– Знаешь, Лора, такое ощущение, что ты пересказываешь сон. Давай сначала – что произошло?
И я рассказываю всё с самого начала, но не могу отделаться от мысли о папе, о том, что у него был такой же знак, знак во́рона. Знак, которого не оказалось в папиной книге.
Куда он исчез?
– Как ты думаешь, Верити, они ведь всё сделали правильно? – Рассказ окончен. В моём голосе прорываются умоляющие нотки. – Они должны были так поступить. Тот человек украл чью-то кожу, чью-то загробную жизнь. Мэр Лонгсайт сказал, что это давняя традиция – ставить знаки преступникам…
Верити берёт со стола какой-то учебник, листает до главы «Знаки и наказания».
– Вот здесь, смотри. Мы проходили наказания, и я повторяла эту тему как раз на прошлой неделе.
Верити читает вслух:
– «Знаки могут быть использованы для регистрации преступлений. Знаки наказаний наносит чернильщик, состоящий на государственной службе. Эти знаки служат для записи преступлений и разного рода проступков и будут учтены при вынесении заключительного решения на церемонии взвешивания души…»
– Но всё было не так, – прерываю я подругу. – Ему нанесли не просто полоску на левую руку, а знак во́рона – я никогда ничего подобного не видела. Знак во́рона ставят забытым…
– Знаю, сейчас будет как раз про это. – Бросив на меня притворно-раздражённый взгляд, Верити продолжает:
– «В самых серьёзных случаях преступника могут отметить знаком Забвения. К знаку Забвения в прошлом прибегали очень редко, поскольку это наказание необратимо. В последние годы практика нанесения знака Забвения сошла на нет, однако история хранит прецеденты такого наказания». Вот так, – заключает Верити. – Видимо, мэр Лонгсайт решил, что преступление действительно очень серьёзное.
Слушая Верити, которая пытается найти решение любой проблемы, невозможно удержаться от улыбки. Если написано в учебнике, значит, верно.
– Но мэр сказал, что теперь публичные нанесения знаков будут проводить чаще.
Пожав плечами, Верити захлопывает книгу. Слёзы я вытерла, но голос ещё дрожит. Как бы опять не расплакаться от какой-нибудь мелочи. Быть бы похожей на Верити, всегда уверенной, что всё идёт правильно и как полагается. Но где-то в глубине души грызёт червячок сомнения, что так наказывать не очень-то справедливо. Зеваю, и меня охватывает дрожь.
– Да что с тобой, Лора? До сих пор плохо спишь?
В ответ я лишь качаю головой.
– Ты совсем измучилась. Ложись поспи у меня, потом поговорим. Я разбужу тебя через час.
Верити бережно укладывает меня на мягкую постель. Пытаюсь отказаться, но кровать под тяжёлым лоскутным покрывалом, которое мама Верити сшила из детских одёжек дочери, манит непреодолимо. Говорят, любые решения легче принимать на свежую голову.
Мне снится, что я совсем крошечная и прячусь в чьей-то голове. Глаза – окна, а рот – дверь. Ко мне кто-то рвётся. Я слышу шелест крыльев и вижу чёрный клюв, проглядывающий сквозь ряд зубов.
– Леора, ты не спишь? – Саймон, отец Верити, стоит в дверях с подносом. – Принёс тебе поесть. Ты, наверное, не обедала.
Он ставит поднос на тумбочку возле кровати.
Саймон всегда был очень добр ко мне и стал ещё добрее после смерти папы. Отец Верити высокого роста, с кожей тёмно-коричневого оттенка, в завитках чёрных волос и бороды проглядывает седина. Его кожа покрыта изображениями человеческих лиц, и когда я достаточно близко, то могу прочесть его настроение – рисунки хмурятся мне или улыбаются. Сегодня ничего не читается: светло-синий медицинский костюм, какие носят в больнице специалисты по болезням кожи, скрывает все знаки. Саймон – хирург. Верити говорит, что он исследует что-то очень сложное и важное о заживлении кожи.
– Не торопись, просыпайся потихоньку, – говорит он, направляясь к двери, но вдруг останавливается. – Скажи-ка, Софи знает, что ты у нас? Не надо бы её волновать.
Мама. Сердце пропускает удар. Она давным-давно ждёт меня дома. Как бы я хотела не просыпаться и отложить встречу с ней, но странный сон и запах поджаренного хлеба уже разбудили меня окончательно.
Вернувшись к реальности, жую тост и спускаюсь на кухню, где Верити разговаривает с отцом. Себ, брат Верити, ещё на работе. Он старше нас лет на пять, но в детстве мы всегда играли вместе. В игре «во взрослых» Себу доставалась роль «папы», потом, когда мы воображали себя дизайнерами модной одежды, он был манекенщиком. Не знаю, что случилось с Себом, почему он немного не такой, как все. Верити говорит, что это «отставание в развитии», а её родители называют Себа «особенным». Иногда сложно разобрать его речь, и ему пришлось потрудиться, чтобы в чём-то догнать нас с Верити. Как-то раз я сказала, что мне жаль Себа, а Верити тут же стукнула меня по руке и потребовала:
– Посмотри на него. Внимательно посмотри. Почему его нужно жалеть? Разве он не такой же живой человек, как мы с тобой?
Удивлённая (у Верити тяжёлая рука!), я покаянно замотала головой.
– Ну и нечего тут, – продолжила подруга, блестя глазами. – Ему не жаль, и мне не жаль, что он такой, какой есть. И не смей его жалеть.
Сказала как отрезала.
У Себа есть профессия. Он выучился на пекаря и уже три года трудится в пекарне по соседству. Там его все любят: он вежлив с покупателями и не отлынивает от работы. Себ делает самые вкусные на свете пирожные с заварным кремом – пальчики оближешь!
Больше всего в доме Верити мне нравится кухня. Здесь всегда тепло и уютно. Стены выложены бордовой плиткой, а мебель – из тёмного дерева. Не сказать, что кругом беспорядок, но на полках груды всякой всячины, что-то висит на крючках, какие-то картинки в деревянных рамках, и среди этого аккуратного хаоса очень приятно посидеть и отдохнуть. Верити обнимает меня за плечи, и мы стоим так некоторое время.
– Да, папа, хочу тебя спросить… Леора кое-что видела сегодня – публичное нанесение знака на площади. Ты ничего об этом не слышал?
Саймон отрывается от кипы газет, которые он складывал в стопку, его руки замирают в воздухе.
– Да, я что-то слышал.
– Мэр Лонгсайт был на площади, а какого-то человека отметили знаком Забвения. – Последнее слово Верити взволнованно шепчет, словно ругательство, которое решилась в конце концов произнести вслух. – Это был знак во́рона. Ведь так, Лора?
Я согласно киваю.
– Как старомодно! – беспечно отвечает Саймон. Он поворачивается к плите и включает под кастрюлей газовую горелку. Кажется, разговор окончен, но Верити не отстаёт.
– Такие церемонии всегда проводят на площади? Почему же я никогда не видела ничего подобного?
Саймон со вздохом убавляет газ и поворачивается к нам, облокачиваясь на гладкий гранитный стол. Потирает щёку, ещё больше взлохмачивая бороду, и произносит:
– Если кого-то объявляют забытым, то делают это на площади. Давно такого не было. Я уж и не помню, какие там правила. А некоторые, между прочим, должны бы и сами об этом знать, если собираются работать в правительстве.
Саймон подмигивает Верити, и она недовольно закатывает глаза, а потом говорит уже спокойнее:
– Папа, а кого-нибудь из твоих знакомых объявляли забытым?
Саймон помешивает содержимое кастрюли, и по кухне разливается умиротворяющий аромат куриного рагу. Он долго молчит, словно передумал отвечать, но потом всё-таки произносит:
– Да, я знал такого человека. Мне было очень тяжело это пережить, дорогая.
Саймон поднимает голову, и я с изумлением вижу, что его глаза блестят от сдерживаемых слёз. Неужели он говорит о папе?
– Давайте сменим тему, девочки. Не стоит бередить старые раны. Леора, ты останешься с нами поужинать?
Мне очень хочется ответить «да» и не возвращаться домой, но я знаю, что так нельзя.
– Спасибо за приглашение, но мне пора. Мама будет волноваться.
– Передай Софи привет и скажи, что пришло время выбраться куда-нибудь развеяться. Мы с Джулией сверим графики дежурств и найдём свободный вечер.
Я киваю и прощаюсь с хозяевами. Хорошо, что о маме есть кому позаботиться.
Верити провожает меня до двери.
– С тобой точно всё в порядке?
– Да, конечно, не беспокойся.
Я улыбаюсь и стараюсь выглядеть как обычно, но, боюсь, вид у меня не самый радостный.
– Ладно. Так я зайду к тебе завтра? Можем готовиться к экзаменам вместе, если хочешь.
– Спасибо, было бы здорово. Я так отстала по всем предметам, что даже не смешно. И вот что, Верити, извини, что я так расхныкалась у тебя. Не знаю, что на меня нашло.
Верити обнимает меня на прощание, и я отправляюсь домой.
Глава пятая
Дома я застаю маму на кухне, за ужином. Плохой знак, мама всегда, и особенно после смерти папы, настаивала, чтобы по вечерам мы садились за стол вместе. Так полезнее для взаимоотношений в семье, или для пищеварения, или для чего-то ещё, не помню. Я вхожу, но мама продолжает есть, будто бы не замечая меня. Так она намекает – уж куда прозрачнее! – что я провинилась. Лучше бы накричала, но она всегда такая сдержанная, такая осторожная. У неё даже эмоции как будто аккуратно упакованы.
По дороге от Верити я решила, что не буду спрашивать маму о папе и знаке во́рона. Пока рано. Боюсь, просто не смогу этого выговорить.
И ещё подсознательно хочется, чтобы мама сама рассказала мне всю правду о папе.
– Прости, пожалуйста, я опоздала к ужину, – решаюсь произнести я, вешая одежду на крючок у двери. – Зашла к Верити, и мы заболтались.
Мама откладывает вилку и отпивает глоток воды.
– Дорогая моя, ты же знаешь, как я волнуюсь, – отвечает она с неприступным видом. Не знаю, беспокоилась ли она, скорее всего, просто сердится. Пытаюсь нацепить на лицо самое покаянное выражение, но разжалобить маму не получается. – Ты могла бы оставить записку…
– Я всё понимаю, пожалуйста, извини. – Дотрагиваюсь до маминого плеча, она оборачивается и смотрит на меня. – Я больше так не буду. Честное слово.
В мой четырнадцатый день рождения мама объявила, что я заслуживаю большей свободы. С тех пор, если я заранее сообщаю, где я, с кем, что делаю, когда вернусь и во что одета (на случай, если потеряюсь и придётся обращаться в полицию), то могу не приходить домой, пока на улицах не зажгут фонари. Ничего себе – свобода! Конечно, мама заботится обо мне, и я знаю, что теперь, когда папы больше нет, она волнуется ещё сильнее, но если бы только она могла доверять мне хоть чуточку больше!
Мама вздыхает и вытирает губы салфеткой. Иногда у меня такое чувство, будто она навсегда смирилась, что из меня не выйдет ничего путного. Она словно предпочитает замечать мои ошибки, вместо того чтобы приложить капельку усилий и разглядеть успехи. Мама расчёсывает мне волосы на косой пробор, чего я обычно терпеть не могу, но сейчас не обращаю на это внимания.
– Ветчина в духовке, наверное, еще не остыла, – говорит мама, возвращаясь к ужину.
Кажется, на этот раз меня простили. Зря я так несправедлива к маме. Осторожно, прихватив полотенцем, вынимаю из духовки горячий противень. Перекладываю на тарелку два ломтика ветчины, едва не обжигая пальцы. Зачерпываю из кастрюльки на плите картофельного пюре и сажусь за стол. Мама не смотрит на меня – покончив с ужином, читает книгу.
Вот что я сделаю. Устрою ей проверку.
Беру с буфета лист бумаги и кладу рядом с тарелкой. Вилка в левой руке, карандаш в правой, ем и делаю набросок.
– Дорогая моя, неужели обязательно всегда рисовать за едой?
Мама так острит. Это наша дежурная семейная шутка: мама за столом всегда читает, я всегда рисую, а папа всегда порицал нас за необщительность. Но сегодня получается не смешно.
– Скоро экзамены, мне надо готовиться.
Теперь мама смотрит на рисунок, и росчерки моего карандаша становятся чётче, я затушёвываю птичье крыло. Мама опускает книгу на колени и вглядывается в мой эскиз.
– Сегодня на площади проводили церемонию нанесения знака, – говорю я, не отрывая глаз от бумаги.
– Да, я слышала. – У мамы спокойный голос, может быть чуть громче обычного. – У нас на чтениях только об этом и говорили. Я никогда не видела такой церемонии, даже не знала, что их всё ещё проводят. – Слышу шелест страниц, но, когда отрываю глаза от наброска, вижу, что мама смотрит на меня. – Много ли народу собралось на площади?
– Да, много. – Поворачиваю рисунок, чтобы тщательнее прорисовать клюв. Знаю, мама не сводит с меня глаз. – Тому человеку нанесли вот такой знак. – Придвигаю рисунок поближе к маме. Неужели она вздрогнула или мне показалось? – Это знак Забвения. Ужас, правда?
Ну же, мама, расскажи мне всё как есть.
Она изучает рисунок, избегая смотреть мне в глаза.
– Ты станешь великолепной чернильщицей, звёздочка моя, – говорит мама, возвращая мне листок. – Однако надеюсь, что такие знаки тебе наносить не придётся.
В надежде услышать хоть что-нибудь интересное от мамы, заставляю себя продолжить рисунок, ярче выделяю перья.
– Если хочешь, можем в следующий раз пойти вместе. А кого отметили этим знаком? Ты его узнала? – спрашивает мама, поднимаясь отнести тарелку в раковину.
– Нет, никогда его не видела. Но преступление он совершил ужасное – украл лоскут чьей-то кожи!
Я не отрываю от мамы глаз, и мне кажется, что она на мгновение замирает посреди кухни.
Перевожу взгляд обратно на птицу – ворон смотрит на меня мёртвым глазом. Скатываю лист бумаги в шарик и отодвигаюсь от стола. Вставая, натыкаюсь взглядом на мамину книгу. Это сборник сказок, раскрытый посередине, на истории о Белой Ведьме. Пока мама моет посуду, забираю книгу наверх, чтобы перечитать знакомую с детства сказку. Папа часто читал мне эти истории, ещё долго после того, как я заявила, что вышла из детского возраста.
Глава шестая
Сёстры
Давным-давно жила на свете девушка, столь же добрая, сколь и прекрасная. Красоты она была необыкновенной: волосы словно золото, а губы будто рубины. Голос её звенел, точно смех тысячи ангелов, а глаза сияли, как звёзды в небесах. Жила она в лесу, в маленькой хижине, и жители соседнего городка приходили к ней в гости – полюбоваться её прелестным личиком. Слава о девушке разнеслась далеко, и имя её – Мория – стало известно по всей земле.
Была у Мории сестра-близнец. У сестры не было ни золотистых волос, ни рубиново-алых губ, и голос её не звучал, как смех тысячи ангелов, а глаза не сияли подобно звёздам небесным. В городе о ней говорили неохотно, не могли даже вспомнить её лица, только хмурились: «Ах да. Та, другая сестра…» Встречи с ней оставляли лишь чувство смутной тревоги. Все знали, что она не похожа на свою добрую и прекрасную сестру, и называли её «невидимкой», потому что не могли запомнить её имени.
А ещё у сестёр был отец – дровосек. Из срубленных им деревьев выстроили лесной домик, где он жил с дочерьми, и сделали кровать, на которой он спал и на которой вскоре должен был умереть.
Однако отец девушек был не только дровосеком. При рождении ему досталось два волшебных подарка. Первый – предсмертное желание дровосека непременно сбудется, а второй – удивительная способность рассказывать истории, которые всегда хотелось дослушать до конца. Нити сказок дровосека сплетались в полотна прекраснее изысканных гобеленов. Слушая его, мужчины рыдали, а женщины влюблялись в рассказчика. Его сказки разбивали сердца и лечили израненные души. Люди приходили в домик дровосека взглянуть на его прекрасную дочь, но оставались послушать необыкновенные истории.
Каждый день он рассказывал новую сказку, и каждый день дочь-невидимка записывала её в книгу. Но пришло время, когда истории стали короче, а голос рассказчика ослабел. Наступил и день, когда дровосек перестал рассказывать сказки и не смог подняться с кровати.
Дровосек прожил хорошую жизнь. Он был добрым супругом и прекрасным отцом. Об одном лишь жалел он: столько всего рассказал о других, а о себе ничего не поведал. И в безмолвии на смертном ложе горевал он о днях, когда рассказывал о королях и бесах, о феях и леших. Разве имела значение его собственная жизнь, если память о ней навсегда скроется с ним в могиле? Голос его ослаб, истекали последние отпущенные ему минуты, и никому не мог дровосек поведать свою историю.
В последний вечер дровосека дочери присели у его постели.
– Ах, отец, – сказала одна из них, – если бы только ты мог жить!
Но дровосек покачал головой, и дочери его заплакали горючими слезами.
– Ах, отец, если смерть твоя близка, – спросила одна из девушек. – Хватит ли у тебя силы поведать нам твоё последнее желание?
Ибо знали они, что последнее желание отца непременно исполнится, и надеялись, что он пожелает что-нибудь хорошее.
Дочери подали отцу воды. Сделав глоток, он вгляделся в их лица. Сил у дровосека осталось лишь на несколько слов. Он знал, что пожелать и знал, что его последнее желание исполнится.
– Слушайте меня, – тихо произнёс дровосек. – Пусть ваши истории запомнят. Пусть истории ваших жизней пойдут с вами повсюду, пусть люди запомнят вас навсегда, девочки мои. Это моё последнее желание. – И глубоко вздохнув, он умер.
Дочери дровосека горько заплакали. Вскоре их отца похоронили, погоревали о нём и оплакали. Но прошло немного времени. Имя его произносили редко, и дровосека забыли. Случилось так, как он и предполагал. История его жизни никогда не была рассказана.
Шёл однажды по лесу принц. Он набрёл на домик сестёр и постучал в дверь, околдованный красотой лесного жилища. Дверь открыла Мория, та, что была столь же прекрасна, сколь и добра, и принц сразу же полюбил её. На другой день он увёз Морию во дворец и женился на ней, и все в королевстве восхищались юной принцессой.
Проснувшись наутро после свадьбы, девушка смущённо улыбнулась супругу. Он взял её за руку и ахнул от изумления, увидев на коже жены рисунок. Это была картина их свадьбы. Мория мыла и мыла руку, но оттереть рисунок не смогла. Мория рассказала принцу о последнем желании отца, и молодые догадались, что так исполняются его последние слова. Вскоре принц с женой привыкли к рисунку и улыбались, глядя на него и вспоминая счастливый день своей свадьбы.
С каждым необычным и важным происшествием в жизни на коже Мории появлялись особые знаки. События отображались навсегда, и знаки эти могли увидеть все (если, конечно, знали, куда смотреть). С исполнением предсказания дровосека в королевство принца пришло процветание. Сначала люди пугались при виде правительницы, чья кожа была покрыта будто бы вытатуированными рисунками. Они боялись, что это злая волшебница, околдовавшая принца. Но когда принц поведал подданным о последнем желании дровосека, когда они увидели благополучие, которое принесла им принцесса, то успокоились. При новой правительнице подданные жили в мире и довольстве, как никогда раньше. Урожаи были обильными, королевство богатело и становилось всё могущественнее. Дочь дровосека все любили, ведь она принесла людям счастье и удачу.
Когда юная принцесса поняла, что скоро станет матерью, она попросила у мужа позволения навестить сестру, с которой не виделась со дня свадьбы.
– Хочу посмотреть, какие истории расскажут мне её рисунки, – сказала Мория. Она помнила, что последнее желание отца касалось обеих дочерей.
Принц дал жене лошадей и охрану, и Мория отправилась в дорогу, к лесному домику, деревья для которой срубил её отец.
Родной дом зарос плющом, а в саду царили сорняки и чертополох. Во́роны свили гнёзда на деревьях вокруг хижины, и приветствовали Морию резкими криками. Она постучала в дверь и страшно удивилась при виде сестры. За время разлуки девушка стала ещё бледнее и походила на привидение. Она исхудала и стала совсем некрасивой. Копна перепутанных волос на голове словно колючие кусты в саду, а глаза – тёмные, как грозовое небо.
Сёстры обнялись и заговорили, вспоминая то, что случилось с каждой из них за прошедшие годы. Принцесса разожгла в очаге огонь, и, когда в домике потеплело, сбросила плащ. Сестра в изумлении воззрилась на покрытую рисунками кожу златоволосой красавицы. Мория показала каждый знак и рассказала его смысл. Поняв, что рисунки появились только у неё, принцесса печально вздохнула.
– Я думала, с тобой случится нечто подобное. Ведь последнее желание отца было о нас обеих. Очень странно! – нахмурившись, произнесла Мория.
– У меня обыкновенная жизнь. Нет ни мужа, ни богатств, ни дворцовой роскоши. Быть может, моя кожа пуста, потому что такова моя жизнь, – тихо ответила сестра-невидимка.
Принцесса провела в лесном домике весь день, а ночью уехала во дворец. Однако её не покидало беспокойство о сестре, чья кожа оставалась пустой. Вскоре первые движения малыша в утробе отвлекли принцессу от тяжёлых мыслей, и она перестала думать о сестре и о неисполнившемся последнем желании отца.
Приближался день рождения малыша, но принц и принцесса были удручены известиями из дальнего уголка королевства. Всюду на землях принца наступило благоденствие, сады цвели, подданные радовались, и только в один уголок не проникало благословение принцессы.
Мория с горечью узнала, что процветание обходит стороной её родной город.
Гонцы приносили вести о пропавшем урожае, о болезнях скота, бесплодных женщинах и страхе горожан. На городке лежало проклятие.
Когда младенец королевской крови появился на свет, принц и принцесса узнали об источнике бедствий.
Отпраздновать рождение наследницы королевства собрались родственники, друзья августейшей фамилии и знатные вельможи. Гости восхищались малышкой и новым знаком на коже Мории, который появился в минуту рождения ребёнка. Они изумлённо ахали и всплёскивали руками, увидев знак рождения и на коже крошки – она родилась с первой своей меткой, собственным именем. Благословение дровосека коснулось и дочери принцессы.
Однако кое о ком они позабыли. Ближе к вечеру, перед самым закатом, на дворец внезапно опустилась тьма. По залу с воем пронёсся ветер, огоньки свечей затрепетали и потухли. Гости задрожали, прижимаясь друг к другу. В мрачных сумерках ничего было не разглядеть. Все услышали, как открылась дверь, и ощутили прикосновение ледяного ветра, вдохнули запах лесного мха, тумана, сырости и дикого плюща. Капли вина, не высохшие на губах, стали горькими, как кровь. А потом они увидели женщину-призрак, которая прокладывала путь сквозь толпу, поглаживая перепуганные лица костлявыми пальцами, посмеиваясь над беспомощностью застывших в ужасе гостей.
Мория не пригласила сестру на праздник, но та всё же пришла. Приблизившись к колыбельке, где спала малышка, гостья преподнесла подарок – она предрекла девочке несчастья и тревоги, борьбу с судьбой и вечный проигрыш и раннюю смерть. Малышка умрёт прежде, чем станет взрослой, – таков был приговор.
А потом, подобно тому, как с приходом весны тает снег, сестра принцессы исчезла, оставив в детской кроватке чёрное вороново перо.
Дворец огласился отчаянными стонами Мории, их перекрывали исступлённые приказы принца:
– Схватить! Задержать ведьму!
Прошли дни, недели и месяцы, но сестру принцессы так и не нашли. По королевству бродили разные слухи, пока не просочились во дворец, наполнив его ужасом. Сестра долгие годы травила землю – воровала чужие секреты и разбивала семьи, пугала детей, рассказывая им лживые небылицы о родителях, лишая сна, насылала порчу на коров, чтобы у них скисало молоко. Дальний уголок королевства попал под власть её коварства. Вердикт судей был ясен: белокожая сестра Мории, сестра-невидимка, – ведьма. Никаких сомнений. Потому-то последнее желание отца и не подействовало, на её коже не появились рисунки, а сердце осталось холодным. Она уже давно бросилась в пучину могущественной тёмной магии. Был оглашён королевский указ: Белую ведьму изгнать из страны! Город, опустошённый ведьмиными заклятиями, отрезали от королевства. Построили высокие стены. И в королевской крепости началась спокойная жизнь, пустую женщину, Белую ведьму, изгнали из королевства. Никто и не видел её с тех пор, как она наложила заклятье на дочь Мории во дворце. Остались лишь слухи о привидениях в лесу дровосека.
И королевство вновь расцвело. Земли были благословенны, и люди счастливы. Принц и прекрасная принцесса правили мудро и справедливо.
Принцесса Мория прожила долгую и счастливую жизнь, история которой отразилась на её коже. С тех самых пор, чтобы не нарушить мира и благоденствия, принесённого её правлением, жители королевства записывают свои истории на собственной коже. Подобно дровосеку, они понимают, что жизнь бессмысленна, если история человека уходит с ним в могилу.
Глава седьмая
Сижу в спальне, на кровати, а в голове шелестят слова старой сказки. Здесь совсем не так, как у Верити. Мне не разрешили поддаться страсти к розовому, поэтому в моей комнате стены самые обыкновенные, белого цвета. Раньше я ужасно завидовала Верити, но теперь комната мне нравится. Открываю ящик высокого комода и вытаскиваю спрятанный под блузками альбом для набросков. Все так делают – заранее обдумывают будущие рисунки на коже. Стандартные, официальные метки выбрать, конечно, нельзя. Каждый получает знак рождения с именем, точки возраста, знаки медицинских прививок, а на спине всем рисуют семейное древо. На правое предплечье наносят разноцветные линии, короткие и длинные, свидетельства наших достижений. На левую руку записывают неудачи. Должник получит узкую оранжевую линию, вор – красную, убийца – толстую чёрную черту, но таких я никогда не видела. У меня на левой руке ничего нет, а о будущих метках по выбору можно рассуждать бесконечно. Самый первый личный знак должен отразить нашу внутреннюю сущность.
Первый знак разрешается наносить в день шестнадцатилетия, но я решила подождать. Хочу всем показать, какая я на самом деле, не просто послушная мамина дочка, тихоня отличница. Но теперь даже не знаю, удастся ли мне когда-нибудь выбрать свой первый знак. Хочу, чтобы он стал особенным, самым-самым! Жду озарения, когда подходящий идеальный рисунок возникнет в моём воображении. Пусть это будет что-то прекрасное, неподвластное времени, что-то только моё.
Присаживаюсь за письменный стол и рисую нас с Верити. На рисунке Верити смеётся, волосы растрёпаны. Я умудрилась так очертить себе брови, что выгляжу сердитой, но вообще-то мне нравится. Рисую я недолго. У настольной лампы вьётся мотылёк. Не очень крупный, мне не мешает, но крылышки отбрасывают странные тени, а свет от лампы зловеще мерцает. Шелест мотылька напоминает звук, с которым рвут бумагу или хлопают крыльями птицы. Но я не выключаю свет. Я больше не люблю темноту. За последний месяц после папиного предостережения: «Берегись пустых, Леора!» – ко мне вернулись детские страхи. Звуки, которые раньше успокаивали, теперь заставляют сердце стучать громче и сильнее, забытые тревоги всё чаще приходят в кошмарах.
Задолго до моего рождения, ещё до Указа о выселении, пустые жили рядом с нами. Представить невозможно – целая толпа людей, которые по собственной воле отказываются от знаков на коже. Всё началось с одного или двух, оставивших только знак рождения и какие-то официальные метки, а потом развернулось настоящее сопротивление. Они отказывались наносить знаки детям, предпочитали заплатить штраф или отправиться в тюрьму, лишь бы не подчиняться общим законам. На улице часто можно было встретить пустых, нечитаемых людей. Мама рассказывала, что её мать помнила те времена. Никто не понимал, как можно отказаться от вечного спасения, выбрать жизнь, которая приведёт к вечному проклятию?!
Но однажды правда вышла наружу. Те, другие, хранили такие ужасные тайны, что не смели наносить их на кожу. Всё началось с мелочей: если платье шила портниха с пустой кожей, на нём расходились швы – скверная работа. Письма и посылки приходили к адресатам вскрытыми, а значит, пропало доверие к почтальону с пустой кожей. Пустой пекарь продавал заплесневелый хлеб, пустая учительница в школе учила детей лгать, пустой врач выписывал лекарства, от которых становилось только хуже. Пустые заявляли, что им не нужно наносить знаки на кожу, чтобы хранить души в чистоте. Они называли себя праведниками, добродетельными людьми. Однако их поступки говорили совсем о другом. Тщательно спланированное восстание пустых показало их истинные цели. Они жгли дома, уродовали тела, срывали кожу с мёртвых, а у живых отбирали жизнь. И после жестокого мятежа отмеченные знаками были вынуждены дать отпор. Сопротивление пустых сломили, бунтовщиков изгнали далеко за стену, обрекая на жизнь там, откуда они больше не могли нам вредить. С тех пор всё шло хорошо.
Миновало столько времени, что мы забыли все страхи. Конечно, слухи не прекращались. В школе болтали, как чей-то дядя или отец или ещё какой-то родственник собственными глазами видел в городе пустого, разгуливавшего по ночным улицам.
– Он был совсем как привидение. Его кожа светилась, он крадучись обходил дом Юингов, собирался пролезть внутрь. – Такие россказни слышались часто.
Школьные пересуды о пустых вызывали только смех, но дома, ночью, глядя на задёрнутое шторами окно, я не раз старалась убедить себя, что шорохи снаружи – всего лишь шум ветра.
– А ещё бывает, ученик не приходит в школу в понедельник и больше никогда не приходит, и никто о нём ничего не знает. Значит, до него добрались пустые.
Пересказывая подобные истории, мы визжали от сладкого ужаса, притворялись, будто просто шутим. Но по ночам, съёжившись под одеялом и страшась уснуть, я тряслась, как заяц. Сворачивалась калачиком, чтобы пустые не схватили меня за пятки, следила, чтобы ни один палец не высунулся наружу. Страшные рассказы о пустых преследовали меня, не давая покоя.
– Пустые приходят по ночам красть души. Утром на подушке родители найдут лишь пёрышко – знак, что ребёнка забрали пустые.
Мне было десять лет, когда пропала моя собака Амити. Обычно она не пряталась, надолго не убегала. Мы искали повсюду, прочёсывая окрестности день за днём, неделя за неделей. Я расклеила объявления, мы опрашивали всех знакомых и незнакомых, не встречалась ли им рыжая собака. Месяц спустя, бродя по рощице неподалёку от школы, я поскользнулась и съехала в неглубокий овраг. Там, среди листьев, я разглядела на земле ошейник Амити. Собака пропала бесследно, только к красному кожаному ремешку прилипло несколько блестящих перьев. Папа тогда велел не выдумывать чепухи, уверял, что собака ввязалась в драку, но я-то знаю: её забрали пустые. Я до сих пор скучаю по моей Амити.
Темно, ветер свистит, в раму моего окна бьются ветки деревьев. Страшные мысли всё кружатся, не желают уходить. Приказываю себе прекратить всякие глупости, давно пора повзрослеть. Но предостережения мэра Лонгсайта вспоминаются сами собой. Пустые действительно нам угрожают. Мотылёк влетел в ловушку из моих ладоней, он несколько секунд бьётся там и замирает. Приоткрываю локтем окно и выпускаю маленького летуна на волю, но серая бабочка камнем падает вниз. Она погибла, не дождавшись освобождения. Вытираю ладони о брюки. Совсем поздно. Переодевшись в пижаму, забираюсь под одеяло и закрываю глаза.
Думаю о папе, о его душе, заточённой в неизвестности в ожидании взвешивания и суда.
Думаю о Конноре, том человеке, которому поставили на площади знак, о его взгляде за мгновение до укола иглы чернильщика.
Думаю о Белой Ведьме и грозных словах предупреждения мэра Лонгсайта.
Думаю об огне правосудия, который пылает день и ночь, пылает вечно.
Лампа всё горит. Наконец я проваливаюсь в сон.
Мне снится, будто я в больнице. Лежу на кровати, а в руке, чуть ниже локтя, торчит игла с тоненькой трубочкой на конце. Ещё вижу медицинский пакет, который медленно наполняется тёмной жидкостью, и раздумываю: зачем брать у меня столько крови? Перевожу взгляд на руку и замечаю, что мои татуировки медленно исчезают. Знаки, слова и рисунки стираются прямо на глазах.
Я теряю не кровь, а чернила татуировок. Оглядываю свою кожу. Я совершенно голая. Меня прежней больше нет. Выдёргиваю из руки иглу.
Просыпаюсь, скованная страхом, и не могу перевести дыхание. Скидываю пижаму и встаю перед зеркалом – убедиться, что мои знаки по-прежнему со мной. Поворачиваюсь спиной, чтобы рассмотреть каждое имя на семейном древе. Удивительно, как мало на моей коже знаков. Я прожила на свете шестнадцать лет, но что из этого можно увидеть и прочесть? Умри я сегодня – и моя книга будет такой же, как у любого моего ровесника. Только имена будут другие и ещё какие-то мелочи, но всё остальное…
До сих пор историю для меня выбирали другие. Так хочется заполнить каждый сантиметр кожи чем-то важным, ничего не упустив, – всё прекрасное, что я видела, имена моих друзей, ну хотя бы Верити, имя моего первого возлюбленного. Первая любовь. От этих слов тянет рассмеяться. Нет у меня никакого возлюбленного, не о чем ставить знак на коже. Кому я нужна!
Конечно, о мальчишках в школе и говорить нечего. Ну был один, из-за которого я краснела и старалась соорудить нормальную причёску, всё мучилась, не слишком ли я тихая да не слишком ли умная. Но по-настоящему мне никто не нравился. И я точно знаю, что и я никому не нравилась. Наверное, я единственная шестнадцатилетняя девушка на земле, которая никогда ни с кем не целовалась.
В зеркале отражаются полоски растяжек на бёдрах, бледная кожа. Мне слишком часто говорят, что бледность – это аристократично, что мне повезло. Но моя бледность неправильная, не алебастровая бледность красавиц, а сероватая, бесцветная. У меня вообще всё неправильно. Грудь слишком маленькая, чтобы сказать о себе «фигура с изгибами», а бёдра слишком широкие, чтобы назвать меня стройной. Лицо слишком неправильное для симпатичного и слишком обыкновенное, чтобы врезаться в память. Волосы слишком прямые для кудрявых и слишком волнистые для прямых. Не важно, сколько раз я даю себе слово отрастить их подлиннее, всё равно надоедает, и я снова прошу подстричь меня покороче. Никто по доброй воле не выкрасил бы себе волосы в мой оттенок – мышино-коричневый, тут уж сомневаться не приходится. Вот глаза мне нравятся – синие. Но красивой меня всё же не назвать. На груди появилась новая фиолетовая полоска растяжки – вот пакость! Пытаюсь растереть эту ползучую ниточку. Какая несправедливость! Груди практически нет, а растяжки есть. Откуда они только берутся?
Тело предаёт меня, выдаёт меня настоящую любому, кто посмотрит, меня – такую неправильную. Но всё это не важно. Чёрные и серые линии рисунков и знаков постепенно покроют моё тело. Я стану другой. Через боль и кровь татуировки изменят меня.
Мне есть что рассказать миру.
Совсем светло. Вот и утро. Скоро придёт Верити, будем готовиться к экзаменам. Натягиваю коричневые укороченные брюки, из-под которых выглядывают мои любимые полусапожки из мягкой кожи. Бирюзовая блузка досталась мне от Верити. Простого покроя, с пуговицами у воротника, достаточно длинная, чтобы скрыть бёдра. Хорошо, когда подруга выше ростом! Дважды оборачиваю вокруг талии оранжевый пояс и крепко завязываю его впереди. Спрячусь под одеждой, и никто меня не прочтёт. Может быть, если моей почти пустой кожи будет не видно, окружающие придумают мне более интересную историю, чем есть на самом деле.
Услышав голоса мамы и Верити, на секунду застываю в дверях. Похоже, я проспала. Со второго этажа видно Верити и маму за кухонным столом. Сияют начисто отмытые столешницы, на которых мы с папой столько лет резали всякую всячину, ленясь протянуть руку и взять кухонную доску. (Мама вечно ругала нас, словно папа тоже был ребёнком на её попечении.) Сияющая утварь поблёскивает на крючках у стен. Мама заметила меня и поднимается налить мне чаю. Благодарно улыбаюсь ей и останавливаюсь поприветствовать пращуров, называя каждого по имени, зажигаю свечу на столике под их книжной полкой. Жаль, что здесь нет папиных родственников, но он родился и вырос в Ривертоне и не мог принести свои книги предков в Сейнтстоун. Он вообще почти ничего не рассказывал о родных.
Мама рассматривает правую руку Верити. Не может устоять: она читает людей при каждом удобном случае – это её любимое занятие. Больше всего маме нравится сидеть вечером на веранде и смотреть на прохожих, подглядывая их секреты. Вот только в знаках Верити нет никаких тайн. Верити идеальна – лучше не бывает.
– Как идёт подготовка к экзаменам? – Мама наконец выпускает руку Верити и отпивает глоток чая.
– Всё в порядке, – отвечает Верити, застёгивая рукав блузки, – вот только эти сны… Всё время вижу, как мне достаются на экзаменах вопросы о том, что я не успела повторить.
Вот глупости! Верити прекрасно сдаст все экзамены. Мама берёт заварочный чайник, чтобы налить ещё чаю, и я вижу на столе мой вчерашний рисунок. Мама разгладила смятый листок и, видимо, рассматривала ворона. Интересно, показала ли она моё творение Верити?
– Пошли, Ветти. Без тебя ничего не получается – голова не работает.
Верити забрасывает на плечо сумку с книгами, и, захватив по чашке чая, мы уходим ко мне в комнату.
Экзамены, которые нам предстоит сдавать, очень и очень важные. Будут вопросы по всем школьным предметам да ещё дополнительные тесты по выбранным специализациям. Я буду сдавать нанесение татуировок. Важнее этих экзаменов ничего и быть не может. От результатов зависит наше будущее. Если провалюсь, мне достанется какая-нибудь скучная работа, и я застряну на ней навсегда. В последний год в школе разрешается выбрать специализацию, но нет гарантии, что удастся хорошо сдать экзамены и получить разрешение работать по выбранной профессии. Надо показать, что действительно достоин своей мечты. Если меня отправят в какой-нибудь офис перебирать бумажки, моя душа, наверное, скукожится и умрёт. Я страстно мечтала стать чернильщицей, мечтала с самого детства, с тех пор как папа научил меня рисовать. За последние месяцы я уверилась, что это действительно мое призвание. Мне нравится сжимать в пальцах чернильную ручку, нравится вырисовывать татуировки. И больше всего мне нравятся истории, рассказанные каждым знаком – истории, которые можно увидеть и понять совершенно по-разному.
Настоящих татуировок я пока никому не делала: старшеклассникам это запрещено. Зато научилась очищать и стерилизовать кожу и инструменты, наносить знаки на бумагу и свиную кожу. Выяснилось, что я готова кропотливо прорисовывать самые мелкие детали и что быть чернильщицей – моё самое сильное желание в жизни.
Верити надеется работать в правительстве. Она хочет заниматься управлением, стратегиями развития и всякими такими штуками. Перекладыванием бумажек Верити не напугаешь: она столько времени провела на практике в правительственных офисах, что иссушение души подруге не грозит. Верити придётся выучить все законы, правовые акты и разные нормативные документы. Только получив высшие баллы на всех экзаменах, можно попасть в департамент Похорон и взвешивания душ, где работают с книгами недавно почивших. Верити хочет заниматься подготовкой покойных к посмертному суду, изучать книги и готовить рекомендации для достойных остаться в памяти. Это один из самых важных департаментов правительства и наиболее таинственный. Смотрю, как подруга раскладывает на столе учебники и тетради, слушаю её беспечную болтовню и пытаюсь представить, как она будет выглядеть за массивным столом в государственном учреждении, принимая решения о судьбах людей.
Всё меняется. Меняется слишком быстро.
Остаток утра мы напряжённо трудимся. Верити устроилась за моим колченогим письменным столом, просматривает учебники и записи в тетрадях, а я рисую, лёжа на полу – в моём портфолио явно не хватает рисунков – и между делом выковыриваю застрявшие среди ворсинок ковра кусочки сухой краски. Столько нужно ещё сделать! Очень непривычное ощущение – знать, что надо торопиться и работать на пределе сил. Раньше мне никогда не приходилось особенно стараться в школе: всё получалось само собой. А потом заболел папа. Стоит мне подумать о будущем, как мысли сразу же возвращаются к папиной болезни, как ему становилось всё хуже, а потом он умер, и теперь приходится жить без него. В моём будущем без папы зияют огромные чёрные дыры – слишком многого не хватает.
Однако жизнь берёт своё. Без папы тяжело, но выбора нет, надо жить дальше.
– Лора, ты как, в порядке? Папа вчера беспокоился о тебе. – Верити беспечно раскачивается на стуле, но в последний момент хватается за стол, чтобы не упасть навзничь. – Вообще-то я тоже волновалась. Церемония на площади так тебя расстроила…
Снова мысленно вижу того человека, Коннора, вижу, как ему наносят знак, слышу жужжание татуировочной машинки, вижу его глаза.
– Честно говоря, я пыталась об этом не вспоминать, – выдавливаю я, сглатывая ком в горле. – Как можно жить, если тебя объявили забытым?
– Не знаю, Лора. Но ты же понимаешь, он совершил ужасное преступление.
Мне остаётся только согласно кивнуть в ответ.
– Себ сказал, что видел вчера окончание церемонии, у него как раз был перерыв в пекарне, – продолжает Верити. – Рассказчица Мел тоже была там, она пересказала историю Святого, чтобы ещё раз напомнить о ценности наших знаков, о важности сохранить всю кожу почившего до последнего лоскутка.
Устало пожимаю плечами. Наверное, если бы я осталась на площади, рассказ Мел помог бы мне успокоиться. Но совершённое преступление столь ужасно, что история Святого здесь не к месту.
– Как ты думаешь, твой папа знал того человека? Может быть, они работали вместе? – спрашивает Верити.
У меня едва хватает сил отрицательно помотать головой:
– Вряд ли. Не хочется думать, что такой человек был среди папиных друзей, – бормочу я в ответ. – Папа очень серьёзно относился к работе. Он бы страшно разозлился, узнай, что кто-то допустил такую оплошность. Такую жестокость, – добавляю я со вздохом.
– Бедная Леора! Ты, наверное, ужасно по нему скучаешь…
Киваю, и к глазам подступают предсказуемые слёзы.
– Очень тяжело ждать взвешивания души, тяжело знать, что его книга ещё в музее. Как бы я хотела, чтобы всё скорее кончилось и он снова был дома, с нами.
– Я всё понимаю, Лора, это очень непросто. Но помни о книгах предков. Пусть они служат тебе утешением.
Верити права. Предки охраняют нас, направляют, указывают путь и поддерживают. Им надо верить. Иногда я не чувствую их заботы, забываю об их силе. Надо просто верить.
Верити смотрит на меня, поэтому я спешу улыбнуться и говорю:
– Да, кстати о предках… Сегодня наша очередь произносить имена.
Верити испускает тяжкий стон. Она терпеть не может ритуал чтения имён – эта церемония кажется ей слишком вычурной, неоправданно пышной. Думаю, подруга решила участвовать, только чтобы составить мне компанию.
– Да, конечно, моё любимое чтение имён… – недовольно бормочет Верити.
– Давай встретимся на улице, у Дворца правосудия, и дальше пойдём вместе?
Поговорили, теперь надо заниматься. Отодвигаю тёмные мысли подальше и сосредоточенно работаю. До вечера мы повторяем разные темы и проверяем друг дружку, задавая каверзные вопросы. Несколько раз я почти готова рассказать о папе и его тайном знаке, но как-то не складывается. Подожду удобного случая. Когда я вечером обнимаю Верити на прощание, меня вдруг охватывает раскаяние: у нас не должно быть тайн.
Глава восьмая
Никто не умирает до конца, пока человека помнят, пока произносят его имя. Вот почему мы каждое утро приветствуем наших прародителей и вот почему у нас есть ритуал чтения имён. Эта церемония проводится каждый день. Участие добровольное, всем желающим указывают день и время, когда можно прийти и прочесть имена почивших. Моя очередь наступает раз в месяц. Живые обязаны следить, чтобы достойные предки жителей города не были забыты. У кого-то не осталось потомков, их имена теперь звучат только из наших уст. Помнить достойных необходимо. Это наш долг по отношению к их жизни и памяти.
Сегодня мама тоже участвует в церемонии. Мы всегда ходим читать имена втроём: Верити, мама и я. После ужина мы переодеваемся. На чтение имён настоятельно рекомендуют приходить в оранжевом, жёлтом и красном. Яркие цвета напоминают о пламени правосудия. Я надеваю старое мамино платье цвета шафрана. Оно мне чуть-чуть велико («Тебе есть куда расти, Леора!»), подол юбки подметает пол. Мама набрасывает тяжёлую золотистую мантию поверх обычной одежды. Мы похожи на пламя свечей. Берём с собой медовый напиток с лимоном: во время чтения приятно сделать глоток-другой, освежить пересохшее горло.
Идём по опавшим листьям к площади, к Дворцу правосудия. Беру маму под руку, чтобы согреться и просто почувствовать, что мы вместе. Мама слегка улыбается, но потом со вздохом крепко прижимает к себе мою руку. Скорее всего, не так уж ей легко, несмотря на показное спокойствие. Мама никогда не была особенно чувствительной, даже до смерти папы, но не была и натянутой струной, как сейчас. Папа всегда мог её успокоить, развеселить. Как же хочется забыть все невзгоды, хотя бы на этот вечер! Сегодня первое чтение имён со дня папиной смерти. Боюсь, мой голос выдаст слушателям горечь потери.
Верити ждёт нас у дверей Дворца правосудия. Сначала я даже не могу её разглядеть. Тёмная кожа, чёрные волосы, серая шаль – заметить Верити в сумерках непросто. Некоторые окна Дворца мерцают – это свет вечно горящего внутри огня. Остальные части здания погружены во мрак. Верити выходит под уличный фонарь и приветственно машет нам. Сквозь маленькую дверцу в боковой стене здания мы входим во Дворец правосудия. Церемония чтения имён проводится в небольшом зале неподалёку от главного – в Зале поминовения. Здесь всегда жарко, ведь совсем рядом бушует негасимое пламя.
В Зал поминовения ведут тяжёлые деревянные двери. Узкие высокие прорези окон как будто прячут нас от внешнего мира. Аромат благовоний и тепло обитых деревянными панелями стен вытесняют воспоминания о холоде и промозглом ветре снаружи. Мне всегда нравилось, как звучат здесь голоса. Читая имена, мы словно даём каждому новую жизнь. В этих стенах хранятся воспоминания о том, что более не видно глазу.
На деревянных табуретах сидят слушатели. Обычно стулья расставляют рядами, но посетителям разрешается передвигать их, ставить, как удобнее. Хорошо, когда на чтение имён кто-то приходит, – слушатели очень помогают мне сосредоточиться, напоминают о важности и красоте церемонии, я стараюсь произносить с чувством каждое имя. Быть может, кто-то пришёл вспомнить как раз этого человека. Вход на чтение имён открыт всем жителям города. Прочесть за один вечер всю Книгу мёртвых невозможно, но идут дни, недели, месяцы и годы – и каждое имя на мгновение оживает, наполненное дыханием чтеца.
