– Ну, я и говорю, альфонсы! Слушай меня, не перебивай! А Блэр молоде-е-ец! – протянула она с восхищением.
– Блэр? Почему молодец?
– Не испугался террористов. Они его с женой убить хотели, а он говорит: не боимся мы вас! В смысле их. Ох, – мать тяжело вздохнула, – лучше бы Буша… Дурак дураком. Страна б спасибо сказала.
– Чья? – уточнила Александра. – Америка или Ирак?
– Наша тоже! – решительно произнесла старушка и поднялась с дивана. – Все. Пойду на кухню чайник поставлю. И тебе пора. А то скоро по телевизору передача начнется. Как ее там называют… «Под грефом секретно».
– Ты имеешь в виду «под грифом»? – попробовала уточнить Александра.
– Ты что? – снова возмутилась мама. – Гриф – это птица! – Сказав это, для большей ясности она даже помахала руками. – А Греф, – задумалась, – студент-второгодник, который на каждом заседании этих… министров… будто зачет сдает по учебнику, который только ночью прочитал. Не до конца. Мямлит чего-то, мямлит. Да-а… Вступить все куда-то хочет. В какую-то организацию… торговую. Ох, Сталина на него нет… – Сказав это, она решительно направилась в сторону кухни.
Старый, ставший слишком большим халатик грустно топорщился на спине…
Через час, приготовив матери обед и перемыв посуду, Александра села в машину, завела двигатель, но с места не тронулась. Сидела, откинув голову на подголовник. Вспомнилось, как давно, лет двадцать назад, мама задумчиво сказала, глядя на свое отражение в зеркале: «Тяжело стареть. Во сне всегда вижу себя молодой и красивой. Как раньше. А красивой – стареть еще тяжелее».
У Александры защемило сердце, оттого, что вспомнила себя маленькой девочкой, той, которая однажды, пробудившись от страшного – самого страшного! – сна, примчалась посреди ночи к маме с криком: «Мамочка, миленькая, ну скажи, скажи, что ты никогда не умрешь! Никогда! Ну скажи! Мамочка! Миленькая…»
Быстрым движением смахнула вдруг навернувшиеся слезы и набрала номер на мобильнике.
– Мам!
– Алло! Кто это? Ты? Что случилось?
– Да ничего. Просто… просто хотела сказать, что я очень-очень тебя люблю. Очень.
– Я знаю, милая… Ты у меня очень хорошая девочка… Но кругленькое больше не приноси.
* * *
До дома Александра доехала быстро, минут за двадцать, несмотря на пробку, уже нараставшую грозовой тучей у Триумфальной арки на Кутузовском. Номер с тремя буквами «А», прикрепленный на ее новую машину по звонку Кузи кому-то из милицейского начальства, позволял ехать даже по резервной полосе, пока еще свободной от вереницы надменных «дискотечных» машин с подлинными и фальшивыми мигалками, номерами с триколором, синими милицейскими, тремя буквами «А», «О», «С» да и просто защищенных от необходимости соблюдать правила дорожного движения спецталонами, служебными удостоверениями и членством в разных общественных организациях при силовых и околосиловых структурах, пассажиры которых, в отличие от обычных граждан, всегда опаздывали. Утром – на ответственную службу, вечером – на заслуженный отдых. Но всегда по неотложным государственным или как минимум служебным делам, куда более важным, чем своевременный приезд машины скорой помощи к больному или доставка роженицы в роддом, не говоря уже о пожарах, к которым Москве со стародавних времен, как известно, не привыкать. Езда по правилам в общем потоке машин была для носителей власти и денег проявлением заурядности, а заурядными выглядеть они не хотели. Ни перед кем, в том числе друг перед другом, точнее – недруг перед недругом.
Александру забавляли редкие и всегда почти бесплодные попытки некоторых безрассудных государственных мужей что-то административно реформировать в бюрократической системе, кого-то сократить или в чем-то ограничить. Как в сказке, на месте отрубленной головы вырастали три новые. Ветряные мельницы, после очередной отчаянной атаки, небрежно стряхнув с мощных крыльев безрассудных смельчаков, продолжали невозмутимо крутиться, а государевых слуг и их приближенных становилось все больше: они плодились, как раковые клетки, вместе с должностными привилегиями, главными из которых, наряду с внешними атрибутами власти и избранности, была возможность распределять и ограничивать. Причем совершенно безнаказанно. Именно право «делить и не пущать» порождало неотвратимую денежную благодарность со стороны тех особо доверенных лиц, которым щедро перепадали государственные блага и возможности. Удобное для чиновников государство крепло день ото дня вместе с ростом мировых цен на нефть и газ. Ну а всегда неожиданные морозы и прочие природные и техногенные катаклизмы вызывали беспокойство разве что у членов сознательного гражданского общества, согревавших себя в вымерзающих многоэтажках горячащими сообщениями об очередном повышении стоимости коммунальных услуг, а заодно и горячительными напитками с подлинными и поддельными акцизными марками, а то и вовсе без таковых.
Загородный дом в престижном направлении в нескольких сотнях метров от МКАД, ставший в последнее время постоянным местом жительства Александры, достался ей по наследству от отца, крупного ученого-оборонщика, который построил его в середине семидесятых на средства от Ленинской премии. Она родилась в этом доме, похожем на сказочный теремок, с резными наличниками и кованым флюгером-петушком на крыше. Многое внутри отец сделал своими руками в редкие свободные часы, получая удовольствие от смены деятельности. Разросшийся сад каждую весну радовал взрывом пышного бело-розового цветения. Вишневые ветки укутывали окна спальни на втором этаже и дарили в июне сочные бордовые ягоды, до которых можно было дотянуться рукой прямо из окна. Осень, украшенная разноцветьем умирающей листвы, была здесь, в отличие от слякотной Москвы, не тягостной, а естественной сменой времени года. Зима радовала ослепительно-белым снегом и веселым гомоном соседских ребятишек, катающихся на ледяной горке. Их прежде тихий дачный поселок в последние годы разросся помпезными постройками с бассейнами, теннисными кортами и домиками для охраны и прислуги, закрытыми от посторонних глаз высоченными заборами. Ей на калитку регулярно вешали записки и звонили какие-то люди, готовые купить участок с домом в любом состоянии за баснословные деньги. Александра решительно отказывалась даже тогда, когда были проблемы с финансами, не желая лишать себя воспоминаний и ощущений.
Мать после смерти отца, с которым прожила почти пятьдесят лет, сюда приезжала редко, постоянно находясь в увешанной старыми фотографиями городской квартире, чтобы «Юрочка не чувствовал себя одиноким». Отец, интеллигентный, неконфликтный человек, посвятивший всю жизнь любимой работе, скончался, как и жил, тихо, словно боялся побеспокоить близких. За день до смерти он, член партии, как оказалось, втихаря в младенчестве крещенный бабушкой, набожной супругой бывшего земского врача, благодарно взглянув на дочь, причастился у священника, которого та привезла, следуя неожиданному для себя самой порыву. Мать, убежденная атеистка, так и «не поступившаяся принципами» и, в отличие от многих «верных ленинцев», которые как «в последний и решительный бой» бросились на строительство нового, точнее – старого капиталистического, мира, не засунувшая подальше от сердца красную партийную корочку, молча вышла на кухню, чтобы не мешать последнему разговору отца с Богом…
После вступления в права наследства Александра попыталась было переоформить дом и земельный участок на себя, но столкнулась с настолько отлаженной процедурой выжимания денег, что, потратив пару дней в бесконечных очередях и выслушав бесчисленное количество отговорок и замечаний со ссылками на десятки неизвестных ей нормативных документов и внутриведомственных инструкций, поняла, что не готова посвятить процедуре оформления всю оставшуюся жизнь. В равнодушных сереньких глазках бесполых существ, сидящих за должностными столами-крепостями, был один немой, но вполне понятный вопрос, ответ на который можно было дать только через доверенного посредника. Посредник у нее был только один – Кузя, которому она и позвонила с просьбой помочь. Тот очень обрадовался, потому что после размолвки она сама ему позвонила впервые. Сказал, пряча усмешку в голосе, что вопрос хотя, конечно, и непростой, но он постарается что-нибудь придумать. Соврал, конечно, про сложности. Просто в гости напрашивался. Пришлось согласиться.
…Молоденький сержант-гаишник на посту на выезде из города, столько раз прежде проверявший ее «жигули» на наличие страховки, техосмотра, отсутствие посторонних запахов внутри салона, наркотиков и оружия в багажнике, а то и просто тормозивший машину, чтобы перекинуться парой слов с красивой девушкой за рулем, демонстративно отвернулся. Ну что там может быть у новенькой «ауди» с тремя буквами «А» в номере? Нарвешься еще. А работа хоть и тяжелая и вредная, но кормит. Глядишь, через пару-тройку лет подержанную «бэху» по дешевке прикупить удастся. Как у командира взвода.
* * *
Едва она успела поставить чайник на плиту и переодеться, как увидела из окна, что к дому подкатил «мерседес», из которого проворно выскочил Кузя с букетом цветов и коробкой с тортом, посягавшим на ее очередную диету.
Со словами «прекрасно выглядишь» и «ну, я рад, очень рад, что у тебя, наконец, проблемы» счастливый Кузя чмокнул ее в щеку, вручил букет, скинул пальто и почти по-хозяйски расположился на диване в гостиной.
– Чай будешь зеленый или черный? А может, кофе? – спросила она, доставая чашки и тарелочки для торта.
– Все равно что, главное – с тобой, Сашенька, – расплылся Кузя в довольной улыбке. – Так что у тебя за проблемы с домом? – поинтересовался он, чтобы сразу обозначить деловую цель приезда.
Александра рассказала. Красочно и живо, в ролях, используя навыки, полученные при посещении драмкружка в школе. Кузя, терпеливо выслушав «хвалебную» песнь всем живущим и даже еще не родившимся чиновникам – кровопийцам, взяточникам, казнокрадам и бюрократам, – с удовольствием сделал глоток и начал разговор. Циничный и откровенный. Бюрократический ликбез, а может, мастер-класс?
– Сашенька, я тебя, конечно, очень люблю, но нельзя же быть такой наивной! – покровительственно сказал он. – Скажу как очень близкому мне человеку, – Кузя сделал паузу, ожидая ее реакцию на высказывание, но Александра промолчала.
– Неужели ты не понимаешь, – продолжил он, – что мы, чиновники, есть правящий или, если угодно, господствующий класс со всеми классообразующими признаками, в том числе со своими интересами?
Александра скривилась. Марксистско-ленинское учение о классах и классовой борьбе вызывало у нее наследственную аллергию по линии отца, с грустной обреченностью рассказывавшего дома о регулярных тоскливо-бессмысленных партийных собраниях, конференциях, семинарах по изучению материалов партийных съездов, ленинских чтениях и прочих важных мероприятиях, без которых оборонная наука неизбежно зачахла бы.
Кузя, заметив гримасу на ее лице, не смог удержаться от улыбки.
– Видишь ли, Сашуля, – голосом опытного учителя продолжил он, – мы создали закрытое, многофилиальное – я имею в виду регионы – акционерное общество под названием «Российская Федерация», в котором являемся членами совета директоров и исполнительным органом одновременно, а значит, – сделал паузу, тем самым подчеркивая важность того, что будет сказано дальше, – реально отчитываемся только сами перед собой. Нет, мы, конечно, не снимаем с себя ответственности…
– Чего-чего не снимаете? Ответственности? – передразнила его Александра, скрестив руки на груди. – Да разве можно снять то, чего нет?
Хотя вопрос был задан по существу и предполагал однозначный ответ, а может, именно из-за этого, Кузя сделал вид, что не заметил издевки и невозмутимо продолжил:
– А наши должности – это, по сути, пакеты акций, причем, заметь, не просто голосующих, а привилегированных, то есть гарантирующих регулярное получение доходов, – пояснил он и сделал еще глоток. – Совокупность же наших должностей составляет теперь даже не блокирующий, а контрольный пакет в нашей акционерке.
Заметив вопрос в ее глазах, небрежно расшифровал, что блокирующий – это когда больше двадцати пяти процентов, а контрольный – больше семидесяти пяти.
– А почему, по-твоему, покупают государственные должности в России? – задал он риторический вопрос, провожая взглядом Александру, которая направилась к кухонному шкафу за сахарозаменителем, а когда взяла, осталась стоять, прислонившись к стойке. – Да потому, что это доля, на которую положены ежемесячные выплаты в виде формального жалованья… – подхватил ложечкой кусочек торта и поднес ко рту.
– Жалованье от слова «жаловать»? – съехидничала она. – Мне слова «заработная плата» больше нравятся.
– Дело не в названии, – усмехнулся он. – Наше жалованье, если правильно сказать – должностной оклад, является выплатой, которая на результат работы не завязана, а вот размер премиальных за работу в качестве управленцев напрямую зависит от усердия, изобретательности и, главное, от «взяткоемкости» поста. Так и будешь стоять? Не присядешь?
– Не присяду, – она покачала головой. – Лучше поясни непросвещенному кандидату медицинских наук про «взяткоемкость».
– Ну как ты не понимаешь? – Кузя расплылся в добродушной улыбке. Хорошо хоть не встал и не похлопал покровительственно по плечу. – Взяткоемкость, – устало-монотонным голосом начал объяснять он, – означает возможность распределять финансовые и имущественные блага и иметь своевременный доступ к важной для бизнеса информации. А дальше дело техники, где инструментом является превосходное знание подзаконных актов, ведомственных инструкций и процедур. Именно там создаются зазоры, в которых рождаются состояния.
– Безнаказанно рождаются, – не удержалась Александра.
– А что ж ты хочешь, милая, чтоб правоохранители и судьи, нами назначенные, нас же и сажали? – В голосе Кузи прозвучали нотки искреннего удивления. – Олигарха какого-нибудь, зарвавшегося до политических амбиций, или чиновничишку, который совсем страх потерял и не по чину ворует, – куда ни шло! Для острастки другим и народного удовольствия. А так, чтоб слуга хозяина посадил, – это беспредел какой-то! – самодовольно пробасил он. – На дворе ж, чай, не семнадцатый год! – В Кузиных глазах промелькнул, но тут же исчез легкий призрак сомнения. – Власть ведь, Сашенька, как наркотик, – наслаждался он ролью учителя, – чем дольше принимаешь, тем больше надо. Сама как врач не хуже меня знаешь. А отвыкать ой как трудно! Ломка безумная! Потому от должностных льгот и привилегий добровольно отказаться невозможно!
– А чтоб скучно не было, соревнуетесь друг с другом, у кого понтов больше? – ехидно спросила она.
– Какое соревнование, милая? Привилегии и атрибуты по статусу даются. Всегда так было – и при царе, царствие ему небесное, – нарочито размашисто перекрестился он, – и при коммунистах. Для осознания собственной значимости в глазах окружающих, ну и чтобы стимул для роста у нижестоящих был, – положил в рот еще кусочек торта, быстро проглотил и откинулся на спинку дивана.
– Что ж среди вас совсем никого не осталось, кто народу по совести служит? – скорбно усмехнулась она.
– Ну, как это не осталось? Имеются еще, конечно, динозавры-бессребреники, – рассмеялся Кузя. – Ну, так они же почти святые, разве что без нимба над головой, – хмыкнул он. – Но мы боремся с этим злом! Как с пережитком тяжелого коммунистического прошлого! Я бы еще кусочек тортика съел, если не возражаешь, – посмотрел просительно.
– Твой торт, сколько хочешь, столько и ешь, – пожала она плечами. – Или желаешь, чтобы я тебе положила?
– Ага, – с умильной улыбкой кивнул Кузя.
«Вот было бы забавно, уметь мысли читать, – думала она, подкладывая гостю торт и подливая чай. – Стоит на трибуне чиновник или народный избранник, о народном благе распространяется, а над его головой информационный нимб: сумма денег на счетах, в сейфе наличкой, доли в предприятиях, недвижимость здесь и за границей какая имеется, оформленная на родственников и подставных лиц. Вот посмеялись бы!»
– Спасибо, дорогая, – довольным голосом сказал Кузя.
– А народ? – скорбно поинтересовалась она, уже зная ответ.
– А что народ? – усмехнулся Кузя. – Россия страна вождистского типа. Русские люди простодушны и легковерны, во все времена уповают на беспощадного к врагам, строгого к чиновникам и доброго к народу вождя, царя-батюшку, и испокон веков ждут прихода царствия небесного на землю. Из поколения в поколение веру как эстафетную палочку друг другу передают. Того не понимают, что беговая дорожка на нашем стадионе по кругу идет, – скептически усмехнулся он.
– В царствии небесном, по учению Христову, царей не бывает, – язвительно заметила Александра, снова присаживаясь к столу.
– А мы в загробную жизнь не верим, и царь у нас земной, нами же на трон посаженный, – отпарировал Кузя. – И оставь христианское учение для наивных простаков. Пусть учат свою Библию. В ней, как в воинском уставе для солдат, все сказано. Терпи и надейся! Мы ж понимаем, что простой человек надеждой живет. А с верой выживать легче, – он помолчал. – Сама же знаешь, церковь всегда была инструментом в руках государства для создания покорного человека. То же и в советский период, когда религией стал атеизм, а батюшкой – секретарь парторганизации.
– Потому вы к церкви сейчас и присоседились? – запальчиво спросила она. – На публичных церковных мероприятиях часами под объективами телекамер выстаиваете, креститесь неумело, но старательно, чтобы к народу ближе казаться? Да народ ведь не дурак, понимает, что сытый голодного не разумеет.
– А голодный сытого, – со вздохом кивнул Кузя, придвигая тарелочку с тортом к себе поближе и снова погружая ложечку в сладкую мякоть. – Извечный конфликт, который удерживается в рамках приличия при помощи сильного государства. А там, где государство слабое и внешние правила приличия не соблюдает, – жди взрыва. Потому мигалки и спецномера скоро вынуждены будем отменить, – с сожалением в голосе сказал он. – Хотя, скажу тебе как на духу, мнение рядовых акционеров, к числу которых относится все население, включая тех же коммерсантов и даже олигархов, которых мы, слава богу, приструнили и отлучили от главных средств массовой информации и прямого влияния на госорганы, нас теперь не особо интересует. Даже на общем отчетном собрании, коим для нас являются выборы. Тем более что графу «Против всех» отменили. А народ, ведь сама знаешь, сердцем голосует. Как СМИ сердцу прикажут, так и проголосует.
– А что ж демократия? Совсем больше ее не будет? – вырвалось у нее.
– Будет. Только управляемая и суверенная. Нам сюрпризы больше не нужны. Во как неожиданностей наелись, – он провел ладонью по горлу. – Да и народу она разве нужна? – Кузя поморщился. – Народу нужна стабильность. И задача у нас теперь простая: чтобы одни были уверены, что мы им нужны для защиты от внутренних и внешних угроз и не дадим умереть от голода – мы ж, по Конституции, как-никак социальное государство, – а другие занимались бизнесом и платили налоги, необходимые для поддержания системы в целом, и дополнительное вознаграждение – лично нам.
– Взятки, что ли? – бесцеремонно уточнила Александра.
Кузя уклонился от терминологического спора и невозмутимо продолжил:
– Скажу честно, хоть, может, и цинично звучит: все наши предприниматели, как самые старательные рабочие муравьи, нас кормят. Потому пусть самые успешные создают свои собственные островки материального благополучия по правилам, которые мы устанавливаем и, заметь, – он поднял указательный палец, – трактуем. И нам все равно, будут они благоденствовать рядом с нами на Рублевке или в других губерниях. Да хоть за границей! Главное, чтобы не мешали рулить. А то ведь информация есть про все-е-ех, – в глазах Кузи промелькнуло генетическое знание из тридцать седьмого года. – Досье собраны, в которых номера счетов в иностранных банках, суммы, адреса, доли в компаниях, имена любовниц и даже клички любимых собак, – заулыбался он. – Все известно!
– И про тебя тоже? – недоверчиво поинтересовалась Александра.
– И про меня тоже.
– Значит, и про меня? – мрачно спросила она.
Кузя кивнул.
– Да только пока я в государевой обойме сижу и по правилам играю, – продолжил он, – мое досье в шкафу будет пылиться. А мне нынешние правила нравятся! – твердо сказал он. – Тем более что наши суды, прокуратура…
– …и ментура, – немедленно срифмовала она.
– …всегда на страже интересов! – закончил фразу Кузя.
– Ты, кажется, забыл добавить определения, – она раскрыла ладошку и начала загибать пальцы, – «независимые», «неподкупные» и «интеллектуальные», особенно когда в словах «осужденный» и «возбужденный» как фирменный знак ударение на второй слог ставят и со склонением числительного «две тысячи» никак справиться не могут… вместе с крепкими хозяйственниками.
– А что? Ты хочешь, чтобы все, как в Ульяновской области, тесты на знание русского языка сдавали? Тогда, при объективном рассмотрении, мы чиновничий аппарат точно уполовиним, – Кузя даже засмеялся.
– Тесты на грамотность, – уточнила Александра. – Правильная, кстати, задумка. Сам посуди, как страной могут управлять люди, которые даже школьную программу по русскому языку освоить не смогли?
– У меня, Сашенька, по русскому и литературе в школе пятерки были! – на всякий случай уточнил он. – И капитал свой я до поступления на госслужбу заработал. Поэтому лично у меня острой потребности во взятках и откатах нет.
– В каждом правиле могут быть исключения, – она сделала вид, что смягчилась. – Понимаю, что не о себе говоришь, – взглянула насмешливо, – а о системе. Кстати, скажи мне, уважаемый Алексей Викторович, ты когда последний раз в суде был?
– Чур меня, чур, сохрани господи! – Кузя снова со смехом перекрестился. – Разве что в качестве председателя пойду. Ох, до чего же я люблю сладкое! – проговорил он, уплетая торт. – Знаю, что вредно, а удержаться не могу. А ты что ж, совсем торт не будешь?
– А я вот недавно по одному делу в суде в качестве эксперта выступала, – сказала Александра, сделав вид, что не услышала вопроса. – Так вот, обратила внимание, что статуя богини правосудия при входе – без повязки на глазах. Кто ей, бедняжке, повязку снял, не знаешь?
– Ой наблюдательная! – протянул Кузя уважительно.
– А глаза вроде как на весы скосила. Кто больше положит. Ей бы еще вместо карающего меча телефонный аппарат правительственной связи рядом пристроить. До полного комплекта и для большей непредвзятости.
Кузя рассмеялся, нежно глядя на спорщицу.
– Вот потому мы, мужчины, вас, женщин, к политике и не подпускаем, что чересчур уж вы эмоциональные, мелочи замечаете и им значение придаете, и еще непрерывно на диетах сидите, – добродушно улыбнулся он.
– Фемида без повязки на глазах, скромные госслужащие на дорогущих иномарках, так же как и название «криминальная милиция», не мелочи, а символы, – возразила Александра. – А символ непосредственно связывает нашу активную жизнь с семантическим миром нашего бессознательного. И уж из коллективного бессознательного такие «мелочи» не просто вытащить. Потому люди так и настроены по отношению к чиновникам. А в политике, кстати, женщины свое слово скоро скажут. Пришло уже наше время власть в руки брать повсеместно! – сурово заявила она.
Кузя напрягся. Превращение из учителя в ученика, к тому же потенциально подчиненного руководителю в юбке, его явно не устраивало, поэтому он сделал вид, что занят тортом.
– Скажи, Кузя, – не унималась Александра, – я слышала от отца, правда, что после смерти Сталина негласная договоренность достигнута была, что высокопоставленных чиновников не убивают и по возможности не сажают, даже когда они с головы до ног в дерьме измазались?
Кузя глотнул чаю и нарочито лениво потянулся.
– Ну, уж ты скажешь, не сажают. Одному нашему за прегрешения в баньке аж семь лет дали…
– Ага, – согласно кивнула Александра. – Семь лет. Условно.
Кузя лучезарно улыбнулся и развел руками, что должно было означать – без комментариев.
– Кстати, – он попытался закончить неприятный разговор – настроение любимой женщины было важнее, – я тебе не рассказывал, как недавно одна фирмешка у службы судебных приставов, которая Министерству юстиции подчиняется, семь миллионов отсудила? Радовались, как дети! Придурки! Считают, что приставы, как унтер-офицерские вдовы, сами с себя взыскивать деньги будут! А судья в исполнительном листе вместо слова «взыскать» – «обязать вернуть» написал. Все по закону. Это значит, Минюст в добровольном порядке должен ошибку своих же судебных приставов признать, расходы в строку бюджета включить и судебное решение исполнить. Мы все обхохотались, когда узнали. Всю оставшуюся жизнь свои деньги получать будут! У них, бедолаг, один только путь – в Гаагу, в международный суд. А там, пока суд да дело, у нас все руководство страны сменится… по возрасту.
Александра печально улыбнулась.
– Задам, вероятно, глупый вопрос: за что боролись? Все эти романтические общественные и правозащитные движения и баррикады у Белого дома в 1991-м? Я, кстати, тоже еду защитникам носила! Так хорошо было! У людей надежда появилась, что жизнь другая приходит. Настоящая…
В глазах Кузи промелькнули давние воспоминания.
– Я тоже в те времена под песню Цоя вдохновлялся, – он вдруг ухватил рукой воображаемый микрофон и пробасил: «Перемен требуют наши сердца… Перемен, мы ждем перемен…»
Александра даже захлопала в ладоши. Таким Кузю она еще не видела.
– Только в то же самое время первые частные банки, фирмы и совместные предприятия туда наличку мешками сдавали, чтобы новую власть поддержать и светлое будущее себе купить. Кстати, – оживился он, – скажу честно, то был единственный момент искреннего единения власти, народа и бизнеса в новейшей истории. Такое теперь ой не скоро повторится. Если вообще когда-нибудь повторится. Да-а, – с усмешкой протянул он. – Все тогда жаждали перемен, а когда они произошли, приняли желаемое за действительное. Ну а когда поняли, что на самом деле случилось, всю крупную собственность в стране через ваучерную приватизацию уже поделили, – он развел руками.
– И назвали первичным накоплением капитала. Прямо как в капиталистических странах, – скептически усмехнулась Александра.
– Ну, есть здесь, конечно, доля лукавства, – согласился Кузя. – Они, «буржуины», там хоть и с нарушением закона и норм морали, но все же сами материальные ценности создавали, а наши, конечно, уже созданные прихватили…
– …при помощи продажных чиновников, которые теперь как сыр в масле катаются, – добавила Александра. – А потом власть отсоединилась сначала от народа, затем от крупного бизнеса, потому что сама стала крупнейшим бизнесменом и создала экономического и политического уродца под названием, – задумалась, подбирая определение, – административный капитализм… с регулируемым чиновниками рынком.
Кузя чуть не ахнул.
– Ты что, милая, в экономический кружок записалась? А что ж про социальную ориентированность тогда ничего не сказала?
– Социальная ориентированность власти теперь все больше выражается в подачках с барского стола кое-где и кое-кому под восторженную телевизионную трескотню. И называется это «поистине царским подарком». Это я наши СМИ цитирую, – пояснила она. – И люди начинает мечтать, как бы до самого верха достучаться и под «царскую» раздачу попасть… в виде квартиры или водопровода, а то еще и газоснабжения. Скажи, я вот слышала, что налоги, прямые и, как их… – она покрутила рукой.
– …косвенные, – подсказал Кузя.
– Да-да, косвенные, в нашей стране чуть ли не девяносто копеек с каждого рубля составляют.
– Ну, это как считать, – уклонился Кузя от ответа.
– А как ни считай, – она махнула рукой. – Свой пример приведу.
Кузя посмотрел на нее с интересом.
– Вот объясни мне, дорогой, почему я должна за дом, построенный моим отцом на честно заработанные деньги, с которых все налоги уплачены, немаленький налог на имущество ежегодно платить? За газ, свет, воду – понимаю. Я их расходую. Хотя ценообразование тоже не понимаю. А дом? А вот если бы в нем осталась жить одна моя мать-пенсионерка и ей нечем было бы платить? Ей что, в шалаш переселяться или в дом престарелых, а дом с участком государству за долги по налогу на имущество отдать? Но это же ее дом! И живет она на своей земле!
– Налоги с населения – главная статья доходов бюджета, – заученно сообщил Кузя.
– Спасибо хоть за воздух не берете, да и то, наверное, потому только, что счетчик потребляемого воздуха никто не придумал. Пока.
– Твоей маме что, деньги нужны? – с озабоченным видом поинтересовался Кузя.
– Да при чем здесь моя мама? – возмутилась Александра. – Не о ней речь, а о людях. В богатейшей стране мира две трети населения нищие или полунищие! Власть же выглядит тем увереннее и самодовольнее, чем выше цены на нефть и газ. Где, по-твоему, сейчас русский народ? Опять в… жопе? – не смогла она подобрать другого слова.
Кузя некстати рассмеялся.
– А что тебе так весело? – В ее голосе послышалось возмущение. – Вы, чиновники, смотрите блудливыми глазками с телевизионных экранов, лжете, не краснея, а усталыми выглядите оттого, что утомились нефтяные, газовые и строительные деньги из государственных закромов в свои мешки и мешочки перекладывать. Да если бы вы хоть половину ваших взяток и денег от продаваемых природных ресурсов среди народа распределяли, на вас бы как на образа молиться стали! А-а! – Она махнула рукой. – Создавать вы ничего не хотите, да если бы и захотели – не смогли бы. Потому что не умеете. Умеете только продавать ресурсы, собирать налоги, распределять блага среди своих и брать мзду.
– Ну не беру я мзду! – попытался вставить Кузя. – Ей-богу! Хочешь, перекрещусь?
– А заодно укорачивать тех, кто высовывается, строптивых, – не могла успокоиться Александра.
– Что ж, имеем право как правящий класс! – попробовал отшутиться он. – Да пойми ты, внучка революционного матроса, государственная система важнее и сильнее отдельных людей и создана для их же блага. А в системе все должны играть по правилам. Не хочешь по правилам, система тебя отторгнет и от кормушки отлучит, что, пожалуй, еще хуже. Ну и как же мы тогда будем создавать собственные островки благоденствия? А они ведь нам тоже нужны. Для проживания с близкими нам людьми, – он ласково посмотрел на Александру.
– Слушай, Кузя, – Александра усмехнулась, – если никто не может решиться окончательно мигалки, спецсигналы и спецномера отменить, может, выдать их сразу на все машины? Хоть на недельку. Вот народ повеселится!
– Дались тебе эти мигалки! Отменим мы их скоро.
– А работу чиновников автоматизировать, где можно. Вместо чиновников, где только возможно, – задумалась, подбирая нужное слово, – «бюроматы» установить. Нужна стандартная справка, БТИ например, – блеснула словечком, недавно подхваченным в чиновных кабинетах, – или план земельного участка, или справка об отсутствии задолженности по налогам, подходишь к устройству, выбираешь нужное, смотришь прейскурант, платишь, нажимаешь кнопку и получаешь, без очередей, хамства, грубости и унижений.
– Не-е-ет, – Кузя сделал вид, что озадачился. – Так не пойдет. Это утопия. Когда все процедуры будут понятны, наш-то интерес где? Мы-то что делать будем?
– Как что? – вдруг развеселилась Александра. – Денежки по вечерам из «бюроматов» вытаскивать. Потом еще заводики по производству этих устройств запустить можно. Технические задания для создания программного продукта формулировать. Хотя нет, – она с сомнением покачала головой, – к этому делу вас допускать нельзя. От ваших заданий любой компьютерный мозг с ума сойдет. Да ты не бери, Кузенька, в голову, не переживай! – засмеялась она, глядя на озадаченного гостя. – Тортик лучше кушай, – подложила ему еще кусок. – Чтоб чиновник не нашел способ деньги из населения вытянуть? Тогда он не чиновник, а гремящий оковами пролетарий.
– Не понимаю, – Кузя недоуменно приподнял брови, – тебе что, плохо в этой стране?
– Неуютно. Как в чужой квартире, – грустно улыбнулась Александра.
– Жаль, – протянул Кузя и приступил к новой порции торта. – А я вот хотел тебе должность хорошую предложить в профильном министерстве. Всякие там аукционы, конкурсы, котировки на лекарственные препараты, расходные материалы и медоборудование курировать по подведомственным медучреждениям. Теперь понимаю, не пойдешь.
– После сегодняшнего ликбеза? – Она покачала головой. – Ни за что! Свобода дороже. И потом, я ударение в словах правильно ставлю. Значит, никаких шансов для карьерного роста.
– А не хочешь завтра с утречка в квартирку свою прокатиться? – ласково пророкотал Кузя, уводя ее от неприятной темы. – Там покомандовать надо, ценные указания дать, проконтролировать, чтобы строители не расслаблялись, идеи по дизайну им подкинуть. Съездишь, да? Кстати, документы на дом и участок не забудь мне передать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
