Днём согреться тоже не было никакой возможности. Разве что на турнике во время утренней гимнастики. На улице вначале пробегали кросс, потом делали вольные упражнения по команде в общем строю – делай раз, делай два, махи ногой к рукам начинай, потом бежали в роту. Вообще всё делалось бегом, с той минуты, как встали, точнее, как слетели с кроватей. Бегом на зарядку, бегом с зарядки, бегом в умывальник на водные процедуры, бегом на уборку территории, бегом в столовую, бегом на занятия, бегом в туалет.
Туалет – это вообще была песня!
Когда очередной маршрут приводил роту к отдельно стоящим строениям, как говорил в фильме «Бриллиантовая рука» бессмертный Анатолий Папанов, «туалет типа сортир», звучала команда «Разойдись». После чего в течение минуты солдат должен был забежать в туалет, отталкивая на бегу локтями еще 30 таких же, как и он, страждущих. А поскольку в данном сортире, извиняюсь, отхожих мест в виде дырок в дощатом полу намного меньше, нежели желающих над ним привстать или присесть, то каждому приходилось в буквальном смысле пробивать себе отхожее место под солнцем. Времени обычно давали до трёх минут. И за эти минуты нужно было успеть сделать все свои дела, не только маленькие, но и большие.
Для начала надо было снять с себя нижнюю часть одежды. А это – зимой! То есть, не только хлопчатобумажные или, иными словами, хб-шные галифе с умопомрачительными дурацкими пуговицами – это еще и кальсоны! На пуговицах! Расстегнув замерзшими негнущимися пальцами все эти пуговки еще в строю, ты забегаешь в сортир, одним движением снимаешь штаны и кальсоны, присаживаешься и за 15 секунд делаешь свое дело. А следующие 15 секунд уходят на одевание и заправку формы. Минута – на то, чтобы дождаться своей очереди, пробиться без очереди и отбиться от очереди желающих занять твоё место.
Вы когда-нибудь, извиняюсь, ходили по большому за 15 секунд? На 30-градусном морозе в туалете типа сортир, сидя в тесном строю – локоть к локтю – с еще 15 своими сверстниками? И попробуй не успей – сержант будет весь взвод или роту гонять за тобой до тех пор, пока ты, выпучив глаза и не успев даже застегнуть штаны, выбегаешь из сортира, сопровождаемый пинками своих же товарищей, которые тебя искренне в этот момент хотят убить. Иногда после отбоя тоже в туалете, только уже в казарме, более благоустроенном, тебе достается от них – чтобы быстрее бегал. И не только бегал, но и…
Вот такой ежедневный моцион. А не нравится – терпи, солдат, точнее, курсант, до отбоя. А после отбоя терпи, пока сержант не разрешит сходить в туалет. И ведь может и не разрешить – такое тоже бывало. Кстати, после отбоя обычно проштрафившиеся, в том числе и те, кто не слишком быстро, по мнению сержанта, бегал, отправлялись вместо кровати «заплывать на полах». То есть, мыть полы в казарме. А также убирать остальную территорию – лестничные площадки, лестницу, коридоры, умывальник и, конечно же, туалет.
Казарменный сортир чаще всего драили зубными щётками – вот такая изощренная армейская пытка. Но и без них уборка туалета была самым позорным наказанием. Особенно тяжело приходилось всяким «чуркам» – солдатам из мусульманских республик. Но мыли все – в учебке никакое там мусульманство или «моя твоя не понимай» не канало. Поэтому и гордые грузины, и гордые азербайджанцы, и гордые чеченцы, армяне, абхазы, осетины, дагестанцы и сотни всех этих горских народностей точно так же, выкручивая руками половые тряпки, мыли полы везде, в том числе и в туалете.
Что касается каких-то там попыток попробовать качать права, то в первый же день командиры отделений учебных взводов – сержанты – подавили бунт вновь прибывших «духов» в самом зародыше. Правда, это даже и не бунт был, а, скорее, некоторое недопонимание. Просто прибыв в часть, двадцать курсантов из Павлодара, которые прибыли самыми последними, уже немного пообтесались в полку. И прониклись духом армии. Но недостаточно. На сержантов категорически нельзя было «прыгать», а вот кто такие «деды», «духи» ещё не знали – не успели столкнуться. И тут вечером в казарму явился полковой писарь, прослуживший уже полтора года. Сержанты в предвкушении комедии затаились. И они её получили.
В учебных частях дедовщины как бы нет. Потому что курсанты всегда одного срока службы, приходят «духами» и уходят «щеглами», прослужив всего полгода. Потом приходят новые «духи». Растёт срок службы только у сержантов. Но они и так сержанты, младшие командиры – какой смысл им «дедовать»? Полы они не моют, на хозработы их не ставят – они только командуют. Ну, между ними, конечно, идёт подсчёт, кто старше, кто младше. Но козырять сроком службы они могут только посылая гонца в местный полковой магазинчик.
И вот вваливается какой-то рядовой в казарму, идёт мимо сержантов, не отдавая им четь, махнув рукой, мол, привет, пацаны. А потом в сапогах (!), днём (!) заваливается на чью-то (!) кровать. У Никиты и его товарищей глаза стали величиной с бляху на их армейских ремнях, которые в этот момент они натирали, готовясь к построению. Хозяин кровати, попытался было объяснить рядовому, что он не прав. И тут этот скромный худенький солдатик, которого никто до этого не видел, превратился в какого-то Бэтмэна. Он дал по морде своему брату-солдату, стал орать матом на перепугавшихся курсантов, а возле него, как из-под земли, внезапно появились сержанты и стали успокаивать этого странного воина. Мол, Петя, успокойся, пойди баюшки-баю сделай, сейчас тебе чаю принесут и массаж спины сделают.
Как потом узнал Никита, должность писаря в армии является почти священной. Полковой писарь – это почти что полубог! Он выписывает вам документы – военные билеты, предписания и прочие бумаги, все полковые тайны – это тоже он. Писарь может придержать документ, а может и поскорее его выправить. И уже перед самым дембелем, когда считаешь не то, что дни – часы, писарь становится для каждого солдата буквально иконой, на которую все молятся. Поэтому с того первого знакомства курсанты усвоили раз и навсегда главную солдатскую заповедь – никогда не спеши вписываться в ситуацию. Потому что она чаще всего сама разрулится и без твоего участия.
