Герман Садулаев "Земля-воздух-небо"

Человек беззащитен при атаке с неба, будь то божья кара или бомба. Тело человека – хрупкое и подлежит легкому, стремительному, болезненному разрушению. Но вот души, это тело населяющие, иногда выживают. Быть может, одна из них, преодолев земное тяготение, прорвется на небеса сквозь воздух и узнает, зачем это всё было нужно. Роман «Земля-воздух-небо» – это рассказ о судьбе  Эрнста Юнгера наших дней, воина, писателя и философа, такого, каким он может и, вероятно, должен быть сегодня. Вместе с ним, прямым, грубоватым, предельно откровенным,  читатель увидит  первую чеченскую кампанию,  Луганск после 2014 года, Кавказ времен Великой Отечественной, сможет повоевать в Сирии  под началом «Гитлера» и решить для себя лично, как умирать, как жить и на что надеяться, если война для Homo sapiens столь же неизбежна, сколь и желанна.

Год издания :

Издательство :Эксмо

Автор :

ISBN :978-5-04-119444-4

Возрастное ограничение : 18

Дата обновления : 09.06.2021

Земля-воздух-небо
Герман Умаралиевич Садулаев

Русский Декамерон. Премиальный роман
Человек беззащитен при атаке с неба, будь то божья кара или бомба. Тело человека – хрупкое и подлежит легкому, стремительному, болезненному разрушению. Но вот души, это тело населяющие, иногда выживают. Быть может, одна из них, преодолев земное тяготение, прорвется на небеса сквозь воздух и узнает, зачем это всё было нужно.

Роман «Земля-воздух-небо» – это рассказ о судьбе  Эрнста Юнгера наших дней, воина, писателя и философа, такого, каким он может и, вероятно, должен быть сегодня. Вместе с ним, прямым, грубоватым, предельно откровенным,  читатель увидит  первую чеченскую кампанию,  Луганск после 2014 года, Кавказ времен Великой Отечественной, сможет повоевать в Сирии  под началом «Гитлера» и решить для себя лично, как умирать, как жить и на что надеяться, если война для Homo sapiens столь же неизбежна, сколь и желанна.

Герман Садулаев





Земля-воздух-небо

© Садулаев Г., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Непохожее сливается воедино, и из различий проистекает самая прекрасная гармония, и всё сущее существует посредством борьбы.

    Гераклит

Львиный рык, волчий вой, ярость бури и жало клинка суть частицы вечности, слишком великой для глаза людского.

    Блейк

Когда занимается заря, заставляющая живого встать прямо, какого мёртвого она разбудит?

    Ригведа

Disclaimer:

Данная книга является художественным произведением. Данная книга не является надёжным источником достоверных биографических, военно-исторических, топографических, технических, антропологических, орнитологических и иных сведений. Все события и персонажи книги вымышлены. Любые совпадения с реальными событиями и персонажами случайны и непреднамеренны. Исключение составляют цитаты с выделением цитируемого текста и точным указанием известного источника. Пересказ малоизвестного, неизвестного или неопределённого источника не является цитатой и может быть художественным вымыслом, как и наличие источника. Реальные исторические события и личности прошлого и настоящего могли послужить только отдалёнными прототипами для создания художественных образов повествования. Теории и гипотезы, излагаемые в книге, не являются научными, это художественные высказывания, раскрывающие идею произведения. Мнения, выражаемые лирическим героем и персонажами книги, не разделяются автором, это художественные высказывания, обусловленные движением сюжета. Автор приносит свои извинения, если слова лирического героя и персонажей книги задевают чьи-то национальные, религиозные и нравственные чувства, и напоминает, что это художественные высказывания вымышленных персонажей, приведённые в книге для раскрытия их характеров. Лирический герой, от имени которого ведётся повествование, является вымышленным персонажем. Автор приносит извинения за использование лирическим героем и персонажами книги ненормативной лексики, а также за описания сцен секса и насилия. Согласно существующим правилам книга будет маркирована соответствующим образом.

1

– Почему ты целуешься с открытыми глазами?

Мы сидели на лавке, обитой зелёной искусственной кожей, в «ирландском пабе» на Большой Конюшенной улице. Прошла тысяча лет, и названия паба я не помню. Да и какая разница? Этих пабов на манер «ирландских» или «шотландских» в Петербурге стало так много, что имена потеряли смысл. А я ещё помню время, когда их было всего два или три на весь город, один назывался Foggy Dew и открылся на улице Восстания прямо напротив Митавского переулка, где я жил в комнате, набитой образцами табачного сырья из штата Андхра-Прадеш, Индия. Впрочем, это преувеличение. Образцы табака переехали в соседнюю комнату; в моём жилье от них оставался только стойкий запах. Иногда к терпкому аромату табака примешивался запах марихуаны: это когда я с друзьями и подругами курил марихуану. Так было в ночь, когда со мной остались две восемнадцатилетние студентки факультета иностранных языков; рано утром, поймав такси и поцеловав девушек на дорогу, я подумал, что хорошо было бы прямо сейчас умереть. Потому что большего физического счастья человеку всё равно не дано испытать. Когда тебе тридцать лет, когда ты выпил не слишком много, всего две или три бутылки полусухого вина, выкурил несколько самокруток из натуральной травы (тогда в Петербурге ещё можно было достать настоящую анашу, выросшую под солнцем космического Семипалатинска, а не на гидропонике унылого Амстердама), когда всю ночь ты вытворял чудеса с двумя голыми безупречно сложёнными юными телами (с тремя, если считать своё – третьим), которые отдались тебе по любви (вино и марихуана – та же любовь, в жидком и дымообразном виде), когда ранним утром ты выходишь в притихшее лето города, и уже тепло, но ещё свежо от ночной прохлады, и асфальт не устал, и пыль прибита машинами, разливающими по обочинам воду, как в советских фильмах из безмятежного детства, и девушки прощаются с тобой, и губы их шепчут: ты – бог! (хотя немного другими словами и матом), что потом, живи ты хоть сотню лет и завоюй хоть полмира, сможет сравниться с этой минутой чистейшего посткоитального самадхи, с этой нирваной все-исполненности и удовлетворённости? Можно было и умереть, и смерть не была бы тягостной. Просто шаманский трюк, прыжок из экстаза в свет. Почему мы не можем себе этого позволить? Кому и что мы должны? Никому мы и ничего не должны. Секс – это смерть, и смерть тоже как секс. Только секс всегда проходит и никогда не остаётся, а смерть – это секс, который приходит один раз и остаётся с тобой навсегда. Ничего страшного не случилось бы, если бы в то утро я умер от счастья. Я думаю про семидесятилетних старцев, оставляющих последнее дыхание в губах двадцатилетних красавиц, пусть и купленных ими за деньги. Трупы стариков тайно перевозят домой, придают их кончине благообразный вид и сообщают, что патриарх почтенного семейства, мэр и меценат, скончался на руках у своей безутешной супруги в окружении рыдающих сыновей. Хотя почему и зачем? Разве смерть от разорванного оргазмом сердца хуже, чем от врачебной ошибки, от оторвавшегося тромба, обширного инсульта или внутреннего кровотечения? Разве лучше умереть в больнице под капельницей, или за рабочим столом в кабинете, или в лифте, или на площадке перед собственной дверью? Мужчина, умерший во время любви, достоин такого же почёта, как воин, павший в кровавом бою! Для воинов секса в загробном мире будет своя Вальхалла: в ней они будут каждую ночь покрывать сотни прекрасных самок и к утру умирать на пике блаженства; а вечером Фрей и Фрейя воскресят их для новой любовной битвы. Если мне суждено дотянуть до преклонного возраста, я хочу умереть в борделе. Или в монастыре. Но если повезёт, то в борделе.

Тогда я не умер. Возможно потому, что понимал: физическое счастье, даже такое глубокое, всё равно что лужица в следе от телячьего копытца, по сравнению с безграничным блаженством. И, купаясь в лужице удовольствий молодого, здорового и грамотно подкреплённого алкоголем и наркотиками организма, встречая лучи восходящего солнца, я щурил глаза и видел свою радость как каплю в океане, который тоже станет мне доступен в свой срок; может быть, через десять или через десять миллионов жизней. Счастье обязательно будет нашим. Оно всегда было нашим, поэтому мы достигнем счастья, достигнем блаженства с той же неизбежностью, с какой каждый день клонится к вечеру, а каждая жизнь встречает смерть. Счастье неизбежно. Мы не сможем найти такой путь, на котором было бы возможно уклониться от неминуемого блаженства. Поэтому выпиливаться из реальности не обязательно. Но если вышел, то и это хорошо. Куда бы ты ни шёл, в конце пути тебя ждёт одно и то же вечное и бесконечное наслаждение.

Иногда к запаху табака примешивался дым сигар Погарской сигаретно-сигарной фабрики, как было в ту ночь, когда мы переспали с Синтией. Продуманное решение, у Синтии всё было всегда продумано. Ещё, помню, было два случая. Или двадцать. Табачная комната работала как конвейер счастья. Заходили вечером девушки, всегда юные, немного печальные и неуверенные в себе, а утром из железной двери Митавского переулка вылетали, не касаясь земли, сияющие богини. Что касается Foggy Dew, в одном из своих романов я рассказал о том, как пил в нём с девушкой, которая после паба отправилась ко мне на ночёвку. Ничего подобного. Ни в каких пабах, ирландских или шотландских, никаких свиданий у меня никогда не было. Просто мне раньше нравились эти заведения, нравилось «крафтовое» пиво, когда оно ещё было редкостью, нравился даже идущий фоном на большом телевизоре постоянный футбол; либо правильная музыка, какую не услышишь на радиостанциях FM-диапазона, и дерево, и кожа зелёных свиней на скамьях. Мне уже давно всё равно. В тот паб я зашёл просто для того, чтобы опростать свой стареющий и слабый мочевой пузырь, и взял заодно кофе; а она зашла с мороза. Раскрасневшаяся.

– Почему ты целуешься с открытыми глазами? – так она спросила, чуть отстранив своё лицо от моего, чтобы увидеть моё лицо своими синими открытыми глазами всё, целиком. Может, она спросила чуть-чуть не так. Может, она сказала: «Почему ты не закрываешь глаза, когда целуешься?» Или: «Почему, когда ты целуешься, у тебя открыты глаза?» Я не помню. Говорю же, прошла тысяча лет. Но дело было в глазах: в моих открытых, с блуждающими зрачками, и в её доверчиво запахнутых трёхцветными (после макияжа), как флаг Франции, веками и гардинами удлинённых ресниц.

– Мужики всегда целуются с открытыми глазами, – так я сказал. Хотя нет. Я сказал не так. Я сказал: «все мужики целуются с открытыми глазами», а она покачала головой и сказала: «нет», и я подумал о том, что у неё было много мужчин, которые целовали её, и с открытыми, и с закрытыми глазами, и мне стало больно. Лучше бы я сказал: мужики всегда целуются с открытыми глазами, а она спросила бы: почему, и я, улыбаясь, объяснил бы: мужчине надо контролировать территорию, следить за развитием событий; вдруг, пока мы целуемся, кто-то захочет на нас напасть? Кто? – спросила бы она. А я бы ответил: не знаю. Например, саблезубый тигр. Или вон тот подозрительный тип с газетой. Она рассмеялась бы. И было бы хорошо. А ещё я испытал дежавю. Потому что уже слышал этот вопрос, или читал про него, и это вообще какой-то устойчивый образ в романтической литературе, но я опять ошибся, отвечая. Если вас спрашивают: «почему ты целуешься с открытыми глазами?», никогда не отвечайте «все мужики целуются с открытыми глазами», потому что девушка скажет или подумает: «нет, не все, я знала и таких, которые целуются, закрывая глаза», – и вам будет больно; лучше отвечайте «мужики всегда целуются с открытыми глазами», это будет звучать так, что настоящие мужики не закрывают глаза, целуясь; а те, кто у вашей девушки были раньше, они и не были настоящими мужчинами, всё это не важно и несерьёзно, и мы вычёркиваем этих придурков из нашего настоящего и нашего будущего.

И в этот день, кстати, я тоже мог бы умереть, и это было бы прекрасно. Смерть – это всегда здорово. Особенно добровольная, осознанная, свободная. Свободная любовь и свободная смерть – вот то, к чему мы всегда стремимся. Несвободная, вынужденная смерть – это как секс в браке для зачатия детей. Нечто нужное, полезное, даже необходимое. Но никакого кайфа. Я хотел поговорить об этом, и я спросил:

– Ты читала Сэлинджера, «Хорошо ловится рыбка-бананка»?

Она сказала: кажется, нет. Я читала Ремарка.

Это ужасный ответ. Я думаю, это ужасный ответ. Почему люди так отвечают? Вы спрашиваете: нравится ли вам плавать в океане с дельфинами? А вам говорят: нет, но в прошлую субботу я приготовила салат с тунцом. И вроде бы это про одно и то же. Но что-то всё же не то. И потом, Ремарк. Почему все читают Ремарка? У меня была когда-то девушка, её звали, чёрт побери, уже и не вспомнить, Рита, она любила Ремарка. Боюсь, она не так много читала, чтобы хоть что-то понимать в литературе, но Ремарка, да, его она прочитала, и ещё, кажется, Фолкнера. Но у меня никогда не было девушки, которая читала Сэлинджера. Моя жена прослушала несколько часов лекций про Сэлинджера, начитанных на видеокамеру модным профессором, но самого Сэлинджера, кажется, так и не прочла. Никто ничего не читает. А если кто-то что-то читает, то только Ремарка или Фолкнера. Лучше бы вообще ничего не читали.

Я рассказал: в отеле молодая супружеская пара. Молодая жена разговаривает по телефону со своей мамой. Они обсуждают платья, врачей и то, что её муж, вероятно, душевнобольной. Молодой муж на пляже разговаривает и купается с маленькой девочкой. Он рассказывает ей про «рыбку-бананку», которая в подводной пещере объедается бананами и умирает от банановой лихорадки. Потом возвращается в номер. Смотрит на спящую жену. Достаёт револьвер и пускает себе пулю в висок.

Она сказала: вспомнила. Я это читала. Кто-то запостил «ВКонтакте» на своей страничке, и я прочла. Я не знала, что это Сэлинджер. Я думала, это просто что-то такое. Из интернета.

Я посмотрел на неё с уважением. Может быть она читала не только Сэлинджера, но и Монтеня, и Платона, и Лао-цзы, и Шукшина, и Терехова, и Джойса, и Гомера, и Калидасу, просто не знала, чьё это всё, думала, что это из интернета, и какая разница, в сущности, ведь так оно и есть.

Есть различные версии интерпретации «рыбки» Сэлинджера. Одни говорят, что Симор Гласс, молодой муж, травмирован войной, не может примириться с обывательским мирком своей жены и потому решает умереть. Другие, напротив, что герой решает кончить с жизнью, как бы это двусмысленно ни звучало, на пике счастья, от полноты бытия. Почти как я в то утро после марихуаны и группового секса. Но мне кажется ключ в названии. По-английски оно звучит так: Perfect day for bananafish – совершенный день для бананарыбки. И имеется в виду: совершенный день для смерти. Именно потому, что для смерти каждый день совершенен. Смерть может сделать каждый день совершенным. Для смерти подходит любой день и любой возраст. И лучше сделать это в самый обычный, в самый нормальный день. Тогда и смерть будет обычной, нормальной. Лучше не ждать, когда смерть станет вынужденной, как секс в браке для зачатия детей. Лучше успеть сделать это с ней по любви.

И когда ты понимаешь, что можешь это сделать в любой день, тогда ты обретаешь свободу. Этому учит Сенека. Тогда ты видишь, что стены в твоей темнице картонные, а дверь всегда открыта. Ты находишься в тюрьме своего тела ровно столько, сколько сам этого хочешь. Ты свободен, потому что ты всегда можешь уйти. Сенека рассказывает про гладиатора, который не хотел умирать принуждённо и перед боем с дикими зверьми забил себе в глотку палку с губкой, которой рабы подтирали свою задницу в отхожем месте. Сенека говорит, что это прекрасная смерть. Сам Сенека вскрыл себе вены на руках, но кровь выходила плохо, и он стал вскрывать вены на ногах, чтобы смерть пришла скорее. Есенин тоже вскрыл себе вены, но, не дождавшись, как нетерпеливый влюблённый, повесился. Когда люди повторяют «сильна, как смерть, любовь» – они не понимают, что это на самом деле значит.

Она слушала меня, какую бы пургу я ни нёс, обнимала и пыталась поцеловать в лицо, в шею, в губы. Официантка принесла наш заказ и с брезгливостью выгрузила на деревянный стол. Она старалась смотреть в сторону, но даже боковой взгляд выдавал презрение, с трудом помещаемое в границы официальной рабочей вежливости. Я понимал, как это выглядело со стороны: пожилой мужчина, возраста хорошо за сорок, седой, с клочковатой неухоженной бородой, с опорной тростью, притулившейся у лавки, и девушка возраста его дочери, и то если ребёнок был не очень ранний, но явно не дочь. Мне всегда нравилось в девушках то, что в таких ситуациях им плевать. Моей Лиле было плевать, что о нас думает официантка. Она вообще не воспринимала её как субъекта. Если бы какой-то робот с зелёной лампочкой на голове катал тележки с пивом и закусками, Лиля точно так же не обращала бы на него внимания.

– Знаешь, я давно хотел тебя спросить. Помнишь, я говорил тебе, что я был в Луганске. Где-то два с половиной года назад, весной или летом. Мы были на встрече с вашими министрами и прочими начальниками республики. А потом я вышел на улицу прогуляться. Это была центральная площадь. За большим зданием, где проходила встреча, сад. Есть ведь у вас такое место? И вот, на площади. Там место для фонтана. Скамейки. И молодые люди, парни, гуляли с девушками. И в воздухе была такая атмосфера любви и свободы, свободной любви. И мне показалось, это потому, что смерть рядом. Потому, что вот эти мальчики завтра могут надеть камуфляж и уйти на передовую и там погибнуть, но потому здесь сегодня такая свобода и такая любовь. И одна девушка, совсем юная, сидела на коленях у парня и целовала его. Я проходил совсем близко и невольно засмотрелся на них. И я захотел оказаться на месте этого парня. Чтобы ты целовала меня. Потому что это была ты. Я запомнил.

Она сказала: но я не помню тебя. Тогда я тебя не видела. Я сказал: конечно. Ведь ты целуешься с закрытыми глазами.

Она сказала: тот парень действительно умер. Но не на войне. Где-то в путешествиях автостопом или в поисках наркотиков. А ты получил то, что хотел. Теперь я на твоих коленях и целую тебя.

Я покачал головой. Это не совсем то же самое. Я хотел снова стать молодым. Военнообязанным. Чтобы передо мной была вся моя жизнь или быстрая юная смерть. Чтобы в воздухе пахло войной и весной. И чтобы ты сидела у меня на коленях среди маков, сирени, под высоким лазурным небом; так, как это могло быть в Луганске, и было, но не со мной. Наши желания исполняются с поправкой на карму. Так, что исполнение выглядит насмешкой и издевательством. Я стал ещё старее, ещё дальше от любви и свободы, я больше не был в Луганске, ты сама приехала в Петербург, и мы оказались в его серости, сырости, старости, мы сидим в фальшивом ирландском баре и целуемся украдкой, словно мы что-то украли и это что-то у нас отберут, и ведь отберут, обязательно отберут.

– Кто отберёт?

– Все они. Все люди. И город. Серый город Петербург, моя старость, саблезубые тигры, официантка и вон тот подозрительный тип с газеткой.

Она погладила своей ладонью мои колючие щёки и сказала: ты слишком много думаешь и слишком много смотришь по сторонам, когда целуешься. Тебе надо научиться целоваться с закрытыми глазами.

2

Всему, что я знаю и умею, меня научили женщины. Сестра научила меня надевать колготки на правильную сторону. Мама научила готовить зажарку для супа. Водить автомобиль меня учила Синтия. Синтия всегда была крутой. Когда я был лохом и ездил на метро, у Синтии уже был свой «Вольво». Я купил сильно подержанный «Форд Фиеста» небесно-голубого цвета, но не умел водить. Я не сдавал экзамен в ГАИ, права мне купил мой папа в Чечне за сто долларов. Я попросил Синтию дать мне несколько уроков. Мы выехали на трассу. Я нервничал и орал:

– Блядь, блядь, блядь! Как вы это делаете? Как можно одновременно смотреть вперёд, в зеркало заднего обзора, в боковые зеркала, как можно всё видеть и управлять машиной, когда вокруг столько мудаков на колёсах? Я никогда не научусь! Я не смогу водить! Лучше я всю жизнь буду ходить пешком!

Синтия успокаивала меня:

– Ничего. У всех получается, и у тебя получится. Пройдёт всего несколько месяцев, и ты будешь небрежно рулить одной рукой, а вторую руку держать на коленке у девушки, которая сидит рядом.

Может быть, она хотела, чтобы я положил свою руку к ней на коленку. Но мне было не до коленок. Мне было страшно. Я был в отчаянии. А потом я научился. Всё случилось именно так, как предсказывала Синтия. Теперь я вёз Лилю на своём «Чероки», и моя правая рука сжимала её коленку, обтянутую тугими джинсами. Это была уже сто сорок пятая коленка или что-то вроде того. Ведь прошло не несколько месяцев и даже не несколько лет, прошла целая жизнь и, может быть, не одна. Я рассказал про это Лиле. Я спросил:

– Ничего, что я тебе это рассказываю? Ты не ревнуешь?

Лиля улыбнулась.

– Это нормально. Просто ты ведёшь машину, ты положил свою руку на мою коленку и вспомнил. И рассказал мне. Это нормально.

Но это было ненормально. Может, я хотел, чтобы она ревновала. И не к моей законной жене, а ко всем тем девушкам, которые сидели у меня в «Форде», в «Кадиллаке», в «Ситроене», в «Чероки» и даже в «Волге» ГАЗ-2410, которая тоже у меня была. Но Лилия ревновала меня к другим девушкам не больше, чем к автомобилям. За это я не люблю девушек. Им плевать на то, что и с кем было у тебя раньше. Лишь бы сейчас, прямо сейчас ты принадлежал только ей одной. У моего «Чероки» больше чувств, больше ревности и больше любви, чем у всех этих юных красоток.

Похоже, Джей-Ди Сэлинджер не был хорошим человеком. Кажется, он был редкостным говнюком. Или обычным говнюком. Таким, как все мы. Или многие из нас. Он не пропускал ни одной юбки. Он женился на женщинах, а потом бросал их. Он бросил жену с двумя детьми. Надеюсь, она отсудила у него много денег. И ту школьницу, или якобы школьницу, которая взяла у него единственное интервью якобы для школьной газеты, я уверен, что он её отодрал. Он поставил её к верстаку в своём сарае, в своём «кабинете», как он это называл, задрал платье и трахнул её. Пока жена в доме кормила малютку-ребёнка. Он совокуплялся с поклонницей. Грёбаный Холден Колфилд. Ведь жене было запрещено входить в его кабинет, когда он священнодействовал над своей «литературой». И она правильно сделала, что опубликовала интервью не в школьной, а в местной газете. Хоть какую-то пользу поимела от говнюка. Начала карьеру и купила на гонорар новые трусики, взамен тех, что он испортил. Он ненавидел людей! Он не давал интервью! Он скрывался от всех! Как это нечестно. С миллионными тиражами. Как будто нам это нравится! Кому это нравится? Что, мне нравится давать интервью или рассказывать «о своём творчестве» стайке посетителей районной библиотеки? У тебя всего две или семь тысяч проданных копий, и ты послушно идёшь на встречи, отвечаешь на вопросы тупых журналистов, которые не прочитали ни одной строчки в написанных тобой книгах. Мы принимаем аскезу, мы несём свой крест. Никто не любит людей. Те, кто любит разговаривать с людьми, те не пишут книги. Но мы терпим. А он стал миллионером и заявил всем тем, кто отдал свои деньги за его нытьё: я не хочу вас видеть, не хочу знать. Он предал своего наставника. Он послал всех на хер. Как будто он рок-звезда и все ему обязаны, а он никому. Он оправдывал себя тем, что он воевал, он видел войну и смерть, и у него на всю жизнь незаживающая рана. Какая это липа! Что это за мужик, у которого «травма» от войны? Это придумали американцы. Это у них появился «вьетнамский синдром». Разве у викингов, у готов, у римлян и конкистадоров был «вьетнамский синдром»? У настоящего мужчины травма только от того, что нет никакой войны. Он целуется с открытыми глазами и всегда готов всех убить. В детстве я убил трёх или четырёх человек, ещё нескольких покалечил, возможно, на всю жизнь. И что, думаете, они снятся мне? Кровавые мальчики? Чёрта с два! Они целились в меня, они хотели меня убить. Но я успел выстрелить первым. Если бы они убили меня, разве они видели бы моё окровавленное тело в своих кошмарах? Да им было бы плевать! И мне плевать. В этом прекрасном яростном мире мы убиваем и умираем. И это легко. Даже для детей. Особенно для детей.

В 1994 году мне был 21 год, и я был ещё ребёнком. Я был мальчиком, не знавшим женщин. Я был невинным и оттого наиболее пригодным для боевых действий. Ещё летом я вернулся домой из Петербурга на каникулы, а потом сбежал, якобы назад, в Россию, а на самом деле в Знаменское, где собирались добровольцы оппозиции, чтобы воевать с Дудаевым. Из Надтеречного района нас направили в учебный центр «Прудбой» в Волгоградской области на двухнедельные курсы. До этого я не служил в армии и не держал в руках автомата. Нас, ополчение, наскоро обучили стрелять и бросать гранаты. Ни статуса военнослужащих, ни соответствующих документов. Мы были незаконными вооружёнными формированиями, такими же, какие образовывались вокруг Дудаева, но с противоположной стороны. После курсов нас сбивали в добровольческие роты и батальоны, готовили к штурму Грозного. Мы ждали начала боёв с нетерпением, как молодожёны ждут первой брачной ночи. Хотя какая чушь. Молодожёны ничего не ждут, современные молодожёны уже перетрахались до чёртиков, а мы ждали. Осенью мы выступили. Нашу колонну впустили в Грозный, но это была ловушка. Нас ждали и начали методично уничтожать. Я участвовал в том самом кровопролитном бою, что случился в парке культуры и отдыха, среди качелей и каруселей. Большинство моих товарищей погибли, но я выжил. Я занял удобную позицию и эффективно расстрелял весь свой боекомплект. Я помню, как скрючивались и застывали в смертных позах сепаратисты, которых прошивали очереди моего «АК». Меня не задело ни одной пулей, ни одним осколком. Только слегка оглушило разорвавшимся неподалёку выстрелом из подствольного гранатомёта. Я успел заметить брешь в окружении и прорвался из парка. В какой-то канаве я спешно стянул с себя камуфляж, переоделся в гражданское, которое было у меня с собой в рюкзаке, ведь я всё предусмотрел. И, дождавшись ночи, выбрался из Грозного. Ушёл полями, пустырями, оврагами, держась вдали от дорог и больших улиц. Пешком я дошёл до Надтеречного, но не стал заявляться в штаб струсившей оппозиции, которой уже непонятно кто командовал, и частным порядком свалил из Чечни в Россию, вернулся в Петербург, словно и не был ни на какой войне. И никогда никому не рассказывал о своём участии в боях. Потому что только скажи – и начнутся проверки. И доказывай потом, что ты воевал не против России, а за неё, за единую и неделимую, за демократический выбор для республики, против нацистского диктатора Дудаева, против террористов Басаева и Радуева и всех прочих. Мне хватило. Свою войну я получил, свою невинность потерял, убил то ли трёх, то ли четырёх мужчин и мог уже считать себя взрослым. В тот же год я женился и потерял невинность в прямом смысле. И только тогда у меня начались психические проблемы.

Мне не снились парни, убитые мною в парке культуры и отдыха, застывшие под скрипящими каруселями. Зато я представлял себе мужчин, которые были до меня у моей жены. Ей было двадцать лет, и теперь я понимаю, что она была почти целомудренной по современным городским меркам. У неё было то ли два, то ли три до меня. Может быть, четыре. Но я не смог ей простить этого. Почему она не сохранила себя в чистоте? Почему не дождалась меня? Ведь я ждал её. Я думал, что мне это не важно. Что я современный человек и что главное – это любовь. Чушь. Любовь только сделала мою рану больнее. После этого я влюблялся ещё несколько раз, иногда женился. Но каждый раз совершал одну и ту же ошибку. Я думал, что выше этого дикарского предрассудка о чистоте невесты. Но я не выше. Или это не предрассудок. У меня было тридцать или триста женщин. Большинство из них моложе меня. Некоторые были совсем юными. Но все они оказывались уже испорченными. Кто эти люди, которые лишают девочек невинности? Наверное, специальный отряд мразей. Куда они потом деваются? Почему не женятся на тех, кого обесчестили? Может быть, они марсиане? Может, они черти из преисподней? Они поднимаются, делают своё грязное дело и, похохатывая, исчезают в огне и сере? Это какой-то абсурд. Чем дальше, тем моложе были девушки, с которыми я сходился, и тем богаче был их сексуальный опыт. Я начал изменять своей первой жене, потому что хотел сравнять счёт, хотел отомстить женщинам за неверность, но мне никогда не сравнять счёт, они всегда на корпус впереди, их результат всегда на порядок больше. Помните, у Набокова, когда герой овладевает Лолитой, он ошеломлён, что не был у неё первым. Даже у Лолиты. У Лолиты, которая стала иконой педофилии, даже у неё был кто-то раньше. Какой-то гнусный мальчик в пионерском лагере. Исчадие ада. В каком возрасте надо овладевать женщиной, чтобы стать у неё первым? Всего один раз я нарушил чью-то невинность, и это была практически «старая дева», ей было двадцать два года, у неё не клеилась личная жизнь, но и со мной ничего не получилось; у меня порвался презерватив, и кусочек латекса остался внутри неё, отчего у неё случилось загноение и она меня возненавидела; впрочем, и я её не полюбил; я стал для неё той самой мразью, тем чёртом, не более. Все остальные, тридцать или триста, все трахались до меня и пропустили через себя табуны членов. И я никогда не смогу об этом забыть. Не могу отвлечься. Каждый раз, оказываясь в постели с девушкой, я чувствую рядом эти взводы и роты, эти футбольные команды потных мужчин, которые совокупляют мою женщину вместе со мной и вместо меня. И это неправда, что мужчине всё равно, кто был до. Потому что никто не был до. Все, кто были, были не до меня, а вместо меня. И они никуда не уходят. Смрад их органов поднимается из глубин самого любимого женского тела. Лиле восемнадцать лет. Всего восемнадцать лет, чёрт побери. Можно было ожидать. Но ожидать нечего. Она начала половую жизнь в тринадцать. В тринадцать. До меня она активно занималась сексом уже пять лет. Сколько было у неё партнёров? Она могла иметь у себя в Луганске, а потом и здесь, в Петербурге, нового парня каждый год. Это нормально. Сейчас это нормально. Если люди встречаются целый год, то это уже серьёзные, длительные отношения. Или полгода. У неё могло быть пять мужчин до меня. Или десять. Может быть, даже двенадцать, ничего страшного, так бывает даже с очень хорошими девочками. Но как с этим жить, если даже один до меня – это слишком много? В тринадцать лет! Кем надо быть, чтобы трахнуть девочку, которой тринадцать лет? Лиля говорит, что не жалеет, что это была любовь и они познакомились по скайпу, а потом он приехал к ней из Севастополя, который тогда был ещё не наш, а всё это была Украина. Жаль, что Севастополь стал нашим без боя. Я даже не могу надеяться, что его разорвало бомбой. Кто может трахнуть девочку среди кукольных платьиц? Это только выглядит сексуально, когда девушке на самом деле хотя бы шестнадцать, и она притворяется ребёнком и обнимает плюшевого мишку, а ты засаживаешь ей поглубже. Но в тринадцать лет она не может никем притворяться, она действительно ребёнок. Этим уродам из скайпа я бы лично наматывал кишки на штык.

Девочка моя! Храни целомудрие. Не оскорбляй своего будущего мужа. Не делай несчастным на всю оставшуюся жизнь будущего отца своих детей. Храни невинность. Больше от тебя ничего не требуется. Ты можешь не учиться, не работать, быть вредной, несносной, капризной, какой угодно. Главное, будь невинной и отдай себя только тому, кто отдаст себе тебя и отдаст на всю жизнь. И он отдаст, если ты сохранишь себя для него. А если нет, то он никогда не сможет тебе этого простить. Он будет ходить по борделям, знакомиться в интернете, он будет стараться отомстить тебе и наверстать упущенное, и не наверстает, потому что это невозможно, и будет всегда несчастен с тобой. А потом обязательно уйдёт от тебя к другой, с которой тоже будет несчастен. Девочка моя! Я видел ангела. Ангел сказал мне, что если женщина всю жизнь будет верна только одному мужчине, то её забирают в рай. Даже если она отравила мужа и всю его семью, сожрала своих детей и развязала ядерную войну. Нет греха для целомудренной женщины. Она приравнивается к мужчине, державшему всю жизнь целибат, и к апостолу, который спас своей проповедью два континента. Но женщина, познавшая больше одного мужчины, останется грешной, даже проведя остаток жизни в монастыре или в гималайской пещере или если спасёт миллион детей от СПИДа и голода, как Анжелина Джоли. Елена Прекрасная принадлежала одному мужчине, а потом возлегла с другим. Из-за неё погибла Троя и тысячи прекрасных героев убили друг друга. Из-за её неверности и только из-за неё. Она должна была просто сказать: нет. Не в этой жизни. Теперь она в аду. И пробудет в аду ещё миллиард лет. А после воплотится в матку пчелиного улья, которую покрывают десятки трутней, или станет мужчиной, говнюком, таким как я или Джей-Ди Сэлинджер. Просто будь чиста, будь целомудренна, и ты будешь в раю, ты станешь богиней. Моя мать умерла в шестьдесят лет от гангрены. Она ела мясо и редко молилась, она была обычной мирской женщиной, но сейчас она в раю, потому что никого не знала, кроме моего отца. Моя бабушка умерла в восемьдесят лет, и она не просто в раю, она у престола Господа, главная над ангелами, потому что, потеряв мужа ещё молодой, она ни с кем больше не сошлась, твёрдо сказав: один муж от Бога, второй – от чёрта. Все наши предки в раю, или почти все, а мы катимся в ад, потому что не умеем хранить невинность. Девочка моя! Храни целомудрие, и ты всё получишь в этой жизни и в жизни следующей, всё, о чём только можно мечтать.

Вы подумаете, что я больной ублюдок, что я дикарь, что мне надо уезжать из современного города и отправляться в горный аул, чтобы найти себе невинную невесту, и не морочить голову нормальным девушкам. Если вы так подумаете, то я понимаю: вы женщины. Если вы мужчины, то вы согласны со мной, хотя никогда не признаетесь вслух, чтобы ваши женщины, не сумевшие сохранить для вас невинность, не заклевали вас насмерть. Никто не признается, но все мужчины дикари и все думают так. Вам это кажется удивительным, а мне кажется удивительным, что у мужчины может быть «травма» от войны и какие-то душевные переживания по поводу врагов, которых он убил в честном бою. Наверное, я и правда дикарь и мы живём в разных мирах. Я родился и вырос в чеченском селе, где мальчики женились на девочках и девочки были верны одному мужчине всю жизнь, и это не было чем-то удивительным, и вы никогда не сможете вывезти это село из меня, и мне не помогло ни высшее образование, ни жизнь в большом городе, ни начитанность современной литературой, даже американской, такой как Сэлинджер, хотя, мне кажется, в этом Сэлинджер меня бы понял, он тоже был, как и я, больным ублюдком, просто, в отличие от меня, талантливым. И таким же нормальным считалось, что мужчина идёт на войну и убивает людей. А не наоборот. Теперь у вас нет травмы от того, что ваши жёны до вас переспали с половиной студенческого общежития, а если вы в бою застрелили вражеского солдата, то у вас травма. Вам кажется, что я ненормальный. Мне кажется, что это вы придурки.

Сэлинджер был говнюк и ублюдок, но в чём его нельзя упрекнуть, так это в отсутствии мужества. Мне кажется, его россказни о «душевной травме после войны» – это удобное прикрытие. На самом деле ему было плевать. Война дала ему понимание, что жизнь человека ничего не стоит, что она может быть закончена в любую минуту, и это хорошо. Всегда можно уйти. Поэтому его герой уходит. Сам Сэлинджер прожил до девяносто одного года, и это нормально, ведь понимая, что способен решить свои проблемы одним выстрелом, человек может спокойно и счастливо жить хоть до ста лет. Хемингуэй предпочёл воспользоваться этой опцией. Во всём остальном между ним и Сэлинджером нет никакой разницы. Не уверен, что Ремарк может быть поставлен с ними в одном ряду. А выше их только Эрнст Юнгер, проживший сто два года, потому что никогда ни во что не ставил жизнь.

3

Всего через год, два или тысячу лет – так мало! – после того, как мы начали встречаться с Лилей, Лиля сказала, что возвращается в Луганск. Я был к этому готов. Я сказал, что поеду с ней. И она тоже не удивилась. Это был лучший выход. Рано или поздно наша тайная связь должна была стать явной. А это означало тяжёлые, муторные разборки с женой, раздел имущества, много боли, пыли и грязи. Война – это всегда идеальный выход. Лучше войны может быть только смерть, но смерть на войне весьма вероятна, тем война и привлекает всех нас.

Наш семейный бизнес жена твёрдо держала в своих маленьких, красивых, ухоженных руках. Моё отсутствие вряд ли кто-то бы заметил или воспринял всерьёз, если не обставлять это разводом и разделом. Я как бы оставался, но в то же самое время уходил. Прекрасно. И для сына всё сохранялось как было. Просто папа в командировке. А сын сразу, как поступил в университет, стал жить отдельно от нас.

Я сказал жене:

– Ты знаешь, у меня маленький член, и тот не стоит. Даже покупка нового джипа не помогла. Мне нужно развеяться. Нужно что-то покруче. Миномёты и прочая артиллерия. Танки и авиация. Я хочу почувствовать себя живым, даже если ради этого мне придётся стать по-настоящему мёртвым. Все мужики такие.

– Все мужики такие, – саркастически повторила жена. Так состоялось наше прощание.

Мы отправились с Лилей обычным маршрутом граждан непризнанных республик: поездом до Ростова, а оттуда автобусом в Луганск. Когда я был в Луганске впервые, нас провозили специальным коридором и нас встречали милицейские машины со спецсигналами; теперь же пришлось стоять в очереди, как простому человеку. Мы поселились в её квартире и первые две недели просто занимались сексом, выходя на улицу только чтобы погулять и купить продукты. Потом мои запасы «сиалиса» стали подходить к концу, да, кажется, мы и наелись друг другом до отвала. Кроме того, я приехал в Луганск не для того, чтобы трахать девушку, хоть и любимую. И я нашёл учреждение, в котором принимали добровольцев в луганскую «милицию».

Я мог бы воспользоваться связями, отправиться в Донецк. Вряд ли это гарантировало мне какое-то привилегированное положение, но так было бы проще и обстоятельно меньше пришлось бы объяснять, кто я и что мне здесь нужно. И боёв под Донецком больше, а стало быть, жить веселее. Но Донецк – это далеко от Луганска и от Лили. А мне ещё хотелось побыть с ней.

Я продолжал жить с Лилей, когда не был на позициях. Служил в подразделении луганской армии, называемой «милицией». Мы дежурили на линии соприкосновения. Иногда обменивались с украинцами партиями боеприпасов. В смысле мы стреляли по ним, они по нам. В моём подразделении случилось два «трёхсотых», то есть раненых, и один «двухсотый», то есть убитый. Примерно такие же потери несла и противоположная сторона. В целом было скучно. К тому же денег платили мало. Оружие выдали самое простое, а продвинутую амуницию полагалось покупать за свой счёт. Так я провёл в Луганске три месяца. «Сиалис» совсем закончился, и денежные запасы тоже стали истощаться. Просить жену прислать мне содержание я не решался. С женой мы созванивались. Она искренне беспокоилась о моём здоровье и ещё спрашивала: ну как там твой член? Уже стоит? Нет, не стоит, почти не обманывал я.

А потом в Луганске появились вербовщики. Я узнал о них от одного парня, тоже добровольца. Он решил отправиться в Сирию. И я понял, что моё время пришло. Я попросил свести меня с вербовщиками и заявил, что хочу подписать контракт. Боялся, что не возьмут: из-за возраста и плохого здоровья. Оказалось, зря. Брали всех. И я был не самым старым. Вербовщик спросил: боевой опыт есть? Кроме Луганска. Я сказал: официально нет. Вербовщик посмотрел на меня внимательно и переспросил: а по факту? Я сказал: Первая чеченская. Отряд оппозиции, штурм Грозного. Вербовщик понимающе кивнул головой и сказал: вообще-то чеченцев у нас стараются не брать. Но попробуйте.

В тот вечер Лиля сразу почувствовала неладное. Она начала целовать меня уже в прихожей. Я сказал, что уезжаю в командировку. Возможно, надолго. Она заплакала:

– Ты меня бросаешь одну?

– Ты дома. На родине. Здесь у тебя много друзей.

– Но мне нужен ты! Только ты один!

Мы любили друг друга всю ночь, отчаянно, остервенело. Под утро она не хотела меня отпускать. Буквально она держала мой член и пыталась с ним что-то сделать, хотя это было уже невозможно. Она сказала:

– Мне кажется, я вижу тебя в последний раз.

А мне кажется, что она обращалась не ко мне, а к нему. К моему члену. И была права, конечно. И я думал: это ничего. В мире есть миллионы других членов. И между ними, честно говоря, нет никакой разницы. Я был всё ещё обижен на неё. За то, что до меня она держала в руках, в себе, других мужчин и, наверное, так же ласкала, и целовала, и не хотела отпускать. Мне хотелось её наказать. И наказать себя за то, что не смог её простить и никогда не смогу простить ни одну любимую девушку.

Из милиции меня уволили легко и просто, так же, как приняли. Я сдал оружие, удостоверение и получил расчёт. Небольшие деньги, заработанные в Луганске, я оставил Лиле. И отправился вместе с несколькими другими новобранцами обратно в Россию. На этот раз нас снова везли по специальному «коридору», где не проверяли документы и никто нигде не ставил никаких отметок. Формально я так и остался в Луганске. Навсегда.

У мужчины, любовь которого оскорблена неверностью женщин, есть два способа заглушить боль. Это война и веданта. Иногда веданта после войны, как у Сэлинджера. Иногда война после веданты. Иногда война и веданта вместе, одновременно. Потому что на самом деле это только кажется, что война и веданта – два способа заглушить боль, а в действительности это один способ. Санньяса-упанишада, тайное знание об отречении, советует мужчине, который решил оставить мир, уходить в лес, в монастырь или на войну. Это одно и то же. Веды – жреческое знание, но веданта была придумана воинами. Веданта – это реформа ведийской религии царями и солдатами; они и стали первыми учителями и учениками веданты. Бхагавад-гиту, сливки упанишад, канон веданты, рассказал воин Кришна воину Арджуне на поле битвы перед решающим сражением. Об этом надо всегда помнить, открывая любую упанишаду, или Гиту, или Веданта-сутру. Жрецы потом опять захватили власть над дискурсом и переиначили веданту на свой лад, затуманив её мутными имперсональными толкованиями. Но суть веданты проста: взять оружие и встретить свою смерть в полном сознании.

Безмозглые идиоты, составляющие Википедию, пишут, что Сэлинджер увлекался дзен-буддизмом. Я не знаю, откуда они это взяли. Может быть, есть такие биографические сведения, но я их не встречал. А может, и нет. Может, для этих идиотов всё, что с Востока – то буддизм. Может, они прочитали об этом у себя «ВКонтакте». О Сэлинджере точно известно, что он присоединился к миссии Рамакришны, которая проповедовала веданту. Хотя, конечно, это была сильно модернизированная веданта. Но никаким буддизмом даже в ней и не пахло. Буддизм – это еретическая ветвь индуизма, которая была вытеснена из Индии ещё при Шанкаре, учителе веданты. Они не видят никакой разницы, потому что они тупые. Они и в моих книгах видят буддизм, хотя его там нет. Сэлинджер прямо говорит о веданте, говорит сам, в своих текстах. Почитайте «Симор: введение». Почитайте что угодно. Мой любимый профессор, лучший знаток американской литературы, читал цикл лекций о Сэлинджере, который слушала моя жена, и написал целую книжку о Сэлинджере. И он ни словом не обмолвился о веданте Сэлинджера. Это странно. Не только Сэлинджер, но и вся американская литература, начиная с Эмерсона и Торо, пропитана ведантой. Как можно быть специалистом по американской литературе и не видеть в ней веданты? Как можно не замечать прямых цитат, иногда даже вынесенных в эпиграф, как у Джона Стейнбека? Если бы я был не тупым селянином, а потомственным филологом, я бы написал монографию про влияние веданты на американскую литературу. Но у меня не хватит ни образования, ни мозгов. Все мои потуги сочинять интеллектуальную прозу всегда наталкивались на недоумение литературного сообщества: ты же чеченец! Куда ты лезешь? Интеллектуальная проза – это не для тебя, это для потомственных интеллектуалов. А ты пиши лучше о том, что понимаешь: о войне и можешь ещё о любви, орнаментально, по-дикарски, чтобы на основе твоих текстов настоящие интеллектуалы могли изучать нравы отсталого племени воинственных и целомудренных горцев. Поэтому я так и пишу. Так и живу. Всегда проще делать то, чего от тебя ожидают. Все ждали от меня, что рано или поздно я пойду на войну. И я пошёл на войну. Моё ремесло – убивать, а не рефлексировать. И в этом суть настоящей веданты. Остановить ум и исполнить то, что тебе предназначено. И если я прав, то ничто мне не помешает и никто не сможет меня остановить.

Так думал я, приехав в тренировочный лагерь и всё ещё сомневаясь, возьмут ли меня, ведь я стар, да ещё и чеченец, а чеченцев, как оказалось, брать в ЧВК не хотят, наверное, тому есть причины. Лагерь напомнил мне «Прудбой» и молодость. В первый же день у меня пропала подагра, верный спутник последних трёх лет моей жизни. И это понятно: врачи знают, что подагра всегда куда-то девается во время войны. Никто не обращается в больницу с подагрой, когда идут боевые действия. Я забыл в автобусе свою опорную трость, подаренную мне друзьями, с набалдашником в форме львиной головы, со скрытым внутри кинжалом, и больше о ней не вспоминал: не понадобилась.

Сначала было психологическое тестирование. Передо мной раскладывали картинки и просили сказать, что мне напоминают фигуры. Меня проверили на детекторе лжи. Потом задавали вопросы: могу ли я убить человека? Могу ли я стрелять в ребёнка? Могу ли я подорвать транспорт, зная, что в нём находятся женщины и старики? Могу ли я обстреливать жилые кварталы, даже зная, что там есть мирные жители? Сколько времени я буду думать, прежде чем убить противника? Если можно убить или отпустить и никто не узнает, что я предпочту сделать? Боюсь ли я смерти или ранения? Хочу ли я умереть? И так далее. Я отвечал просто. Я всегда готов убивать. Ребёнок может быть живой бомбой или может сам в тебя выстрелить. Знаю я этих детей. Женщины ничем не лучше и не хуже мужчин. Какого чёрта мирные жители делают в зоне боёв? Увидев противника или кого-то похожего на противника, я постараюсь сразу его убить, а разбираться буду потом. Если можно убить или отпустить, то лучше на всякий случай убить. Смерти и ранений буду избегать со всем тщанием, умирать я не хочу, но иногда люди умирают, а солдаты умирают несколько чаще, чем другие люди. Думать об этом нет смысла, иначе лучше сидеть дома и три раза в день измерять себе давление, а не ехать в горячую точку. Тестирование я прошёл с оценкой «годен».

Похожие книги

Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом