной на биеннале Уитни в 2017 году и вызвавшей неоднозначную реакцию, Баския предпочел не показывать изуродованное лицо Стюарта. Вместо этого он написал на испанском вопрос: ?DEFACIMENTO? («Порча?»). Испортить поверхность или внешний вид чего-то с помощью карандаша или иного орудия.

Карандашом нельзя было убить, но можно было указать на дисфункцию основополагающих мифов. Снова и снова он переписывал историю Америки, нескончаемую жестокую динамику расизма и ее давнее наследие. Изображал аукционы рабов и сцены линчевания – в карикатурном стиле, со злостью – и язвительно рассказывал о том, что сегодня мы назвали бы бытовым расизмом. Он был одержим историями о чернокожих талантах и их судьбах; тем, что джазовые музыканты и звезды спорта – Шугар Рэй Робинсон, Чарли Паркер, Майлс Дэвис – смогли добиться славы и богатства, но при этом оставались заложниками системы, созданной белыми, оставались эксплуатируемыми и униженными, всё еще подверженными опасности стать объектом купли-продажи.

На что похожа его версия американской истории? Она напоминала работу «Альт-саксофон» (1986): несколько обезьян с зашитыми губами – символ стремления «не говорить о зле» – и отвернувшаяся маленькая черная фигурка в нижней части чудесной цветной страницы, руки подняты вверх, рядом крошечными буквами написано: МЕРТВОЕ ТЕЛО©. Она напоминала работы «Без названия (Морское чудовище)» или «Без названия (Жестокие ацтекские боги)» (обе – 1983): графические изображения многовековой власти с процарапанными и зачеркнутыми именами королей и римских пап и словами БЕЛОЕ НАСЕЛЕНИЕ ОТСУТСТВУЕТ© в середине листа большими буквами. Она напоминала свирепые головы, которые он создавал с помощью масляной пастели и графита, цветных карандашей и акрила на всем протяжении своего творчества, иногда так густо покрывая их штрихами, что казалось, будто они разрываются на части или расходятся на нити, как карамель.

Между тем Баския становился всё более и более успешным, всё более богатым и знаменитым. Однако ему по-прежнему не всегда удавалось поймать такси на улице. Ну и ладно, сойдут и лимузины. Подобно любому художнику, неожиданно добившемуся успеха, он покупал дорогие вина и писал картины в костюмах от Армани, однако в анекдотах о его расточительности, которые ходили тогда и ходят до сих пор, есть легкий налет расизма, словно в его аппетитах было что-то необычное. Ему было одиноко, он был одинок – единственный черный в комнате, с репутацией гения, слишком близкой к статусу игрушки. «Они просто расисты, большинство тех людей, – цитирует его слова Дитер Буххарт в книге „Самое время“. – Вот каким они меня представляют: бегает типа такой дикарь, дикий обезьяночеловек – вот что, мать твою, они думают».

Одним из самых близких его друзей в те годы, когда он добился успеха, стал Энди Уорхол. Впервые Уорхол упоминает Баския в своем дневнике 4 октября 1982 года, называя его «одним из тех парнишек, которые меня с ума сводят». Спустя короткое время между ними завязался настоящий дружеский роман, эти отношения стали едва ли не самыми близкими и прочными, какие были в жизни каждого. В сотрудничестве они создали более ста сорока картин, одну десятую часть всего наследия Баския, вместе занимались в спортзале и ходили на вечеринки, делали маникюр и часами болтали по телефону. Тот, кто считает, что Уорхол не умел любить, может заглянуть в его дневник, где он бесконечно волнуется из-за того, что его друг принимает колоссальные дозы наркотиков, из-за того, что Баския, завязывая ботинки, вдруг отключился и заснул прямо на полу «Фабрики». Сотрудничеству пришел конец в 1985 году, после того как Баския был уязвлен отрицательной рецензией на их совместную выставку в галерее Тони Шафрази, в которой говорилось, что он пошел на поводу у сил, превративших его в талисман арт-мира, однако их дружба продолжалась, хотя прежней близости уже не было.

ДЖАНК И СИГАРЕТЫ – практически последние слова в его записной книжке, помимо списка имен знаменитостей, слов ЛЮБИТЕЛЬСКИЙ БОЙ и названия города, откуда он был родом, НЬЮ-ЙОРК. В наркомании Баския не было ничего героического или гламурного. Ее причиной стали обычные неурядицы: ссоры с подружками, накопившиеся долги, размолвки с лучшими друзьями. Он пытался остановиться, но не мог и в конце концов умер от передозировки 12 августа 1988 года в квартире на Грейт-Джонс-стрит, арендованной у Уорхола. В некрологе, напечатанном в The New York Times, отмечалось, что со смертью Уорхола в предыдущем году «не стало одной из немногих сдерживающих сил, способных обуздать беспокойный нрав и тягу к наркотикам мистера Баския».

Может и так, но именно в том сомнамбулическом, болезненно-наркотическом, скорбном году он создал свои шедевры, среди которых «Эроика» с замысловатой схемой героев и злодеев, некоторые из них едва заметны под черными или белыми «пентименти»[4 - Pentimenti – множественное число от pentimento, что по-итальянски означает «покаяние», «сожаление». Термин употребляется по отношению к изменениям и исправлениям, вносимым художниками в свои картины.], покаянными метками, которые Баския сделал своей подписью. Среди исчезающих имен есть имя Теннесси Уильямса, другого гения, ставшего жертвой своих пагубных пристрастий, который пытался показать, как и на кого работает власть в Америке.

?