Второй ступенькой вниз от человека к амёбе и твари дрожащей была физподготовка. Когда в любой момент любой сержант мог приказать солдату – «упор лёжа принять». И – делай раз, делай два. Причём, количество раз не оговаривалось. И не ограничивалось ничем, кроме самодурства твоего или чужого сержанта. Отжиматься заставляли за недостаточно быстрое приветствие старшего по званию, за неопрятный внешний вид, за грязные сапоги, за… Да за всё, что угодно! Ну и, конечно же, отдельно – просто в плане физподготовки.
Курсантов, что называется, дрочили. Или дрючили. Выбивали из пока ещё не совсем военных людей их гражданские привычки, мягкотелость и попытки считать себя человеком. В армии в строю стояла лишь серая масса, эдакие удобрения будущей войны. И зачатки разума могли появляться лишь у сержантов. Да и то не всегда. Потому что редко сержанты имели образование не то, что там незаконченное высшее – хотя такие иногда попадались – мало кто из военнослужащих срочной службы мог похвастаться десятью классами образования.
Никита Васнецов мог. За что ему регулярно прилетало. В его взводе образованных почти не было – в основном представители рабочего класса и сельской глубинки. Причем, из какой-нибудь азербайджанской, татарской или удмуртской глубинки. А то и еще дальше. Поэтому далеко не всегда Никита Васнецов мог решать конфликты, не применяя метод наложения рук. Однако, как оказалось, «что будут стоить тысячи слов, когда важна будет крепость руки»? Поэтому очень скоро Никите пришлось учиться драться.
По-настоящему.
Глава пятая, из которой становится ясно, как можно быстро потерять человеческое достоинство
Про армию можно писать бесконечно. И не в смысле описания тягот и лишений, которые, согласно армейскому уставу, военнослужащий обязан безропотно переносить. Большинство этих самых лишений всегда возникали искусственным путём. О чём рассказывает масса армейских анекдотов, самый известный из которых гласит – «круглое носим, квадратное – катим». Очень часто армейская логика напоминает этот анекдот. И бессмысленно пытаться в ней разобраться – это как знаменитая теорема Ферма, которую никто до сих пор так и не смог доказать.
С одной стороны, всё правильно – в первую очередь в армии учат подчиняться. Представляете, если, скажем, какой-то командир отдает приказ идти в атаку или просто что-либо сделать. А подчинённый и говорит ему: «Вы знаете, командир, с точки банальной логики мне кажется, что ваш приказ отдаёт неким пренебрежением к здравому смыслу…» Ну и так далее в том же духе. Бред, правда? То есть, армия – это прежде всего чёткое выполнение приказов. И подчинение младшего старшим. По званию, конечно же, а не по возрасту или опыту.
А тут многие пришли вчера с гражданки, да ещё и нерусские, которые по-русски ни бельмеса. Их еще попробуй научи чему-нибудь. А они ведь ещё и не хотят. Как тут быть? Вот поэтому «духов» сразу и стали обламывать. Начиная с самого утра.
«Рота паааааадъёёёёём!!!»
Курсанты уже привыкли к таким воплем, но в учебке этот вопль всем казался особенно страшным. Потому что зима, январь, на улице снега по пояс. И тут – бегом по снегу на спортплощадку. Пара километров даже не бега, а чего-то похожего на катание из самого себя снежной бабы – и в казармы. А потом – бегом на завтрак, а потом – бегом на занятия, а потом… Короче, Никиту и его товарищей завертело, как часовой механизм. И он сразу почувствовал себя винтиком в огромной и безжалостной машине, которая называется армия. Та самая армия, которая, если верить его товарищам на заводе, должна сделать из него человека.
Кроме занятий по строевой, физической, политической, тактико-специальной, тактической, огневой и прочих подготовок была еще каждодневная, ежеминутная муштра.
То есть – «воин, ко мне! Смирно! Упал отжался. Что за ремень на яйцах, солдат?»
А если ремень и так затянут, что ты напоминаешь картину Сальвадора Дали? Но ремень курсанту затянут еще раз – что даже легкие сминаются в гармошку. И если что не так – кулаком в живот. Дыши глубже, салабон!
Нет, конечно, были попытки протестовать. Но первая же попытка возмутиться закончилась ночью в туалете. Били не сильно, больше пугали. Так что самые борзые курсанты быстро уяснили, что сержант всегда прав. Уяснил и Васнецов. И ещё уяснил, что Никита – никто, Никита – чмо, душара, дерьмо и вообще – нет его, как личности. Есть винтик. И здесь, в армии только сержант регламентирует все, вплоть до самых интимных моментов в жизни. Никите оставался лишь один маленький временной промежуток, где он мог быть самим собой. Это был сон. Правда, и здесь армия внесла свои коррективы.
Первые месяцы службы в армии рядовому Васнецову всё время хотелось две вещи – есть и спать. Молодые здоровые парни постоянно недоедали и недосыпали. Кормили курсантов очень плохо и очень скудно, а положенные восемь часов поспать никогда не удавалось. Постоянные наряды вне очереди, постоянные попытки согреться или просто какие-то сержантские приколы. Типа, тренировки «отбой-подъем». Нет, конечно, в обыкновенных конвойных частях «духов» дрючили намного жёстче, всё же в учебном полку не было «дедовщины». Но в тот момент Никите и этого хватало с лихвой.
Итак, спать хотелось всегда, но только не после отбоя. Сон обычно накатывал днём, когда
уставшая рота вваливалась после занятий по строевой или какой-то другой подготовке, которая проходила на улице. На морозной улице! И вот курсанты вбегали в тёплое помещение и начинались занятия уже в классе. Например, тактико-специальная подготовка. Или изучение систем охраны периметра ИТК. Короче, сидели с книжками за партами. И тут тепло накатывало и глаза слипались.
Самая страшная пытка – это пытка сном. Но если на занятиях еще можно было как-то отвлечься, опять же – надо было учить матчасть, отвечать на вопросы офицера, который вёл курс, то вечером, во время так называемой политинформации наступала эта самая пытка!
Никита никогда не мог подумать, что источником пытки может стать телевизор! Да! Именно так! Каждый вечер уставшую и полуголодную роту молодых борзых щенков с поджарыми животами загоняли в казарму и рассаживали на табуретках перед телевизором, чтобы курсанты организованно просмотрели программу новостей. Ведь личный состав подразделения всегда должен был быть в курсе коварных планов НАТО и мирового империализма.
И тут начинался цирк!
В казарме тепло. И хоть ненадолго, но голод обманут. Хотя – что такое два куска хлеба, тарелка какой-то бурды типа пшенки и стакан типа чая для молодого здорового 18-летнего парня? Но в желудке что-то плещется и тепло разливается по всему телу. Блаженство. Нет изнуряющей строевой подготовки, нет этого издевательства на турнике, когда от подъемов переворотом уже переворачивается все внутри, а голова, кажется, оторвалась и улетела за горизонт. И вот полчаса спокойной жизни, казалось бы – вот оно, счастье!
Ни фига!
Так уж устроен человеческий организм – если отдыхать, то уж по полной. И когда ведущий новостей здоровается и начинает что-то говорить об эскалации очередного мирового конфликта, твои глаза медленно закрываются, и ты погружаешься в сон. Однако вот она, боевая выучка! Отключается мозг, который уже привык отключаться постоянно, ведь мозги в армии вообще работают в положении «стенд бай». Мозги отключаются, ты засыпаешь, но при этом продолжаешь сидеть ровно на табурете и как бы внимательно слушаешь, внимая каждому слову. Некоторые курсанты даже умудрялись во сне кивать головой, мол, какие коварные американские агрессоры! Но телом руководит уже мозжечок, какие-то подсознательные рефлексы.
Но у сержантов – свои рефлексы. Не хуже. И реакция отменная. Они, как сторожевые псы, как овчарки, которые окружают колонну зеков, как коршуны, высматривают в серой массе тех, кто отключился. И эти иезуиты-мучители, заметив жертву, делают следующее: они берут шапку у кого-то, кто еще не провалился в сон и с силой бросают в голову того, кто уже пребывает в объятиях Морфея! Вы не представляете себе эффект! Нормального человека такое пробуждение, когда во сне в голову тебе внезапно бьет что-то непонятное, оставило бы на всю жизнь заикой. Но ведь мозги-то у курсантов – в состоянии «стенд бай», то есть – в режиме ожидания. Поэтому воин, встрепенувшись и не успев толком испугаться, таращит глаза на остальную роту, которая счастливо ржет, используя эти мгновения, чтобы насладится небольшим шоу.
Натуры более тонкие, испытав подобный удар по башке и психике, конечно, переживали. Но это было уже потом, после отбоя, когда они отрабатывали свои мгновения сна часами нарядов вне очереди – опять же за счет ночного сна. А потом снова, недосыпая, на очередном вечернем просмотре свалившись в объятия Морфея…
Короче, колесо Сансары в армейском варианте.
Поэтому самый первый вывод, который Никита сделал в армии – нужно отучится думать. Потому что иначе можно было сойти с ума от нахлынувшей тоски по дому, по тем моментам, которые на гражданке не умел ценить – по вкусным блинчикам, которые вечно не доедал, по неторопливо и со смаком выкуренной сигарете, по надоедливому телевизору, который здесь в армии тебе дают смотреть лишь один раз в день – вечером, во время политинформации. Тем более, если телевизор внезапно из разряда удовольствий превращался в орудие пытки.
А отключать мозги, как оказалось, было полезно. Иначе легко можно было перегреться, вырубиться, перегореть. Но, если откровенно, то в этой функции – «стенд бай» – есть и своя прелесть. За тебя думают! Тебе ничего не надо планировать, твоя жизнь расписана на два года вперед, три раза в день – завтрак, обед и ужин, раз в неделю – выходной. Почти полдня – свободное время, можно в волейбол, к примеру, сбацать. Или в футбол. И каждый день – целый час СВОБОДНОГО, то есть, личного времени. Можно писать письма домой, можно просто час сидеть и смотреть в потолок – медитировать. А можно… Да не важно, что можно, главное – можно! И все незыблемо. Как писал известный писатель-фантаст Василий Звягинцев, «матросы должны быть твердо уверены, что если в 8-00 не будет поднят флаг, то в 8-01 наступит конец света».
В общем, несмотря на кардинальные перемены в своей жизни, Никита Васнецов кое-как в армии освоился. Были в этой новой армейской жизни и плюсы, и минусы.
С одной стороны, ему трудно было общаться со своими товарищами по отделению, взводу и роте. В основном – по отделению, ибо взвод и рота – это как соседи по дому и по улице, а не по площадке. Никита Васнецов был начитанным мальчиком, хорошо учился в школе и даже, работая на заводе, не превратился в сурового пролетария – слесари-сборщики радиоаппаратуры нисколько не напоминали классических работяг. Поэтому разность потенциалов давала о себе знать. Ведь с Никитой служили парни, мягко говоря, попроще и поскромнее. И почему-то им не очень нравилось, если кто-то рядом с ними что-то делал лучше.
А у Никиты был хорошо подвешен язык, он обладал хорошей памятью, так что все теоретические дисциплины он прекрасно усваивал. Тактико-специальная подготовка, основы следопытства, инженерно-технические средства охраны, тактическая подготовка стрелкового отделения – всё это он щёлкал, как семечки. Не говоря уже про политическую подготовку, которую вёл замполит роты. Понятное дело, замполиту надо было втюхивать в головы курсантов политику коммунистической партии, а тут перед ним сидели в основном вчерашние ПТУ-шники и крестьяне. Которые и восьмилетку закончили с горем пополам. И им было по барабану, в чём преимущество социалистического строя перед капиталистическим.
И тут – Никита. Он быстро стал любимчиком у замполита со всеми вытекающими – освобождениями от нарядов и «блатными» работами, типа выпуска стенгазеты и прочих «заданий партии». В армии таких не любят и называют «очколовами». Так образовалась первая трещинка между Никитой и его сослуживцами.
Вторым отличием рядового Васнецова стала его снайперская подготовка. Ну, он вообще-то снайпером не был – просто умел хорошо стрелять. Не зря год до армии занимался в стрелковом тире. Как только он получил автомат и стал его пристреливать на первом же выезде на стрельбище, его сразу отметил командир роты. Потому что Никита расстрелял не только свои мишени, но и мишени своих соседей. Его тут же вызвали на НП, и командир роты старший лейтенант Коваленко стал его отчитывать. Но тут в будку зашёл командир полка подполковник Баталов, которого за глаза все звали «Батя».
– Старлей, ты чего парнишку дрочишь? – с ходу задал он вопрос ротному.
– Он, товарищ полковник (в армии подполковников часто называют полковниками – авт.) не только по своим мишеням стрелял, – ответил Коваленко.
Батя посмотрел на Никиту, потом на Коваленко и спросил:
– А если в бою, то как? Он что – должен только своего противника убить? А соседи что – пусть погибают?
Командир роты молчал. И тогда комбат задал тот же вопрос ошалевшему Васнецову:
– Ты мишени ВСЕ поразил?
Ошалевший Никита только и смог, что выдавать из себя «Так точно!»
Баталов снова посмотрел на ротного.
– Вот видишь! Все мишени поражены. Боевая задача выполнена. А ты парня песочишь. В бою спасибо бы ему сказал. Идите, курсант!
Никита отдал честь, развернулся через левое плечо и вышел. Но не успел он закрыть за собой дверь, как в спину ему понёсся отборный мат.
– Ты, старлей, какого х…
Дальше он не слышал, потому что кубарем скатился с лестницы – НП возвышался над стрельбищем на уровне трех метров.
С этого момента командир роты тоже невзлюбил курсанта Васнецова. Нет, с одной стороны, меткие стрелки были нужны, особенно на показательных стрельбах. А, с другой стороны, когда тебя, офицера, дрючат из-за какого-то там курсанта – это обидно. И старлей не раз ещё отыгрывался на Никите по каждому удобному поводу. Впрочем, комроты редко снисходил до отдельных курсантов, поэтому «воспитательные» моменты происходили нечасто. А взводный был доволен – хороший стрелок всегда нужен, потому что ротный показатели требует. Впрочем, он тоже не отличался особым служебным рвением и в расположении появлялся только днем.
А вот сержанты были всё время рядом. Причем, отделению, в котором был Никита Васнецов, ещё повезло – у них сержантом был парень, отслуживший всего полгода и только сам недавно получивший лычки младшего сержанта. То есть, он был курсантом как раз перед тем, как пришел новый призыв. Поэтому сержант Левчук, которого его сослуживцы-сержанты прозвали «Лифчик», особо не зверствовал. Ну, только за завтраком отбирал у курсантов порцию масла. Отделение – восемь человек, поэтому каждый день кто-то один оставался без масла на завтрак. Унизительно, но терпимо.
А вот остальным трем отделениям не повезло с командирами.
Третьим отделением командовал сержант Новиченко по кличке БТР. Он, несмотря на украинскую фамилию, не был украинцем, его призвали откуда-то из Сибири, кажется, из Красноярска. Новиченко носил очки, но не выглядел ботаном – наоборот, он был здоровым амбалом, мастером по гиревому спорту. Выглядел он, как настоящий бугай и был таким же тупым, вспыльчивым и заносчивым. У Новиченко была страсть к физической подготовке и своё отделение при каждом удобном случае он загонял на турник. И дрючил там курсантов до изнеможения.
Вторым отделением командовал сержант Шперле – немец из Караганды. Вообще, в Казахстане было довольно много немцев, и многие из них служили в армии. Петр Шперле был маленьким, но говнистым. Его курсантам «повезло» – при распределении территории роты для уборки второму отделению выпало убирать туалет. Всегда. Каждый день! И младший сержант Шперле, педант и чистюля, заставлял своих курсантов буквально вылизывать это заведение до блеска. Были у командира второго отделения и другие «закидоны», например, он любил отрабатывать на своих курсантах приёмы каратэ. Каратэ он не владел, но всем пытался доказать, что он – Великий Сэнсэй. И то и дело отрабатывал удар «тоби йоко гери» на зазевавшемся курсанте. То есть, идет себе курсант по казарме и тут вылетает на него в прыжке Шперле – «кияяяя!» Курсант предсказуемо улетает в угол, сержант весело смеётся.
Первым отделением командовал угрюмый громила – Коля Лобойко. Он же был заместителем командира взвода – «замком». Коля особо не чудил – был довольно покладистым парнем. К тому же замкомвзвода – это уже величина: первым на дембель, первым на получение нового звания, да и вообще… Но если Колю разозлить, то можно было получить в живот хороший апперкот. Коля был боксёром и бить умел. А поскольку неуставные отношения в армии были запрещены, то по лицу сержанты курсантов никогда не били – только в живот. Только кому от этого было легче?
Вот таким образом налаживалась жизнь и быт курсанта Васнецова. И снова, как и в школьные годы, он всегда и везде был один. Друзей у него не было, только приятели. Земляков из его днепропетровского призыва – тоже, они попали в другие взвода. Вернее, был только один его земляк – курсант Коля Перепятенко. Но он особо не стремился сблизиться с Никитой, ну и Никита тоже не навязывался. Так что он общался с курсантами своего отделения только в режиме мирного сосуществования. А в остальном – каждый сам за себя.
С другой стороны, Васнецову общение особо-то и не было нужно. Ну, о чём говорить с людьми, которые, как шутят в армии, только вчера слезли с дерева? Обычно, так шутили про солдат из республик Средней Азии и Закавказья, но и тот же Коля Перепятенко не блистал знаниями в области литературы или истории. Как говорится, Фейербаха не читал.
В общем, рабоче-крестьянская Красная Армия, ставшая советской, свой классовый состав особо не изменила. Наверное, поэтому с курсантами никто лекций не проводил, а всё объяснялось доходчиво и просто – через ноги. «Кругом, шагом марш!» «Упор лёжа принять!» «Упал – отжался!»
Постепенно Никита привык не рассуждать, а подчинятся, не обдумывать, а исполнять. Курсантская жизнь шла своим чередом, постепенно он привык к недоеданию, к холоду, к усталости. И к постоянным унижениям. Правда, это если сравнивать жизнь до армии с армейской. На самом деле – ну, заставил сержант курсанта отжиматься перед всем взводом. Или, сунул кулаком в живот за недостаточно сильно затянутый ремень. Или оторвал небрежно – по его мнению – подшитый подворотничок и заставил пришить заново. Или послал в армейский магазин за сигаретами. Или отобрал масло за завтраком…
В общем, с точки зрения отношений «дух» – «старослужащий» нравы в учебной части были просто-таки либеральными. И когда курсанты уже позже, перед самым выпуском попали в конвойные части – у них глаза на лоб полезли от удивления. Потому что там они наконец увидели, что такое настоящая армия!
Но всё же телесные наказания, доставшиеся советской армии, вероятно, от армии царской – ничто по сравнению с унижениями моральными. И вот здесь как раз и проявляется характер. И способность противостоять, если надо, всему миру, способность умереть – но не дать себя унизить. Причем, для кого-то неслыханное унижение было просто вымыть пол. Это было страшным унижением, например, для чеченцев. А для кого-то абсолютно нормально было собирать на мусорниках бычки и докуривать их. С курением, кстати, в армии было туго всегда. Никита не курил, а вот большинство его товарищей за папиросу – даже не сигарету – готовы были на все.
Его бедой был голод. Вам никогда не доводилось голодать? Нет, не диета, не лечебное голодание – настоящий голод? В армии Никита узнал, что это такое. Всем курсантам и рядовым ежемесячно платили зарплату – 7 рублей. Солдатам, сержантам – 12. Так вот, этих 7 рублей хватало на неделю. На сигареты в основном или на какие-нибудь пирожки в кафе. А в столовой – гнилая картошка пополам с какой-то кислой тушеной капустой. И махонький – если повезет – кусочек сала. В жидком супе на обед. А целый день в учебке – физподготовка, строевая, а в субботу марш-бросок на стрельбище в полной боевой – бронежилет, автомат с полным боекомплектом. Организм уставал дико и так же дико хотел восполнить энергозатраты. Но не получалось – потому что еды всегда было мало. Поэтому спасали либо посылки из дому, либо походы в военторг, либо приходилось воровать.
Как-то Никита стоял в наряде на КПП. А рядом была столовая. И ему повезло поучаствовать в разгрузке хлеба – еще теплого, ароматного черного хлеба. Эти кирпичики были просто умопомрачительно вкусными… Никита украл две буханки, но пока от столовой дошел до КПП – всего метров 150 – одну буханку он съел. Проглотил. А вторую, конечно же, принёс своим товарищам. Потому что если бы не принёс – то совершил бы недостойный поступок. «Скрысил» бы добычу. Хотя были и такие, которые свои посылки «крысили» и жрали свои конфеты и печеньки ночью под одеялом. Но были и похуже дела – когда «крысили» у своих. То есть, шарили по чужим тумбочкам. Такое редко, но случалось. Однажды поймали курсанта, который воровал у своих же товарищей. Его бы убили – сержанты оттащили. И быстро отчислили. Отправили в войска. Рядовым.
Поэтому, как бы не хотелось есть, надо было держаться. Не раскисать. Никита, например, вовремя смекнул, что у сержантов постоянно есть какой-нибудь «балабас» – этим жаргонным словом в части называли любые продукты. А поскольку Васнецов неплохо рисовал, что выяснилось при оформлении стенгазеты, то сержанты подрядили его рисовать их дембильские альбомы. А чтобы художник был заинтересован, его материально стимулировали – чай, печеньки или просто хлеб с маслом.
Знаете, что такое «солдатское пироженное»? Это белый хлеб, намазанный маслом и сверху посыпанный сахаром. И когда ты голоден – голоден по-настоящему, не просто хочется есть, а ноги подкашиваются, когда все прослойки жира превратились даже не в мышцы, а жилы, которые из тебя тянут каждый день, когда ты пьешь воду, чтобы хоть как-то наполнить вопящий желудок – так вот, когда ты вдруг ешь мягкий, белый, пахучий хлеб, а сверху – тоненькая прослойка масла с горкой белого сахара – это блаженство. Никогда после армии Никита не получал от еды ТАКОГО удовольствия.
И когда сегодня отказываешься от многих житейских радостей только потому, что тебе некогда, катастрофически некогда даже остановится, сесть за стол на кухне, не спеша, со вкусом выкурить сигарету, выпить чашку чая, почитать книгу – ты вспоминаешь то время, когда все это тебе так же было недоступно, только сегодня ты научился все это ценить по-настоящему. Только тебе уже не 18 лет.
Глава шестая, которая рассказывает, чем отличается учебная часть от обычной
Учёба на сержанта продвигалась своим чередом. В первую очередь курсантов учили командовать. И это оказалось вовсе не просто. И дело даже не в том, что надо уметь подчинять себе других людей, которые ничем от тебя не отличаются, а в том, что каждый курсант сам ещё толком не умел выполнять все эти команды – направо, налево, кругом. Но если в строевой подготовке худо-бедно быстро разобрались почти все, даже азербайджанцы, которые плохо говорили по-русски, то вот когда начинались занятия по тактической или тактико-специальной подготовке, то там уже надо было знать, как действует отделение или взвод в наступлении или в обороне, уметь правильно выбирать позицию, знать, где нужно передвигаться в колонне, а где – разворачиваться в цепь, как штурмовать укрепления и как блокировать огневые точки противника. В общем, наука управлять людьми оказалась очень непростой.
Особенно трудно давался штурм самолёта с террористами. В принципе, основную роль играла рота специального назначения, где служили курсанты, которых обучали по специальности «командир отделения спецвзвода». Эти будущие сержанты должны были уметь освобождать заложников и ликвидировать террористов. Неподалёку от военного городка стоял самолёт Ил-62, старый, конечно. И вот там рота в полном составе и отрабатывала вводную «захват самолёта террористами». Часть курсантов роты спецназначения изображали террористов, а часть – спецназ.
Правда, в то время во внутренних войсках ещё не было такого слова – спецназ, а был термин «спецвзвод» и «спецрота». Понятное дело, что в эти подразделения включали только тех призывников, у которых были разряды по каким-либо видам спорта – не ниже второго, и, желательно, по таким, как стрельба, бокс или борьба, бег, многоборье. Попадали туда и те, кто занимался в то время уже запрещённым каратэ, которое, тем не менее, культивировалось в МВД и КГБ.
И вот спецвзвод штурмовал самолёт, а рота вторая рота Никиты осуществляли поддержку. Но, конечно же, учили штурмовать самолёт всех, в том числе и курсантов, учившихся на КСО – командиров стрелковых отделений. Понятное дело, что в учебной схватке с «террористами» синяки, ушибы, а иногда и переломы были вовсе не учебными.
Постепенно курсантов учили бегать в полной боевой экипировке – автомат, гранаты, саперная лопатка, а главное – бронежилет. И если первый свой марш-бросок – шесть километров до стрельбища – рота просто шла пешком, то в дальнейшем на стрельбище раз в неделю уже бегали. То есть, бегали и шли. Сто метров пешком, двести метров бегом – примерно так. Первый раз еле дошли – Никите показалось, что топали они целую вечность. С непривычки хотелось просто упасть и лежать. И не вставать.
А уже через два месяца он, сцепив зубы, нёсся вперёд, как молодой лось, да ещё и прихватив автомат своего товарища по отделению, Серика Исимбаева, татарина из Казани, который элементарно «сдох». И надо же такому случится – в этот день их рота очень плохо отстрелялась. Если Никита «завалил» и свои мишени и, по привычке, мишени соседей, то остальные не смогли выполнить упражнение даже на «тройку». Поэтому взбешённый ротный отправил в полк машины, которые должны были их забрать и отвезти в часть. После чего заставил роту обратно возвращаться в полк бегом. Хорошо хоть разрешил снять «броники» и отправить их на грузовиках. Только и без них роте пришлось тяжко.
Стоял март месяц, снег в горах уже начал таять, но на полях он еще лежал. Вернее, сверху был снег, а под ним – каша. И это курсанты очень быстро определили, так сказать, методом «тыка». Потому что во время бега по дороге старший лейтенант Коваленко то и дело командовал роте разворачиваться в цепь. А это означало, что из походной колонны первый и второй взвод сразу же разворачивался влево, а третий и четвертый – вправо.
Если же посередине шёл один взвод – а такое тоже практиковалось, то взвод разворачивался в цепь ёлочкой – первый бежал вправо, второй – влево, третий – тоже вправо, но уже дальше, чем первый, четвёртый – тоже влево, но дальше, чем второй. Тяжелее всего было последним – им приходилось бежать дальше всех. Но первому и четвёртому взводам было вообще хреново – они должны были за то же время, за которое разворачивался в цепь второй и третий взвода, успеть пробежать в 10 раз большее расстояние аж до самого края поля. И бежали они не по утрамбованной дороге, а по полю, где по колено было снега. Точнее, снег был сверху, а под ним – размокшая земля.
Вам никогда не доводилось ходить весной по свежевспаханному полю? В грязи по колено никогда не стояли? Ну, тогда вам не понять, как это физически тяжело. Даже бежать по песку намного тяжелее, нежели по твердой поверхности. А здесь эта грязюка, чвакая под ногами, облепляла сапоги и держала их, как будто это не грязь была, а свежезамешанный цемент. Некоторые курсанты во время выполнения команды «рота – в атаку» умудрялись оставлять в этой каше сапоги. И потом босиком бежали на дорогу, держа сапоги перед собой. Понятное дело, что потом, в расположении они получали свои наряды вне очереди.
Все эти трудности с горем пополам Никита стойко переносил. А вот с физической подготовкой у него дела обстояли очень плохо. Подтягивался он, в принципе, неплохо – как-никак, скалолаз, так что в норматив укладывался. Но вот подъём переворотом, хоть ты тресни, сделать не мог. Не получалось у него. Зато упражнения на брусьях он освоил быстро. Бегал он, в принципе, неплохо – спасибо секции альпинизма, кроссы там бегали регулярно. Полосу препятствий Никита освоил не сразу. Долго приноравливался, присматривался, как её пробежать быстро и не упасть. Потому что падать было куда. Но и полосу он таки освоил. А подъём переворотом – никак.
Понятно, что теоретические дисциплины курсант Васнецов сдавал на «отлично». Проблемы были с уставами – там надо было просто зубрить. И если худо-бедно «Устав гарнизонной и караульной служб» он освоил, то «Дисциплинарный устав» и «Боевой устав пехоты» запомнить было сложно. Отдельные положения – ещё туда-сюда, но всё!… А комроты, который часто проводил политзанятия, постоянно на нём отыгрывался, видать, запомнил стрельбище. И ведь нельзя было сказать – вот, чего ко мне прицепились, вон Азизов сидит, он вообще не бельмеса в ваших уставах. Нельзя! Потому что западло – сам отвечай, а товарища не подставляй. Так что приходилось как-то крутиться!
Строевая подготовка тоже шла так-сяк – наверное, потому что в первый же день по прибытию в учебный полк кто-то ночью поменял Никите его новенькие сапоги на какие-то растоптанные говнодавы. В них не то, что строевой шаг – в них вообще нельзя было ходить. И так курсант Васнецов намаялся со своими сапогами, что старшина роты сжалился над ним и выдал ему более-менее нормальные сапоги. Они, хотя тоже были ношенные, но все же не на два размера больше и выглядели нормально. В общем, с сапогами проблему решили.
Таким образом как-то так получилось, что курсант Васнецов постепенно стал вытягивать на отличника боевой и политической подготовки. Главное – стрелял он отлично, а это во внутренних войсках всегда шло, как главный показатель. Стреляешь метко, политическую подготовку рубишь, на турнике, как мешок с г… не болтаешься – значит, дадут сразу «три сопли». То есть, три лычки на погоны, а не две – сразу получишь звание сержанта.
И вот наступил апрель месяц. Курсантов стали готовить для выезда в войска – они должны были разъехаться по обыкновенным конвойным полкам, чтобы проходить там практику: водить караулы, командовать отделениями и даже взводами, обучать молодых солдат. Понятное дело, что за практику также выставлялись оценки.
Когда Никита приехал со своей группой в Экибастузский батальон внутренних войск, он поначалу просто офигел. Первое, что он увидел, когда зашёл в роту – в ленинской комнате сидели в одном нательном белье двое солдат и курили! А бычки щелчком отправляли прямо в бюст Ленина. Конечно, сегодня многие, не жившие в то время, даже не понимают всей тяжести такого преступления. А ведь тогда даже за утерю комсомольского билета, например, могла выгнать из комсомола. Что моментально отражалась на очень многих сторонах жизни советского человека. Ленинская комната в любой части тогда – это что-то вроде церкви в нынешних армейских подразделениях. Впрочем, коммунистическая идеология в то время как раз и заменяла советским людям религию.
Курсанты, увидев, что на самом деле творится в армии, когда всё не по уставу, а по понятиям, когда не сержант главный, а «деды», стали как-то приспосабливаться к печальной действительности. Никите ещё повезло – ему достались в подчинение адекватные и уравновешенные солдаты, часть эта была на самом деле более-менее нормальная и диких выходок там не наблюдалось. Конечно, были попытки проверить будущих курсантов «на вшивость», но ребята держались дружно, на провокации не поддавались и гнули свою линию.
К тому же Васнецов изобрёл метод совместного давления и обучил ему своих товарищей. Метод был прост – когда какой-то рядовой отказывался подчиняться курсанту, к нему тут же присоединялся еще один, и они уже вдвоём морально подавляли отказника. Нет, никакого рукоприкладства – на этот счёт курсантов строго предупредили. Но и жаловаться идти к начальству – это считалось «западло», то есть – недостойно и бесчестно. Доносчиков в армии не уважали. Поэтому вот такое совместное давление приносило свои плоды – солдаты неохотно, но подчинялись.
В остальном практика пролетала быстро – курсанты заступали на службу по охране исправительно-трудовых колоний в качестве помощников начальников караулов, водили личный состав на занятия, в том числе и на стрельбы, и просто жили армейской жизнью. Точнее, отдыхали от жизни в учебке – без постоянной муштры, без каждодневных изматывающих занятий по строевой, а главное – без постоянного страха быть наказанным. Здесь, в войсках, курсанты поняли, что такое быть сержантом – это значит, иметь над людьми власть. И если ты сможешь эту власть удержать – будешь жить достойно. А нет – будешь существовать.
Пример такого существования они тоже лицезрели. Младший сержант по фамилии Карнаухов абсолютно не пользовался уважением солдат батальона. Он, кстати, не учился в сержантской школе, а был произведен в сержанты из ефрейторов. Маленький, плюгавенький, а главное – какой-то весь из себя склизкий и неприятный – он толком не мог отдать приказание ни одному из своих подчинённых. Взвод он строил минут десять – его просто посылали и не желали выходить на построение, в столовую ходили кое-как, даже не строем, а толпой. Ну, а в карауле Карнаухов не мог заставить своих солдат даже убрать караульное помещение – его подчинённые не хотели мыть полы.
Но Никита быстро просёк ситуацию и при смене караула просто отказался принимать караульное помещение у Карнаухова. Мол, грязно. А процедура такая – пока новый помначкар не распишется в ведомости и журнале, помещение караульное считается не сданным. И старая смена не имеет права его покинуть. Полчаса взвод стоял в караульном дворике и не заходил внутрь. Потом терпение солдат лопнуло и они, зло глядя на неуступчивого курсанта, отправились мыть полы, перед этим обматерив своего сержанта.
В общем, служба таки казалась курсантам мёдом и не напоминала их существование в учебке. Потому и вспоминать особо было нечего – караул-батальон, караул-батальон. И всё же одно событие курсантам очень сильно запомнилось. В Экибастузе они отметили свои первые полгода службы в армии. И, так сказать, прошли обряд инициации.
В любом сообществе есть свои степени градации. Если это школа, там есть свои лидеры – формальные и неформальные, и свои изгои. Если это институт, то, в принципе, то же самое – за исключением того, что изгоев не гнобят, а просто не общаются с ними. Если это какой-то производственный коллектив, спортивная секция или же клуб по интересам – от авторской песни до туристической секции, то в любом таком коллективе есть определённые уровни, которые проходят в нём неофиты. Сначала ты новичок, потом посвящённый и так далее. Опять же, везде важны твои личные качества и достижения.
Если же это закрытое мужское сообщество, то часто правила в нём более жёсткие, присутствует чёткая субординация, а главное – в нём есть кастовость. Это как та же кастовая система в Индии – шудры, неприкасаемые, брахманы… Только в Индии каста – это на всю жизнь. А в армии это просто этапы мужского взросления. И через два года мужчина о них забывает.
В Советской Армии ступени армейской иерархии проходили в течении двух лет срочной службы. Никита пришёл в армию «духом», стал «щеглом» и вот теперь, во время выезда в войска ему и его товарищам-курсантом предстояло стать «молодыми». И это не просто так – стать. Мол, как Новый год: часы пробили – и он наступил. Ни фига! Хотя насчёт «пробили» ассоциация похожая. В буквальном смысле этого слова – через битиё, которое определяет сознание. Потому что в случае с переходом от одного армейского этапа в другому претендент на новое звание обязательно должен был пройти некий обряд. Причём, обряд довольно болезненный.
Неизвестно, откуда пошла эта традиция. Старики рассказывали такие же байки о службе в царской армии. Да и писатель Михаил Шолохов в своем романе «Тихий Дон» описал подобную процедуру, которую применяли у себя казаки. Так что, вероятно, все эти традиции древние и были основаны давным-давно, может, еще в Древнем Риме. Где молодые воины, получив право с оружием в руках сражаться за Отечество, должны были доказать, что достойны этого. Поэтому проходили ряд испытаний.
В внутренних войсках, как и везде в Советской Армии, никому ничего не нужно было доказывать. Ведь всё равно служить ещё полтора года. Но вот солдатам, с которыми ты будешь всё это время служить, доказывать кое-что всё-таки приходилось. В армии это называлось «поставить себя в коллективе». В Экибастузском батальоне, куда попали курсанты, им предстояло доказать, что они достойно смогут стать «молодыми». И хотя сержанты их предупреждали, мол, не поддавайтесь на провокации и не позволяйте себя унизить, курсанты понимали – если они не пройдут посвящение в «молодые», уважать их потом никто не будет. Даже их сержанты.
Дух не просто превращался в молодого – его в «молодые» должны были принимать «деды». И как принимать! Фантазия мужчин, которые два года живут без женщин, не знает границ. Рецепт прост: берется ложка обыкновенная, к ней добавляется задница новоиспеченного «щегла» и дедушка этой самой ложкой лупит по этой самой заднице. Не важно, сколько там раз, главное, что больно. Мало того, некоторые додумались крепить эту ложку к армейскому ремню. И с размаху лупили этим ремнём с этой ложкой, как пращей.
К слову, когда в Советской Армии, а также во внутренних войсках солдат служил уже год, то он проходил другой обряд посвящения – в «черпаки». И его уже лупили этим самым черпаком. Перед каждым приказом министра обороны, который говорил об увольнении в запас очередного призыва и служил точкой отсчета для всех солдат срочной службы, ротный замполит все черпаки в столовой изымал и оставлял только один. Но все равно где-то добывали и лупили. Задницы всего личного состава были синие – а какие они могли быть, если вот такой железной дурой лупили по заднице?
Ложкой тоже было больно. Правда, Никиту в части уважали и отбили по заду какое-то количество раз чисто символически. Зато его приятеля Костю Самохина отметили так, что несколько дней он присаживался в столовой за стол очень-очень аккуратно.
В конце апреля курсанты вернулись в свой учебный полк и стали готовиться к экзаменам. В первую очередь им предстоял полевой выход, где они три дня должны были жить в палатках, сдавать все экзамены, начиная со стрельбы и тактико-специальной подготовки, а в конце этого полевого выхода должны были выдвигаться по тревоге в заданный квадрат, после чего найти и задержать вражескую разведгруппу.
Глава седьмая, где рассказывается о том, как тяжело даются сержантские лычки
Учёба давалась уже легко – стрельба и политподготовка шла на «ура», тактика и тактика-специальная подготовка тоже особых проблем не вызывали, строевую Никита уже мог сдать не хуже каких-нибудь кремлёвских часовых. Оставалась физподготовка – никак не получался подъём переворотом. Но однажды Васнецов всё же поймал тот самый момент, когда надо послать ноги вверх и при этом уйти головой вниз – и у него получилось! После чего сделать шесть раз этот элемент уже было несложно.
В общем, все зачёты он сдал и на экзаменах просто надо было повторить это ещё раз. Так что по всем показателям курсант Васнецов был отличником боевой и политической подготовки. А вот отношения с товарищами по отделению явно не сложились.
Конечно, в первую очередь виноват был сам Никита. Ну вот неинтересно ему было с ребятами, у которых и тем-то для разговора кроме как про баб да про жратву особых и не было. А тут ещё сержант Левчук совсем достал своей простотой, которая хуже воровства. То посылки прошманает и самые лучшие вкусняшки отберёт, то масло постоянно за завтраком тырит. А сколько раз их четвёртое отделение на самые грязные и тяжёлые работы усылали? И всё потому, что Левчук – чмошник, его все сержанты, которые во взводе по сроку службы старше, чморят и на их отделении отыгрываются.
И когда Никита предложил своему отделению на Левчука аккуратно наехать, парни его поддержали. Вот только так получилось, что, когда вызвали сержанта на разговор, все языки в одно место засунули, а самым главным в сваре получился Васнецов. В итоге его одного остальные сержанты вызвали ночью в туалет на «беседу». Нет, не били – внушали. Было унизительно и очень неприятно. Мол, ты, щегол, на кого бочку катишь? Ну и так далее. Особенно неприятно было, когда замкомвзвода, старший сержант Кимеле – кстати, немец по национальности – напоследок всё же врубил курсанту по печени. Чтобы помнил и не зарывался.
После этого случая Никита со своим отделением был в контрах. Даже посылки, которые присылали ему из дому, пошёл делить с третьим отделением – там были его земляки из Днепропетровска. Всё же землячество в армии – гораздо более важная штука, нежели все остальные связи – дружба или национальность. Вон, Коля Мурсалов, хоть и азербайджанец, а не только со своим земляком Акифом постоянно поддерживал отношения, но и с земляками из Днепра всё время кучковался. Кстати, он-то как раз и попал в третье отделение.
Но в конце концов через месяц предстояла отправка в часть. И Васнецову уже было фиолетово, как к нему относятся его нынешние, так сказать, «товарищи по оружию». Он, в принципе, привык к тому, что был всегда один, сам по себе. В Экибастузе, когда Никита заступал в караул, он часто общался с осуждёнными. И узнал от них, что в зоне тоже бывают такие зэки, которые и не в активе, и не в «отрицалове». То есть, часть осуждённых ходят с красными повязками и работают на «козырных» работах типа заведующего библиотекой или нормировщика. А часть – это «блатные» и «приблатнённые», «козырная масть», которые живут по воровским понятиям и на работу, как правило, не выходят.
Но основной контингент осуждённых, так называемые «мужики» – те, кто работают на производстве и на которых, собственно, и держится вся зона. И среди таких вот «мужиков» есть одиночки, которых называют «ломом подпоясанные». Они сами по себе, они не входят ни в какие группировки и просто отбывают свой срок. При этом не контактируют с уголовным миром и «паханами». Таким на зоне трудно – нужно быть очень сильной личностью, чтобы тебя не сломали и не подчинили. Но именно таких как раз обычно не трогают – достаточно один раз дать отпор. Примерно так же обстоят дела в любом чисто мужском коллективе, в том числе и в армии.
Познакомившись поближе со спецификой исправительно-трудовых учреждений, которые в народе называют «зонами» и «лагерями», Никита очень сильно изменил своё мнение по поводу осуждённых. Раньше, ещё в школе, он находился под влиянием советской пропаганды, которая внедряла в массы месседжи типа «наказаний без вины не бывает» и «все, кто отбывает срок – преступники». В реальности он не раз сталкивался с ситуациями, когда срок отбывали или совсем невиновные люди, или же степень наказания не соответствовала степени вины.
В оперативной части ИТК усиленного режима он познакомился с «кумом» – так в колонии называли начальника оперчасти. Этот немолодой капитан, которого в своё время «сослали» в Экибастуз из Днепропетровска, обрадовался, встретив земляка. Ну, понятное дело, сиживал Никита с ним за «рюмкой чая» – они часто беседовали, когда Васнецов заступал в караул. Видимо, махнувшему на свою жизнь и карьеру капитану юный курсант напомнил его сына, которого жена после развода запретила ему видеть. Вот тогда во время одной из бесед капитан со смешной фамилией Заднеулица и показал Васнецову личные дела некоторых осуждённых.
