Большевики запихнули нас в дрожки. Большинство экипажей были открытыми, с одним длинным сиденьем для пассажиров, но Алексея, Ольгу, Татьяну и меня посадили в крытый. Заш забрался внутрь вместе с нами. Я не общалась с ним в поезде, так как он был в другом купе.
У него не было с собой ранца. Сохранились ли в нем чернила для заклинаний?
Прежде чем дверь закрылась, я увидела сквозь ливень только доктора Боткина и Харитонова, забиравшихся в свои открытые дрожки. Нагорный сделал два шага из вагона, подняв руку в прощальном жесте, прежде чем большевик вытолкнул его из поля зрения.
– Постойте, а как же другие наши слуги? Наши друзья? – спросила я.
– Они не присоединятся к вам. – Заш не смотрел нам в глаза.
– Что? – Алексей качнулся к окну. – Подождите! Можем мы попрощаться?
Дрожки покатились вперед, и Заш захлопнул дверь.
– Мне очень жаль.
Словно для того чтобы поставить точку, он задернул шторы.
Пять пар легких дыханием выпустили пар, который смешался в крошечном пространстве. Я не могла заставить себя снова вдохнуть. Воздуха не было. Света не было. Я схватилась за ткань занавески, как за спасательный круг, потянула ее, чтобы впустить поток тусклого света, но Заш удержал мою руку.
Он осторожно, почти нежно отрывал от ткани мои пальцы.
– Это для вашей же безопасности.
– С каких пор большевики заботятся о нашей безопасности?
Он поправил занавеску.
– С тех пор как нам приказал комендант. Екатеринбург не рад вам. Будет лучше, если вас не увидят другие местные жители. Это может спровоцировать самосуд.
Я откинулась на старые подушки сиденья и закрыла глаза. В Тобольске люди приносили нам подарки, улыбки и надежду. Но Екатеринбург состоял сплошь из большевиков и революционеров.
Алексей вложил свою руку в мою. Мне хотелось прижать ее к сердцу, но он нуждался в уверенности так же, как и я.
– Сколько еще до нашего нового приюта? – Сколько еще до папы? Марии? Мамы?
– Полагаю, до Ипатьевского дома полчаса езды.
– Кто такой Ипатьев?
Заш пожал плечами.
– Человек, который владел этим домом, пока Совет Екатеринбурга не потребовал его для вас на время ссылки.
Как типично для большевиков захватить дом человека в своих целях.
Эти полчаса оказались самыми длинными в моей жизни. Без света и свежего воздуха я чувствовала себя погребенной. Дыхание Алексея участилось, как у птенца. Он плохо переносил это путешествие физически. Эмоционально, однако, сохранял солдатскую решимость. Мама была бы убита горем, увидев его в настолько ослабленном состоянии. Но скоро он будет в постели и в спокойном месте… на тот срок, на который большевики позволят нам остаться.
Пожить.
Я прижала руку к матрешке, все еще лежащей в корсете с драгоценными камнями. Мы выживем. У меня есть ключ.
Заш выглянул из-за занавесок и открыл одну из них. Лучи света, пробивавшиеся сквозь тучи, отражались от снега; на секунду меня ослепило, но я не отвернулась, наслаждаясь солнцем.
– Вот оно, – показал солдат пальцем.
Экипаж миновал частокол из напиленных бревен и телеграфных столбов высотой около трех с половиной метров. Ипатьевский дом, с белыми оштукатуренными стенами, резными дверями и оконными рамами, был выдержан в классическом русском стиле. Он оказался значительно меньше губернаторского дома в Тобольске. Липы затеняли часть дома и улицы, но вышагивающие вдоль стен караулы портили его естественную красоту.
Мы подкатили к подъезду дома 49 по Вознесенскому проспекту. Тяжелые деревянные ворота внутреннего двора захлопнулись позади. Мы оказались в крепости.
Никто не выбежал из дома, чтобы поприветствовать нас. Вместо этого Заш начал выводить нас по одному. Сначала пошла Ольга, потом Татьяна, только затем настала моя очередь. Заш распахнул дверь и взял меня за руку, чтобы «повести» в дом, хочу я того или нет. Будь у меня силы, я бы сама потащила его за собой.
Мы прошли пост охраны, а затем вошли в дверь. Несмотря на холод снаружи, в доме было душно и темно. Сначала я не понимала причины, но, попытавшись выглянуть наружу, увидела, что все окна закрашены.
Солдат-большевик обыскал меня. Он был чрезвычайно тщателен, но избегал области груди, что я сочла уместным. Ах, сила быть женщиной.
Он выпрямился и посмотрел мне в глаза.
– Мы получили телеграмму, что вы украли магический предмет у коменданта Юровского в Тобольске.
Я упала духом, а мой усталый и холодный разум начал лихорадочно искать ответ.
– Украла? Магический предмет? Я не понимаю, о чем он говорит. Я нашла одну из игрушек моей бабушки в его вещах. Для меня это память… сентиментальное воспоминание.
– Что с ней произошло?
Я постаралась ответить эмоционально.
– Охранники забрали, когда я ехала в поезде.
– Кто из охранников?
– Откуда мне знать? Один из них был одет как большевик.
Его губы сжались.
– Ваши вещи будут тщательно обысканы.
У меня перехватило горло. Я покорно кивнула.
– Конечно. Исполняйте свой долг. – Они будут обыскивать солдатские ранцы? И у Заша?
Он подтолкнул меня вперед, и облегчение разлилось по моим ноющим костям. Юровский телеграфировал. Он знал. Но знал ли он, что заключено в матрешке? Даже я понятия не имела.
Мне не следовало ему подмигивать.
Спотыкаясь, я поднялась по узкой лестнице, пересекла лестничную площадку, где сильно пахло потом, и наконец вошла в гостиную, наполненную голосами. Сначала я увидела побеленные окна и поразилась тому, как запотел от них дом. Затем пианино из красного дерева, письменный стол и пейзажи на оклеенных обоями стенах.
Наконец я увидела папу.
Он высвободился из рук Татьяны и выпрямился при виде меня. Я, спотыкаясь, подошла к нему и бросилась в сильные объятия. Он держал меня так крепко, так надежно, что казалось, я никогда больше не испытаю отчаяния одиночества.
– Мой маленький Швыбзик, – пробормотал он. Я покрывала поцелуями все его лицо – лоб, щеки, колючие усы. Мой милый, милый папа.
Другая пара рук обняла меня, и я прильнула к маме. Едва успела поцеловать ее в щеку, когда пронзительный визг пронесся по комнате, погружая в бурю восторга.
– Мария! – воскликнула я.
Она выглядела тоньше, чем три недели назад, но лицо ее сияло от радости. Она схватила меня за обе руки и затрясла их вверх-вниз.
– Они сообщили нам о вашем приезде всего пару часов назад! Ох, Настя, сколько же времени прошло…
За несколько секунд ее лицо из радостного превратилось в залитое слезами. Наверное, для нее это было кошмаром: оказаться запертой в этом доме с закрашенными стеклами и высокими потолками, не зная, что мы приедем. Почему большевики не сказали им раньше? Разве она не получила мое письмо?
Алексей вошел последним, самостоятельно, неуверенной походкой. Казалось, он вот-вот упадет. Папа пересек комнату и заключил сына в объятия. Он нежно прижал к себе Алексея.
Мама поспешила к ним, бормоча:
– О, мой милый мальчик…
Ни один из них не упомянул, насколько слабее он стал с тех пор, как они видели его в последний раз.
– Я хотел войти сам, – пробормотал Алексей.
– Конечно, – сказал папа.
И вот мы снова вместе. Семья, готовая встретить все, что бы большевики ни имели в виду под «изгнанием».
В комнату вошел светловолосый мужчина средних лет с крошечными усиками. Он слегка покачивался на ногах и носил на боку кавалерийскую саблю.
– Комендант Авдеев, – представился он, определенно будучи навеселе.
Итак, это была наша новая власть… и новая мишень для моих проделок.
Он показал нам покои. Смотреть было особенно не на что. Наша группа состояла только из моей семьи, доктора Боткина, горничной Анны, слуги Труппа и повара Харитонова. Друзья, отправленные в изгнание вместе с нами. Трупп привел спаниеля Алексея и двух собак Татьяны. После его прихода дом был закрыт, но ничто не могло остановить радость воссоединения.
Наша маленькая компания людей и животных была ограничена пятью смежными комнатами с ванной на лестничной площадке и маленькой кухней в дальнем конце коридора. Лестница была перекрыта запертой дверью. Нас еще никогда не запирали в настолько небольших помещениях. Надеюсь, они не думают, что мы станем сидеть в этих комнатах целыми днями.
Авдеев оставил нас устраиваться, но вскоре мы услышали, что он отослал всех добрых, верных солдат, оставшихся в поезде. Обратно в Тобольск? В тюрьму? Мы этого не знали.
Большевики из Тобольска остались, присоединившись к тем, кто уже был в Ипатьевском доме. Они все, казалось, сердились на нас.
Комендант и его помощники имели доступ в наши комнаты в любое время. Войди в эту минуту Авдеев, он застал бы нас всех собравшимися в гостиной, стоящими на коленях под электрической итальянской стеклянной люстрой, с главой семьи, читавшим молитву. Из наших глаз текло больше слез, чем слов из наших уст. Папа всегда говорил, что слезы – это самые горячие молитвы, поэтому я позволила им струиться.
– Мы должны проявить доброту к солдатам, – умолял он нас. – Каждый день демонстрируйте им прощение. Мы – отражение образа Иисуса, сына Божьего, и Он был отвергнут собственным народом так же, как и мы. Любите. Прощайте. – Он поцеловал каждого из нас в лоб.
Я преисполнилась решимости выполнить его просьбу. Быть скромной. Быть всепрощающей.
Всегда держаться за надежду. Мы пожелали друг другу спокойной ночи.
Папа помог Алексею дойти в отведенную ему маленькую комнатку в задней части дома. Роскошно для столь тесного пространства. Но я подозревала, что Алексей не хотел спать один, как и я. Через открытую дверь он оглянулся на меня. Я заставила себя храбро улыбнуться.
– Я сам переоденусь, – объявил Алексей папе.
Тот кивнул и поставил его на ноги, чтобы сын мог облачиться в пижаму. Алексей был полон решимости доказать, что силен и выздоравливает. Но когда забирался в постель, его нога соскользнула, и он тяжело приземлился коленом на деревянный пол. Он задохнулся от боли. Я уже была рядом с ним.
– О, Алексей…
У него, конечно, появится синяк, и из-за гемофилии кровь задержится в суставах, вызывая приступы боли несколько недель. Нога распухнет и не позволит ему ходить.
Мы с папой положили его на кровать. Алексей поморщился, а через несколько секунд в комнату вошла мама, чтобы взбить ему подушку. Она чуть отстранила меня, и Алексей схватил ее за руку. Я оставила их одних, позволив заботиться о нем.
Нам с сестрами предстояло жить в одной комнате. Пространство заполняли немногочисленная мебель – простой стол, несколько стульев и зеркало на подставке. Мне больше всего понравились светлые обои с цветочным узором. Можно было представить, что мы в саду.
Большую часть линолеума покрывал восточный ковер, на котором Ольга, Татьяна и Мария сложили в кучу пальто и одеяла, так как наши походные кровати еще не прибыли из Тобольска. Я забралась в это импровизированное гнездо, сильно желая ощутить прикосновение их тел и чувство безопасности.
Всю ночь я слышала болезненные стоны Алексея.
Всю ночь мама не спала и держала его за руку.
Всю ночь я плакала.
Я знала, что Господь Бог слышит меня. И была уверена, что мои орошенные слезами молитвы наверняка будут услышаны Им.
5
24 мая
Мы все проснулись на рассвете – не потому, что отдохнули, и уж точно не от яркого солнца, поскольку оно не могло проникнуть сквозь побелку. Мы проснулись, потому что снова были вместе. Это лучше, чем любой день рождения или пасхальное утро. Мы также знали, что режим – самое действенное оружие против отчаяния.
Алексей остался в постели, колено его распухло и увеличилось практически вдвое. Доктор Боткин склонился над ним с маленькой сумочкой лекарств. Их будет недостаточно. Брату необходимы исцеляющие заклинания. Но радость Алексея от того, что он снова с мамой и папой, немного смягчила его страдания.
Сегодня утром я уже не испытывала отчаяния. Вместо этого мысли были неотступно связаны с синяком на моей груди. Отпечаток фигурки – восьми кусочков дерева, которую я хранила на себе с Тобольска.
Я поспешила в гостиную, где отец сидел в кресле возле большой пальмы в кадке и читал газету.
– Доброе утро, папа! – О, как приятно было сказать это снова.
Он шумно опустил газету.
– Доброе утро, Настя.
Я поцеловала его в щеку и набрала воздуха, чтобы заговорить, но папа начал разговор первым. Поспешно.
– Побудь сегодня с Марией. Она ужасно скучала по тебе.