В последнее время Баския вошел в число самых дорогих художников в мире, его образы стали франшизой и воспроизводятся на чем угодно – от баночек с румянами Urban Decay до кроссовок Reebok. Можно с презрением относиться к подобной коммерциализации, но разве это не то, чего он хотел, покрывая любую поверхность своими рунами?

Он стал дойной коровой, как и предсказывал, – тем, кто делает богатых белых еще богаче, но, быть может, его заклятия всё еще сохраняют свою тайную силу. Никогда еще они не были так нужны, как сейчас, когда силы, против которых он выступал, явно на подъеме, когда белые маршируют по улицам Шарлоттсвилла и Бостона со снятыми масками и факелами в руках, скандируя «кровь и почва»[5 - Речь идет о политических акциях ультраправых сил США: марш «Объединенных правых» прошел в городе Шарлоттсвилл (штат Виргиния) в августе 2017 года. Тогда же ультраправые организовали митинг в Бостонском общественном парке.].

«Для кого вы создаете свои картины?» – спросили его в интервью, снятом в октябре 1985 года, и он надолго замолчал. «Вы создаете их для себя?» – продолжал интервьюер. «Думаю, я делаю их для себя, но в конечном счете для мира», – ответил Баския, и интервьюер уточнил, есть ли у него какой-то образ этого мира. «Просто любой человек», – сказал он, потому что знал, что перемены случаются всё время и исходят со всех сторон и что, если те, кто преграждает нам путь, уйдут с дороги, свобода (взрыв мозга!) станет возможна.

Ничего, кроме голубых небес: Агнес Мартин

май 2015

Искусство должно рождаться из вдохновения, сказала Агнес Мартин, хотя на первый взгляд может показаться, что она десятилетиями писала одно и то же, одну и ту же базовую структуру с небольшими вариациями. Сетка: набор горизонтальных и вертикальных линий, вычерченных с помощью линейки и карандаша на квадратных холстах шестифутового размера. Эти сдержанные, замкнутые, изысканные картины приходили ей в видениях, которых она ждала порой по нескольку недель, покачиваясь на стуле и останавливаясь, когда перед глазами возникал моментальный образ того, что ей предстояло написать. «Я пишу, повернувшись спиной к миру», – заявила Мартин однажды, ведь в свои строгие сети она хотела поймать отнюдь не материальные сущности, не мир с его мириадами форм, а скорее абстрактные радости бытия: веселье, красоту, невинность; само счастье.

Поздно начав, Мартин уже не останавливалась, продолжая работать, когда ей было далеко за восемьдесят; коренастая, розовощекая особа с короткими седыми волосами, предпочитавшая комбинезоны и индийские рубашки. Она создала последний из своих шедевров за несколько месяцев до смерти в 2004 году, в весьма преклонном девяностодвухлетнем возрасте. Но в том, что касается амбиций, успеха и честолюбивой работы над продвижением карьеры, Мартин была довольно противоречивой личностью; так, в 1960-е годы она рассталась с миром искусства, собрав вещи в своей нью-йоркской студии, раздав свои художественные материалы и скрывшись на своем пикапе, чтобы объявиться спустя полтора года на отдаленном плато в Нью-Мексико.

Когда в 1973 году она вернулась к живописи, сетки исчезли, уступив место горизонтальным и вертикальным линиям, а прежняя палитра, состоявшая из белого, серого и коричневого, сменилась яркими полосами и лентами бледно-розового, синего и желтого. Цвета детских кружек-непроливаек, как однажды назвала их критик Терри Касл. Их названия тоже отсылают к состоянию довербального, инфантильного блаженства: «Маленькие дети, любящие любовь», «Я люблю весь мир», «Чудесная жизнь» и даже «Реакция младенца на любовь». Между тем эти образы абсолютного покоя были обязаны своим появлением на свет не жизни, полной любви или непринужденности, а треволнениям, одиночеству и лишениям. При всей своей вдохновенности, они отражают волевой акт и неимоверное усилие, и их совершенство завоевано с большим трудом.

Ее история началась на уединенной ферме в канадской провинции Саскачеван. Она родилась 22 марта 1912 года, в том же году, что и Джексон Поллок, еще одно дитя открытых прерий и бескрайних небес. В документальном фильме Мэри Лэнс «Спиной к миру», вышедшем в 2002 году, Мартин утверждает, что может вспомнить точный момент своего рождения. По ее словам, она вошла в мир как человечек с маленьким мечом. «Я была очень счастлива. Я думала, что смогу проложить себе путь в жизни ‹…› победа за победой, – заявляет она со смехом. – Что ж, я пришла в себя сразу, как меня передали моей матери. Половина моих побед рухнула на землю. – Она делает паузу. – Побеждала моя мать», – говорит она, и ее открытое, обветренное лицо мрачнеет.

Она считала, что в детстве была нелюбимым ребенком. Ее мать сделала своим оружием молчание и пользовалась им без всякой жалости. Мартин рассказывала своей подруге, журналистке Джилл Джонстон, что подвергалась эмоциональному насилию, но всё же смогла извлечь пользу из некоторых суровых уроков своего детства, хотя холодный шотландский кальвинизм мало способствовал смягчению материнского садизма. Ее матери нравилось смотреть на чужие страдания, но эта жестокость прививала самодисциплину, а вынужденное одиночество воспитывало уверенность в собственных силах. Она усвоила эти уроки. Независимо от того, всегда ли это шло ей на пользу, дисциплина и самоотречение оставались главными жизненными принципами Мартин вплоть до самой старости.

Похожие книги


Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом