Элвин Гамильтон
Пески
Потомки джиннов
Книга вторая
Alwyn Hamilton
Traitor to the Throne
First published in USA by Viking Penguin in 2017
First published in UK by Faber and Faber Ltd in 2017
Bloomsbury House, 74–77 Great Russsel Street, London WC1B 3DA
All rights reserved
© Blue Eyed books Ltd., 2017
Cover Design © Faber and Faber Ltd.
Оригинальное издание впервые опубликовано на английском языке в 2017 году под названием TRAITOR To the ThRONE издательством Викинг, Пингвин Рандом Хаус, 375 Хадсон-стрит Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014
© ООО «Издательство Робинс», перевод, издание на русском языке, 2019
* * *
Глава 1. Чужеземный принц
Когда-то в стране под названием Мирадж среди раскалённых песков жил юный принц, которому очень хотелось занять трон своего отца. Ждать своей очереди предстояло слишком долго, а отца принц считал слабым правителем в отличие от себя самого и потому забрал власть силой. В одну кровавую ночь его меч и пришедшая на помощь армия чужеземцев сразили и султана, и всех других наследников. Когда наступил рассвет, юный принц уже не был принцем. Он стал султаном.
Жён в свой гарем новый правитель брал точно так же, как и власть, то есть силой. В первый же год сразу две новые жены произвели на свет сыновей под одними и теми же звёздами. Одна жена была местная, и для её сына пустыня была родной, но другая родилась за морем, в далёкой стране Сичань, и выросла на борту корабля. Сын чужеземки пескам не принадлежал.
Тем не менее братья росли вместе, и матери спасали их от бед, от которых не могли оградить стены дворца. До поры до времени в султанском гареме царили мир и спокойствие – пока первая жена не родила вновь, однако на этот раз не от султана. Ребёнок принадлежал джинну – девочка с огненно-алым цветом волос и таким же огнём в крови.
Гнев султана обрушился на жену-изменницу, и она скончалась, не выдержав избиений. На счастье, в пылу ярости муж позабыл о другой жене, и той удалось бежать. Она вернулась на родину, откуда была когда-то выкрадена, захватив с собой обоих сыновей султана и новорождённую дочь джинна. За морем, в стране Сичань, младший принц, наоборот, был своим, а принц песков оказался чужеземцем, как прежде его брат в Мирадже.
Однако и здесь оба принца не пробыли долго и, едва повзрослев, ушли в море на борту купеческого корабля.
До поры до времени всё шло хорошо: корабль бороздил океан, приходил из дальних краёв и уходил в другие, равно чуждые для обоих братьев. Однако настал день, когда на горизонте показались берега Мираджа.
Принц песков увидел свою страну, вспомнил, где его место, и оставил корабль. Звал с собой и брата, но чужеземный принц отказался. Страна отца показалась ему пустой и голой – как можно любить её и тянуться к ней? Так дороги принцев разошлись. Чужеземец вновь ушёл в море, гневаясь в душе на брата, который предпочёл пустыню, но не смог долго выдержать разлуки.
Когда он вернулся, Мирадж уже охватило пламя восстания, которое возглавил принц песков. Брат был одержим идеями равенства и всеобщего благоденствия, его окружали единомышленники – новые братья и сёстры, – но мятежный принц с радостью принял того, кто был его братом с самого рождения.
Потом появилась девушка, прозванная Синеглазым Бандитом. Выросшая в песках и закалённая ими, она несла в себе их огонь. Тогда чужеземный принц и понял впервые, как могла привлечь брата эта пустынная страна. Синеглазый Бандит вместе с чужеземцем пересекли страшное Песчаное море и приняли участие в великой битве под стенами города Фахали, где окопались иностранные союзники султана.
Это была первая большая победа восставших – они защитили жителей пустыни от огня джиннов, выпустили на волю владевшего им полукровку-демджи, которого султан насильно превратил в чудовищное оружие, и покончили с одним из султанских сыновей, проливавшим кровь подданных во славу отца. В результате рухнул и его союз с иностранцами, что десятилетиями оскверняли пески. Часть пустыни перешла в руки мятежников.
Весть о битве при Фахали разнеслась быстро, но вместе с тем стало ясно, что власть в стране шатается. На пески Мираджа обратились новые взгляды, жадные и завистливые. Только здесь, в этих жарких краях, могли сосуществовать древние существа и современные механизмы, магия и железо, и только Мирадж мог производить ружья и пушки, вооружая северян, сражающихся друг с другом у себя дома. Власть над песками означала власть над миром.
Армия за армией шли через море со всех сторон, правитель за правителем требовали нового союза, который означал новое рабство. На границах было неспокойно, и султан был вынужден держать там всю армию, а мятежники между тем действовали изнутри, захватывая в пустыне город за городом и привлекая жителей на свою сторону.
Восстание ширилось, и у принцев с Синеглазым Бандитом всё складывалось удачно – до поры до времени. Затем удача стала изменять. Два десятка бойцов угодили в засаду и были окружены в песках. Горожане, выкрикивавшие имя мятежного принца Ахмеда, встретили рассвет пустыми глазами мертвецов, а синий взгляд Бандита едва не померк навеки, когда при отступлении в горы девушку сразила пуля.
Тогда их пути с чужеземным принцем впервые разошлись. Он находился на восточной границе пустыни, где высадилась армия сичаньцев. Одетый в краденую форму и зная язык, проник в их ряды, чтобы выведать военные секреты для своего брата, мятежного принца. Всё складывалось удачно, но потом из лагеря султана явился парламентёр в белом, расшитым золотом мундире и принёс послание. Чужеземный принц был готов на всё, лишь бы узнать, что там написано, но стараться особо и не пришлось: не подозревая в нём врага обеих сторон, его вызвали в штабной шатёр и назначили толмачом на переговорах.
Как оказалось, султан просил перемирия. Он устал от кровопролития и соглашался на новый союз. Правитель Мираджа звал иностранцев, желавших присвоить его страну, к себе во дворец, чтобы торговаться.
На следующий день парламентёр отправился обратно с письмом от сичаньского императора. Пушки умолкли, перемирие вступило в силу. Что дальше? Переговоры, мир с захватчиками – армии, которые до сих пор были связаны на внешних границах, перебросят для усмирения восстания. Взор правителя песков вновь обратится внутрь страны.
Чужеземный принц понял: пора возвращаться к брату. Воевать предстояло всерьёз.
Глава 2
«Любимая рубашка вся в крови, как жаль. Ну хотя бы кровь по большей части не моя. Впрочем, и рубашка тоже – позаимствовала у Шазад, да так и не отдала. Теперь, наверное, она и не захотела бы её обратно…»
– Стоять!
Грубая верёвка рванула истёртые запястья. Я зашипела от боли и выругалась вполголоса, поднимая взгляд от своих пыльных сапог. Заходящее солнце слепило глаза, от стен Сарамотая тянулись навстречу длинные тени. Овеянные легендами, эти стены видели ещё самую первую войну на земле, когда первый смертный, созданный древними, дрался с Разрушительницей. Казалось, их построили из костей самой пустыни. Однако надпись, неряшливо выведенная над городскими воротами, была совсем новой: «Добро пожаловать в свободный город!» Потёки белой краски засохли на жаре в трещинах древних камней.
«Ничего себе, свободный город, куда меня тащат связанную, будто козу на верёвке». Хотелось высказаться, но сейчас это было бы неразумно.
– Назовите себя, или я стреляю! – раздался крик со стены.
Несмотря на грозные слова, ломкий голос юнца никак не впечатлял. Я прищурилась поверх куфии, разглядывая паренька, наставившего сверху ствол. Лет тринадцать на вид, худенький, голенастый, где ему справиться с тяжёлым ружьём… а между тем у нас в Мирадже приходится справляться, если хочешь выжить.
– Это же мы, Икар! Ты что, идиот?! – заорал под самым ухом тот, кто держал меня.
Я поморщилась. «Зачем так громко?»
– Открывай ворота, живо, не то, клянусь Всевышним, пожалуюсь твоему отцу, и он отделает тебя как лошадиную подкову, чтобы вправить мозги!
– Хоссам, ты? – Мальчишка всё ещё дёргался и не торопился убирать ружьё, держа палец на спусковом крючке.
«Не выпалил бы случайно…»
– Кто там с тобой? – Он качнул стволом в мою сторону, и я инстинктивно сгорбилась, повернувшись боком. «Целиться небось не умеет, но мало ли что – лучше уж пуля в плече, чем в груди».
– Она? – В голосе Хоссама прорезалась нотка гордости, и он грубо вздёрнул моё лицо к солнцу, словно хвастался добытой дичью. – Это сам Синеглазый Бандит!
Моя кличка теперь имела вес, вызывая почтительное молчание. Даже снизу было заметно, как юнец на стене вытаращил глаза и отвесил челюсть.
– Открыть ворота! – завопил он, опомнившись и исчезая внутри. – Живо, открывайте!
Огромные створки разошлись с тягостным скрипом, натужно преодолевая песчаные наносы. Хоссам поспешно толкнул меня вперёд, остальные двинулись следом.
Древние ворота приоткрылись лишь немного, пропуская людей по одному. Прошедшие тысячелетия не смогли подточить мощь постройки, возведённой на заре человечества. Цельнолитые железные створки имели толщину в размах человеческих рук и управлялись системой грузов и блоков, которую до сих пор не смог воспроизвести ни один город. Разбить такие ворота не было под силу никому, как и перелезть через стены Сарамотая. Проникнуть в город могли разве что пленники, связанные и под конвоем, так что мне, можно сказать, повезло.
Сарамотай стоял западнее горного хребта, то есть принадлежал мятежникам – во всяком случае, так считалось и так объявил принц Ахмед после битвы при Фахали. Большинство западных городов признали его власть вскоре после того, как иноземцы-галаны, владевшие этой половиной пустыни, убрались восвояси, и мы не встречали в их стенах сопротивления. В Сарамотае всё сложилось иначе.
«Добро пожаловать в свободный город!»
Здесь жители установили свои собственные законы, став мятежниками вдвойне. Принц Ахмед слишком много рассуждал о равенстве и справедливости, и сарамотайцы решили, пользуясь случаем, перейти от слов к делу – поделить все богатства поровну. Чем это закончилось, понятно. Теперь во дворце местного эмира, ныне покойного, жил и правил городом некто Малик аль-Киззам, его бывший слуга.
Мы послали людей в город разведать, что происходит, и что-нибудь сделать. Они не вернулись. Оставлять всё как есть было нельзя… И вот я вхожу в неприступные ворота – туго связанные за спиной руки онемели, на груди свежая рана от ножа, чудом миновавшего горло. Повезло, нечего сказать. Тем не менее повезло.
От нового тычка в спину я споткнулась и растянулась на песке, больно ударившись локтем об угол приотворённых ворот. Приподнялась, шипя от боли, вся в песке, налипшем на потное тело.
«Вот же сукин сын!»
Хоссам раздражённо дёрнул за верёвку, поднимая меня на ноги. Железные створки с гулким лязгом захлопнулись за спиной. Горожане явно чего-то опасались.
Перед воротами уже собралась небольшая толпа. Люди молча таращились, многие сжимали в руках ружья, и стволы были направлены на меня. Похоже, имя Синеглазого Бандита здесь и впрямь знали хорошо.
– Хоссам, – заговорил наконец какой-то старик, проталкиваясь вперёд и окидывая меня хмурым взглядом. Он выглядел спокойнее других, – что случилось?
– Мы поймали её в горах, – хрипло объяснил мой охранник. – Сидела в засаде, когда мы шли назад с грузом оружия.
Двое остальных сбросили с плеч тяжёлые мешки, словно хвастаясь, что героически отбили их у меня. Оружие так себе, не мираджийское, а из Амонпура, ручной работы, с затейливой резьбой и вдвое дороже, чем оно стоит. «Можно подумать, есть разница, из какого ствола вылетит пуля, которая тебя убьёт», – так говорит Шазад.
– Она одна? – хмыкнул старик, снова глянув на меня, словно надеялся по одному виду узнать правду.
В самом деле, как может семнадцатилетняя девчонка рассчитывать справиться с полудюжиной взрослых мужчин, имея один револьвер с горсткой патронов? Неужели знаменитый Синеглазый Бандит настолько глуп… или отчаян?
Я угрюмо молчала, боясь сказать что-нибудь лишнее. Сейчас главное – не дать себя убить. Если ничего не выйдет, хотя бы уйти живой.
– Ты и правда Синеглазый Бандит? – выпалил вдруг Икар, обращая на себя все взгляды. Мальчишка спустился со своего наблюдательного поста и с любопытством глазел на меня, подавшись вперёд и перегнувшись через ствол ружья. (Если случайно выпалит, останется без головы.) – Это правда, что о тебе говорят?
«Молчать, смотреть себе под ноги. Главное – остаться в живых…»
– Смотря что говорят, – усмехнулась я. «Не утерпела-таки!» – Ты поосторожней с ружьём.
Он рассеянно отодвинул ствол, не сводя с меня глаз.
– Ну… что ты попадаешь человеку в глаз с тридцати шагов в темноте… а в Ильязе проскочила под градом пуль и унесла секретные планы султана.
Я запомнила Ильяз несколько иначе, и одна пуля меня там всё-таки нашла.
– А ещё, – не унимался юнец, – что соблазнила одну из жён джалазского эмира, когда он посещал Изман!
«Вот ещё новости! Про соблазнение самого эмира мне слышать приходилось, но жены…» То ли ей и впрямь нравятся женщины, то ли Синеглазый Бандит в этой части легенд представал мужчиной. Правда, я давно уже не переодевалась в мужское платье, но и до женских форм, видимо, ещё не дотягивала.
– На улицах Фахали ты одна убила сотню галанских солдат! – продолжал Икар сбивчиво, округлив глаза, как два пятака. – А из Малала улетела на спине огромного синего рухха, оставив за собой засыпанный песком молельный дом… – Он запнулся, переводя дух.
– Не стоит верить всему, что слышишь! – вставила я, воспользовавшись паузой.
Мальчишка разочарованно сник. В его годы я тоже готова была верить каждому слову взрослых, но такой мелкой себя даже не помню. Не место ему на крепостной стене, да ещё с огромным ружьём… Вот что делает с нами огненная пустыня – превращает в воинственных романтиков.
Я провела языком по пересохшим губам.
– А с тем молельным домом… там случайно вышло… почти.
По толпе пробежал тревожный шепоток, отозвавшийся у меня мурашками страха. Что ж, куда деваться – лгать грешно.
С тех пор как мы с Ахмедом, Жинем, Шазад, Халой и близнецами Иззом и Маззом стояли у стен Фахали, прошло уже полгода. Тогда против нас выступали сразу две армии и Нуршем – демджи, обращённый султаном в страшное смертельное оружие. Демджи, оказавшийся моим братом.
Выстоять против такой силы казалось невозможно, но мы выстояли и победили, а слухи о битве при Фахали разнеслись по всей пустыне ещё быстрее, чем в своё время – о султимских состязаниях. Я слышала эту историю десятки раз от людей, не подозревавших, что их слушает участник событий, и с каждым пересказом наши подвиги становились всё невероятнее, а в конце каждый раз возникало ощущение, что это ещё не конец. Так или иначе, после того сражения пустыня не могла остаться прежней.
Легенда о Синеглазом Бандите также обрастала всё новыми подробностями, так что я и сама себя в ней едва узнавала. Меня называли воровкой, говорили, я сплю с нужными людьми, чтобы добыть сведения для мятежного принца, и убила собственного брата.
Последнее бесило больше всего, потому что едва не случилось на самом деле: палец мой уже лежал на спусковом крючке. Тем не менее брату я дала уйти, что было чуть ли не хуже. Теперь он бродил неизвестно где, обладая своей жуткой разрушительной силой, и, в отличие от меня, не мог воспользоваться помощью и советом других демджи.
Иногда поздно ночью, когда весь лагерь засыпал, я произносила вслух, что Нуршем жив, чтобы проверить, правда ли это. Пока выговорить удавалось без труда, но меня терзал страх, что настанет день и слова застрянут в горле. Это будет означать, что брат мой, одинокий и перепуганный, погиб где-то посреди безжалостной, охваченной войной пустыни.
– Если она так опасна, как говорят, надо её убить, – донеслось из толпы.
Слова принадлежали мужчине с ярко-жёлтым офицерским шарфом через плечо, явно сшитым из обрывков. Такие же я заметила у некоторых других. Очевидно, новые знаки отличия прежде принадлежали убитым стражникам. Говоривший держал ружьё, нацеленное мне в живот. «Плохая рана, медленно убивает».
– Синеглазый Бандит в друзьях у принца Ахмеда, – возразил кто-то. – Значит, она на нашей стороне?
Вопрос на миллион фауза.
– Просто чудесное обращение с союзником, – фыркнула я, демонстративно пошевелив связанными руками.
Толпа загудела. Выходит, не такие они тут сплочённые, как кажется из пустыни при виде неприступных стен.
– Так, может быть, развяжете меня и поговорим спокойно?
– Неплохо придумано, Бандит. – Хоссам усилил хватку. – Даже не думай добраться до ружья. Мне доводилось слышать, как ты одной пулей свалила десятерых.
«Какие глупости! Такое вообще невозможно. К тому же, чтобы убить десятерых, ружьё мне совсем не требуется. Смех, да и только, – связали простой верёвкой. Касайся меня хоть кусочек железа, другое дело, а так могу хоть сейчас разметать их всех песчаным вихрем. Только мне это сейчас не нужно, план совсем другой».
– Пускай Малик сам решает, что делать с Бандитом, – изрёк наконец старик, нервно потирая подбородок. Имя нового повелителя он произнёс с опаской.
– У меня есть имя, – заметила я.
– Малик ещё не вернулся, – буркнул тот, что целился в живот. Похоже, он волновался больше всех. – Пока его нет, она может устроить что угодно.
– Если что, меня зовут Амани, – продолжала я, но никто не слушал. В толпе начался спор. Коллективные решения никогда не бывают быстрыми – если они вообще бывают.
– Запрём её, пускай ждёт Малика! – выкрикнули из задних рядов.
– Правильно! – поддержал другой голос. – В тюрьме она ничего не сделает.
Послышались одобрительные возгласы, и ста-рик, подумав, коротко кивнул.
Толпа раздалась в стороны, пропуская нас с Хоссамом. Далеко пройти, впрочем, не удалось, нас снова зажали. Люди протискивались вперёд, чтобы лучше рассмотреть знаменитого Бандита. Ну и кого они увидели? Девчонку моложе их собственных дочерей, с разбитой губой и волосами, прилипшими к окровавленному, покрытому потом лицу. Легенды никогда не оправдываются при близком рассмотрении, и я не стала исключением. Единственным моим отличием от обычной тощей и смуглой обитательницы пустыни были ярко-синие глаза, сияющие, как полуденное небо над песками или раскалённое пламя.
– Ты что, одна из них? – прорезался сквозь общий гомон пронзительный голос.
Вперёд выбилась женщина в жёлтой куфии с вышитыми цветами, синими, почти как мои глаза. На лице её читалось такое отчаяние, что я невольно вздрогнула. «Из них» она произнесла с особым выражением. «Неужели угадала?»
Даже те, кто знал о существовании демджи, как правило, не могли меня опознать. Мы, дети джиннов и смертных женщин, на удивление похожи на обычных людей. Даже я сама до семнадцати лет понятия не имела, просто считала себя наполовину чужеземкой.
Понять можно только по глазам, да и то если нарочно присматриваться. Видимо, эта женщина в курсе.
– Хоссам! – обратилась она к моему конвоиру, с трудом проталкиваясь следом. – Если она из них, то стоит не меньше моей Ранаи! Почему бы не заменить её? Если…
Хоссам молча оттолкнул её и поволок меня дальше. Женщина вновь смешалась с толпой.
Древние улочки Сарамотая были столь узки, что зеваки поневоле начали отставать и вскоре почти рассеялись. Слева и справа в сгущающемся вечернем сумраке нависали стены – так близко друг к другу, что кое-где я задевала их обоими плечами. Мы прошли между двух ярко расписанных домов с выбитыми дверями. Проёмы и окна забиты досками, на стенах – пороховая копоть. Чем дальше, тем больше попадалось следов войны – пришедшей изнутри, а не из песков. «Беспорядки в городе?»
Вонь разлагающейся плоти я почуяла прежде, чем увидела трупы.
Под тесным арочным проходом, завешенным ковром, пришлось наклонить голову. Оказавшись во дворике, я обернулась. Наверху вдоль стены висело две дюжины мёртвых тел с выклеванными глазами. Уже трудно понять, старики это или молодые, но все, без сомнения, из богатых. Стервятники не тронули их халатов из тонкого шёлка с разноцветной вышивкой.
От запаха меня чуть не вырвало. Смерть и жара успели поработать на славу. Солнце садилось за стеной, а значит, светило на повешенных с самого утра.
«Новый рассвет, новые пески».
Глава 3
Вонь в тюремном подвале оказалась едва ли не хуже, чем во дворе.
Хоссам стащил меня вниз по длинной лестнице. Там начинался узкий коридор с железными решётками камер по сторонам. Новый толчок в спину, и я растянулась на полу в одной из них, с размаху врезавшись плечом в каменный пол. «Проклятье!»
Вставать я не спешила, так и лежала, прижавшись щекой к прохладному камню. Хоссам повернул ключ в замке, и звяканье железа отдалось болью в сжатых челюстях. Когда шаги тюремщика по ступенькам окончательно затихли, я сделала ещё три глубоких вдоха и тогда только с трудом поднялась на ноги, помогая себе локтями связанных рук.
Крошечное оконце у самого потолка едва рассеивало тьму. За железными прутьями решётки виднелась камера напротив, где в углу скорчилась девочка не старше десяти лет в заскорузлом от грязи зелёном халате. Её огромные глаза были устремлены на меня.
Я шагнула к решётке, передёрнувшись от близости железа, и негромко позвала:
– Имин? Махди?
Подождала, затаив дыхание в ответной тишине. Наконец в глубине коридора показался краешек лица и руки, сжимающие толстые прутья.
– Амани? – Голос скрипел от жажды, но небрежные властные нотки никуда не делись. За последние месяцы, после того как Махди и другие члены политического кружка в Измане перебрались в наш лагерь, я хорошо узнала этот чуть гнусавый голос с чеканным северным выговором. – Это ты, Амани? Как ты сюда попала?
– Да. – У меня вырвался вздох облегчения. «Слава Всевышнему, не опоздала». – Пришла вас освободить.
– И сама угодила в тюрьму? Вот незадача.
Я прикусила язык, сдерживая раздражение. Даже здесь он не может обойтись без своей вечной иронии! Вся эта компания столичных слабаков, явившихся к шапочному разбору, когда мы уже давно проливали кровь и отвоевали половину пустыни, не слишком мне нравилась. С другой стороны, они поддержали Ахмеда, когда он только попал в Изман, обсуждали с ним свои идеи и заронили первые искры восстания. И вообще, если давать умереть каждому, кто тебя раздражает, можно остаться без союзников совсем.
– А как же ещё было попасть в город, – произнесла я с убийственной вежливостью, – после того как вы тут напортачили и они позапирали все входы?
В коридоре наступило молчание. Я усмехнулась: даже такой, как Махди, не станет отрицать, что провалился, находясь за решёткой. Впрочем, радоваться нечему и некогда, дневной свет почти совсем уже иссяк, надо спешить.
Отступив от железных прутьев, я стала сжимать и разжимать кулаки, разгоняя кровь в стянутых верёвкой запястьях. Песок, налипший на руки во время моего притворного падения у городских ворот, зашевелился в ожидании. Он накопился и в складках одежды, и в волосах, на всём теле.
Пустыня въедается и в кожу, и в душу. Невольно припомнив разговор с Жинем, я решительно отодвинула лишние мысли и сосредоточилась, прикрыв глаза. Глубоко перевела дух и стала мысленно собирать песчинки, все до одной, пока не окуталась полупрозрачной песчаной взвесью, золотистой в последних солнечных лучах, что проникали в оконце над головой. Девочка в зелёном халате из камеры напротив шевельнулась в сумраке, вглядываясь ещё пристальней.
Со свистом втянув воздух, я напряглась, скручивая подвешенный песок в тонкий жгут наподобие хлыста. Затем отвела руки от тела как можно дальше и раздвинула в стороны, насколько позволяли путы. Песчаный хлыст изогнулся, ожидая приказа.
Хала удивлялась, зачем для моей магии нужны какие-то телодвижения вроде пассов ярмарочного фокусника. Ей легче, она родилась со своим умением, а там, откуда я родом, оружие держат в руках.
Я резко выдохнула, и спрессованный песок хлестнул по верёвке, разрубая её. Теперь мои руки были свободны от пут и готовы к самому главному. Взявшись за жгут, я размахнулась и полоснула, будто саблей, поперёк запертого замка, вкладывая в один удар силу целой песчаной бури. Замок разлетелся вдребезги. «Свобода!»
Девочка напротив напряжённо смотрела, как я собираю подвешенный песок в пригоршню, пинком распахиваю решётку, чтобы не касаться железа открытой кожей, и шагаю по коридору.
– Ну что, – хмыкнула я у камеры Махди, стряхивая с рук остатки разрезанной верёвки и потирая красные, натёртые запястья, – как прошли мирные переговоры?
Он недовольно фыркнул.
– Ты издеваться пришла или нас спасать?
– А почему бы не совместить одно с другим? – Я задумчиво пожевала губами. – Ну-ка, напомни мне, что ты тогда сказал Шазад насчёт участия женщин… Нас нельзя принимать всерьёз – так, кажется?
– Нет, – поправил голос из тёмного угла камеры, – он сказал, что вы будете отвлекать мужчин от важных дел.
Имин приблизилась – приблизился? – к решётке, давая себя разглядеть. Лицо было, как всегда, незнакомое, но эти пронзительно-жёлтые глаза я узнала бы где угодно. Последний раз я видела нашу демджи-оборотня в облике миниатюрной девушки, одетой в мужское платье не по размеру. Так её конь меньше уставал. А вообще, она могла представать кем угодно – мужчиной, женщиной или ребёнком. Хрупкость и нежность в любой момент могли смениться могучей статью рослого воина или, как сейчас, тощей фигурой безобидного школяра. Не менялся только взгляд, сияющий бледным золотом.
– Ах да, точно, – кивнула я, снова повернувшись к Махди. – Совсем вылетело из головы, слишком уж удивительно было, что Шазад тогда не вбила тебе зубы в глотку.
– Ты уже закончила? – Махди скривился, будто отведал лимона. – Или наше освобождение на сегодня отменяется?
– Ладно уж…
Я отступила на шаг, поднимая руку. Песок снова вытянулся в жёсткий хлыст, напитываясь моей силой. Удар, и замок распался на куски.
– Ну наконец-то, – раздражённо процедил Махди, словно нерасторопной служанке. Он хотел протиснуться в дверь, но я остановила его жестом. – Что ещё?
Моя рука зажала ему рот. Я замерла, прислушиваясь, и гнев на его лице сменился страхом. Шаги на лестнице!
– Доболталась? – язвительно прошипел он.
– В другой раз вообще не стану тебя спасать, – проворчала я, заталкивая его назад в камеру и лихорадочно соображая, как нам выбраться живыми.
Имин я остановить не успела – да и не смогла бы. Она выскочила из камеры, на ходу сбрасывая облик хилого школяра и вырастая на две головы. Рубашка, прежде висевшая мешком, лопалась по швам на могучих плечах. С такой Имин мало кому захотелось бы встретиться в тёмном переулке.
Солнце уже село, в коридоре царил мрак. На верхних ступеньках блеснула лампа в чьей-то руке.
Не теряя ни секунды, я кинулась вперёд и прижалась к стене в углу у основания лестницы. Имин поспешила занять место напротив. Мы ждали, прислушиваясь к шагам, которые делались всё громче. Свет лампы плясал по каменным стенам. Судя по звуку, четыре пары ног… или пять. Много. Опять же с револьверами. Однако идти стражники могли только гуськом, что давало нам преимущество.
Шазад учила, что в драке с тем, кто сильнее, важен первый удар, и желательно, чтобы он стал и последним. Тюремщики удара не ждали.
Девочка в зелёном халате стояла, схватившись за решётку своей камеры, и смотрела во все глаза. Я прижала палец к губам, и она понятливо кивнула. «Отлично». Дети пустыни учатся выживать с самого рождения.
Едва первый стражник поравнялся со мной, я ударила его сжатым песком в висок. Пошатнувшись, он врезался головой в прутья решётки, и девочка испуганно отскочила вглубь камеры. В тот же миг могучие лапищи Имин подхватили идущего следом и впечатали в стену. Закатившиеся глаза солдата были последним, что я видела: лампа выпала из его руки и погасла. Наступила полная тьма.
Грохот выстрела, хор испуганных воплей. В одной из камер слышались отчаянные слова молитвы. Я прошипела ругательство и вновь прижалась к стене, чтобы не попасть под пулю, пущенную наугад. Оставшиеся на ногах стражники тоже ничего не видели, но случайно задеть сидящих в камерах не боялись.
Ещё выстрел, и на этот раз – крик боли следом. Я ощутила панику. Мне давно уже не приходилось драться в одиночку. Будь на моём месте Шазад, уж она бы что-нибудь точно придумала. Куда бить, чтобы не задеть Имин или девочку в соседней камере? «Свет, нужен свет!»
И тут, словно по моей просьбе, в тюремном коридоре взошло солнце.
Ослепительная вспышка заставила зажмуриться. Часто моргая, я пыталась что-нибудь разглядеть, но глаза не могли приспособиться сразу. С колотящимся сердцем я ощущала себя слепой и беспомощной перед вооружёнными врагами. Наконец зрение стало проясняться. Картина возникала словно бы по частям: двое стражников лежат без чувств на полу… ещё трое с револьверами в руках протирают глаза… Имин у стены зажимает окровавленное плечо… А девочка в зелёном по ту сторону железной решётки держит перед собой в ладонях крошечное солнышко размером с кулак.
От ослепительного света, падающего снизу, лицо казалось старше, и теперь стало видно, что огромные глаза малышки тоже неестественного цвета, как у меня или Имин, и похожи на тлеющие угли костра.
Передо мной стояла ещё одна демджи.
Глава 4
Подумать о новой союзнице можно было и потом, а пока – срочно воспользоваться её чудесным даром. Револьверы уже поворачивались в мою сторону, но удар песчаного вихря выбил их из рук. Один солдат пошатнулся и тут же попал в могучие объятия Имин. Я услышала тошнотворный хруст свёрнутой шеи. Другой кинулся на меня с ножом. Расщепив песок надвое, я отбросила его руку новым вихрем, а остальное вновь обратила в хлыст и стегнула по лицу, оставив длинную кровавую рану.
Имин уже успела подобрать выроненный револьвер. Стреляла она хуже меня, но в узком коридоре это не имело значения. На всякий случай я пригнулась. Грохот выстрела прокатился по каменным стенам, вызывая новые крики ужаса из камер. Затем настала тишина. Мы остались живы, а тюремщикам не повезло.
Махди показался из камеры, с опаской озираясь. Скривился, бросив взгляд на трупы. «Ох уж эти интеллигенты – мечтают переделать мир, надеясь при этом обойтись без крови!»
Не обращая внимания на хлюпика, я повернулась к решётке, за которой стояла маленькая демджи в зелёном халате. Крошечное солнце всё ещё светилось в её ладонях, огромные тревожно-алые глаза уставились на меня.
– Значит, ты… – начала я, торопливо сбив замок, но девочка проворно распахнула решётку и кинулась в другой конец коридора.
– Самира! – позвала она, наклонившись к решётке, но не касаясь железных прутьев.
Мне в её возрасте про железо и демджи никто не рассказывал. Я прислонилась к стене. Схватка закончилась, наваливалась усталость.
– Раная!
Другая узница бросилась к решётке и опустилась на колени, глядя девочке в лицо. Когда-то красивая, но теперь, после тюрьмы, измождённая, с осунувшимся лицом и запавшими глазами. Никаких признаков демджи, человек как человек. Не старше меня, в матери девочке не годится. Сестра?
Она потянулась сквозь решётку и погладила малышку по щеке.
– Ты как?
Юная демджи обернулась ко мне с сердитой гримасой.
– Выпусти её! – Не просьба, а приказ, отданный привычным тоном.
– А тебя не учили говорить «пожалуйста», девочка? – не сдержалась я, хоть здесь было и не место для воспитательных уроков, да и учитель из меня неважный.
Раная сверлила меня взглядом. На других он наверняка действовал. Даже мне, привыкшей к демджи, стало не по себе от этих огненно-алых глаз. По легендам, такой взгляд был у злобного Адиля Завоевателя. Девочка привыкла всегда добиваться своего, но я не из тех, кто привык подчиняться, а потому спокойно ждала, перебирая в пальцах послушные песчинки.
– Выпусти её, пожалуйста, – пробормотала она наконец и тут же топнула ногой. – Сейчас же!
«Ну что ж, хоть попыталась», – подумала я, со вздохом отлепившись от стены.
– Отойди! – Я тоже умею командовать.
Едва замок успел упасть, Раная кинулась к девушке и крепко обняла её, вцепившись в грязный халат одной рукой, а другой – продолжая сжимать сияющий шар.
Магический солнечный свет озарил дальние уголки камеры, и я смогла разглядеть других узников – около дюжины, только женщины и девушки. Они лежали вповалку в страшной тесноте, но уже поднимались на ноги и проталкивались к выходу, отчаянно стремясь на волю, а Имин с Махди старались поддерживать порядок.
В остальных камерах было то же самое. Из мрака смотрели лица, прижатые к решёткам, в глазах светились страх и надежда. На одном из убитых тюремщиков нашлась связка ключей, и мы стали отпирать другие камеры – это было всё же легче, чем разбивать замки. Узницы толпились в коридоре: кто-то обнимал родных, кто-то просто стоял, затравленно озираясь по сторонам.
– А где же мужчины? – спросила я Самиру, когда та наконец выпустила из объятий юную демджи. Спросила, хотя уже знала ответ.
– Они были опаснее нас, – потупилась девушка. – Так сказал Малик, когда… – Она умолкла и зажмурилась, словно пыталась вытеснить из памяти картину массового убийства. – И потом, за них не выручишь денег.
Я встретила её многозначительный взгляд, брошенный поверх головы Ранаи, и до меня не сразу дошло, что все женщины в тюремных камерах – молодые. В последнее время участились слухи о работорговцах, наживавшихся на войне. Девушек похищали из нашей части пустыни и продавали солдатам, которые истосковались по женскому телу, и богачам в Измане. А у демджи была своя особая ценность.
– Раная… – Перед глазами вдруг всплыл образ той женщины в куфии с синими цветами, которая спрашивала, не одна ли я из них. Её интерес теперь стал понятен. – Раная, твоя мать тревожится о тебе.
Всё так же прижимаясь к груди Самиры, девочка окинула меня презрительным взглядом.
– Почему же тогда она не пришла спасти меня?
– Раная! – с укором прошипела старшая. Похоже, не одна я пыталась научить юную демджи хорошим манерам.
Самира тяжело оперлась на дверь камеры, и я подала ей руку, помогая подняться на ноги. Девочка продолжала цепляться за полу её грязного халата, отчего двигаться было ещё труднее.
– Прости её, – вздохнула Самира, указывая глазами на Ранаю. – Тот же резкий северный выговор, что у Шазад, но чуть мягче. – Ей не часто приходилось общаться с незнакомцами.
– Она твоя сестра?
– Как бы да. – Девушка погладила малышку по голове. – Мой отец – эмир Сарамотая… был. Теперь он умер. – За спокойным сухим тоном пряталась боль, и я понимала, каково наблюдать смерть родителей. – Раная родилась от дворцовой прислуги, и когда её мать поняла, что ребёнок… особенный, то упросила отца скрыть это от галанов. – Самира бросила на меня проницательный взгляд. Для большинства я могла сойти за обычного человека, но тех, кто достаточно имел дело с демджи, мои синие глаза обмануть не могли, как и случилось при первом знакомстве с Жинем. – Думаю, ты понимаешь почему.
Самой мне просто повезло. Шестнадцать лет прожила в пустыне, захваченной галанами, и никто меня не разоблачил. Ранае с её огненными глазами такое не удалось бы, а для чужеземцев любой отличающийся от людей был монстром ничуть не лучше гуля или нетопыря. Девочку убили бы, как только заметили.
Самира снова нежно провела рукой по волосам малышки демджи, как, наверное, множество раз до того, укладывая спать.
– Когда мы увидели… это, – продолжала она, кивая на солнечный шар в руке Ранаи, – отец сказал, что на землю вернулась принцесса Хава.
Легенда о принцессе-волшебнице была одной из моих любимых. На заре человечества, когда Разрушительница ещё сеяла страх повсюду, у самого первого султана в Измане родилась дочь Хава. Голос её был столь прекрасен, что те, кто его слышал, падали на колени в благоговении. В конце концов пение девушки привлекло страшного гуля, который принял облик одного из слуг. Он вырвал у неё глаза, но Хава вскрикнула от боли, и, прежде чем гуль успел забрать и язык, на помощь пришёл герой Аталла, который обманул гуля и вернул принцессе зрение. При виде спасителя сердце замерло у неё в груди, она почувствовала себя так, будто умирает. Смотреть на Аталлу было мучительно, и Хава отослала его, но от этого стало ещё больнее. Так к смертным впервые пришла любовь.
Однажды до Измана дошли вести, что гули осаждают большой город на другой стороне пустыни, а среди его защитников – Аталла. Каждую ночь враги разрушали городские укрепления, и наутро, когда рассвет прогонял чудовищ, горожанам приходилось возводить их заново. Так продолжалось день за днём, и силы людей уже иссякали. Аталла был почти обречён.
Услыхав об этом, принцесса Хава вышла за стены Измана в пустыню и принялась плакать так горько, что буракки, бессмертный конь из песка и ветра, сжалился над девушкой и явился на помощь. Верхом на буракки она пересекла пески: она скакала и пела, а солнце не уходило, прислушиваясь к ней. Когда же она достигла города вместе с солнцем, гули в страхе попрятались. Ночь не наступала затем целых сто дней, и люди успели возвести мощные, неприступные стены, за которыми они были в безопасности. И там, в городе, Хава вышла замуж за своего любимого Аталлу.
Каждую ночь она стояла на стене, провожая его на битву, а на рассвете встречала. Ещё сто ночей Аталла сражался с гулями, обороняя город, и ни один вражеский коготь даже не поцарапал его. Однако на сто первую ночь случайная стрела долетела до вершины стены и вонзилась в грудь принцессы.
Когда Аталла увидел, что возлюбленная умерла, сердце его остановилось от горя, и набежавшие гули разорвали героя. Солнце вспыхнуло посреди тьмы, оплакивая влюблённых и обращая их врагов во прах. Город был спасён и с тех пор стал называться Сарамотай, что на самом первом языке людей означало «смерть принцессы».
«Может, какой-нибудь джинн нарочно подарил дочери, рождённой за этими стенами, ту же самую способность, что у Хавы? Да нет, та вроде бы была обычным человеком. По крайней мере, так утверждала легенда. В старых сказках даже простые люди обладают чудесными умениями. А может, настоящая Хава и в самом деле не принцесса, а одна из нас, демджи? Стала же красавица Далила в рассказах о султимских состязаниях страшным чудищем с рогами. А Синеглазый Бандит вообще поменял пол!»
– После битвы у Фахали мы успокоились… – Самира крепче прижала к себе девочку. – Но оказалось, что за демджи охотятся не только чужеземцы. – В песках многие верили, что части тела демджи лечат все болезни. Золотокожая Хала, единокровная сестра золотоглазой Имин, потеряла так два пальца, которые отрезали и продали, наверное, чтобы избавить какого-нибудь богача от боли в желудке. – Говорят, даже сам султан ищет…
– Мы знаем, – мрачно кивнула я.
