– Ты руки помыла? – Хелена на секунду отвернулась от плиты.
– Помыла…
– Когда?
– Вчера!
Ландон расхохотался. Хелена завела глаза к небу и процитировала старую шутку:
– Мам, а почему руки моют раз в неделю, а ноги – никогда?
После завтрака они остались вдвоем за кухонным столом – Молли куда-то убежала. Ландон был необычно молчалив.
– Не знаю, как смогу уехать, – сказал он наконец.
Хелена сжала в руке вилку. На этот раз она не будет мешать, пусть выговорится.
– Словно угодил в какую-то пространственно-временную дыру… провал во времени. Пока я здесь, ничего другого в мире не происходит. Но стоит уехать… – Он вздохнул и покачал головой. – Стоит уехать, и… ну, ты сама знаешь. Реальность.
– А когда ты должен вернуться на работу?
– Сразу после Хеллоуина… то есть сегодня-завтра. Но вообще-то я должен был быть на кафедре две недели назад. Никак не могу просто сесть в машину и уехать.
– Не можешь? Или не хочешь?
– Догадайся…
– Так оставайся.
– Но это же невозможно!
– Тогда уезжай.
Он посмотрел на нее – как ей показалось, с отчаянием.
– Я не пойму… ты хочешь помочь или…
– Думаю, ты преувеличиваешь проблему. Всегда ведь можно съездить и вернуться. Это же Упсала, а не Сибирь.
– А ощущение, что Сибирь.
Наверное, не притворяется – и в самом деле мучается. А может, хотел сделать комплимент. Она кивнула на блюдо:
– И как? Будем драться за последний блинчик? Или будешь джентльменом?
– Лучше подраться, – натужно пошутил он.
Она улыбнулась.
– А ты хорошо представляешь, с кем имеешь дело?
За последние сутки Моника набирала номер Риты каждые полчаса. Что делать? Поначалу не особо беспокоилась – и раньше бывало. Не брала трубку, не отзванивалась. У дочери бывали такие периоды. Но на этот-то раз – несколько недель!
И все из-за Леннарта, уж в этом-то Моника была уверена. Рита взвалила на себя вину за смерть отца. Тяжесть оказалась непосильной. Дочь очень изменилась. В больнице ей предлагали психотерапевта, но она отказалось – тогда у нее был Ландон.
Был и сплыл. Внезапно Ландон исчез. Моника так и не поняла, почему они разошлись. Рита утверждала: Ландон якобы препятствовал ее решимости похудеть. Ревновал, что она внезапно оказалась в центре внимания.
А Ландон не понимал Риту. Как стена, говорил он чуть не со слезами. Не достучаться.
Моника разделяла его отчаяние – сама не раз билась головой в эту стену. А теперь… они не виделись почти полгода. Предложила Рите оплатить дорогу, билеты на поезд, все что угодно, но каждый раз что-то мешало. Конференция. Надо срочно проверить студенческие курсовые. В другой раз, мама.
Но “другого раза” так и не случилось.
Опять набрала номер Риты, облокотилась на подоконник и посмотрела во двор. Забыли постричь на зиму газон, но теперь уже неважно, все засыпано снегом. Собачка лает у двери, просится домой. Самая холодная осень за десятилетия. На севере встали поезда: пути засыпаны снегом.
И что? Собраться и поехать? Но она слишком хорошо знала дочь, та ненавидела подобные сюрпризы.
Моника постучала пальцами по стеклу с морозными звездами. Мысль, как Рита может отреагировать на ее неожиданный приезд, выводила из равновесия. Даже сердце начало биться учащенно.
Прошла в кухню, встала под вытяжкой и достала сигарету. Посмотрела на синие палочки-цифры на дисплее микроволновки. Без десяти десять. Рита наверняка дома.
Моника сказала себе, что ни в чем не виновата. Но тут же подумала: а может, наоборот – ее вина, только ее. Всегда готова согласиться, не вмешиваться. Поступай, как считаешь нужным, девочка. Что за жалкая уступчивость? Дочери нужно на что-то опереться, а тут на тебе пожалуйста: делай, как считаешь нужным. Теперь Моника себя проклинала: зачем она оставила Риту одну, когда та поступила в университет? Тогда это казалось правильным решением – мать Моники умерла, надо было позаботиться о доме… но зачем искать оправдания?
Все дело в Леннарте. Все из-за него. Монике было невмоготу осознавать, что ее бывший муж слоняется в парке от скамейки к скамейке, как какой-нибудь бродяга. Не выдерживала, бросалась на помощь, особенно когда он оставался в одиночестве. По праздникам, когда он лишался привычного алкогольного общества, – жалкое зрелище. Именно жалкое, в прямом смысле – ей было его очень жалко.
Моника гордилась своим решением подарить умной, способной и уже взрослой дочери свободу, оставить ее одну в Упсале. Истинное самопожертвование – с ее-то инстинктом помочь, подставить плечо, выручить. Разница между уважением к чужой частной жизни и наплевательством исчезающе мала – подобные мысли приходили в голову то и дело. И не было уверенности, чувствует ли Рита эту разницу.
Что в итоге? Получается, сначала ее бросил отец, а потом и мать. Ничего удивительного, если девочка воспринимает свою жизнь именно так: ее бросили.
Моника вздрогнула и вытерла набежавшую слезу. Наверное, от дыма. Нажала кнопку, в вытяжке глухо зажужжал вентилятор.
Предательство необязательно должно быть откровенным. Даже наоборот – на то оно и предательство, что происходит исподтишка. Ее собственная мать чуть не каждый день, пока Моника была в школе, рылась в дневниках, находила и выбрасывала сигареты. Читала секретные письма и записки от ее первого бойфренда. Все начистоту, Моника! Все начистоту! Спокоен и счастлив только тот, кому нечего скрывать.
Но Монике было что скрывать! Частную жизнь, мысли, тайны – все, что касалось только ее и никого больше. Еще в молодости она дала себе клятву: если у нее будет дочь, она предоставит ей свободу.
Потянулась за телефоном. Сигнал соединения. Второй. Третий… четвертый.
Решительно вдавила окурок в пепельницу. Надо спросить Элизабет, не возьмет ли та на пару дней собаку. Или всего на день, ведь можно сесть на утренний поезд и вернуться вечерним. Ничего особенного – узнать, как поживает дочь.
Взяла записную книжку с телефонами, начала листать и вдруг заметила записанный наискось чуть не через всю страницу номер.
ЛАНДОН 0704146828
Может быть, позвонить? А что скажет Рита?
Но Рите вовсе не обязательно знать.
Они расстались – ну и что? Работают в одном университете. Что ему мешает заглянуть к ней в кабинет, спросить, все ли в порядке? А не застанет на месте, так сядет на велосипед и докатит до Лютхагсэспланаден, постучит в дверь.
Надо только собраться с духом.
Моника села, выпрямила спину и набрала номер.
В слабом свете из окна кружили ленивые спирали снежинок. Хелена проводила его. Лесок казался неправдоподобно густым и черным.
Ландон наколол целый ворох поленьев. Получилось довольно ловко, хотя он никогда раньше этим не занимался; наверняка произвел впечатление.
Не только дров – и слов было сказано очень много. Перед уходом ему так захотелось ее поцеловать, что губы горели до сих пор. Что-то сегодня должно случиться. Он не верил в предчувствия, но совершенно ясно: что-то должно случиться.
– Спасибо за помощь, дровосек.
– А, ерунда, – довольно отмахнулся Ландон. – Там еще полно чурбаков.
– Ты вовсе не должен был их колоть. Я же пошутила.
– Знаешь, очень приятно в кои-то веки поработать руками. Моя работа… как бы выразиться… очень абстрактная, а главное, ее нельзя закончить. Вязанка дров, между прочим, иногда приносит куда большее удовлетворение, чем десять вязанок нанизанных друг на друга слов и предложений.
– В следующий раз поможешь именно со словами и предложениями. Я была бы плохой матерью, если бы не воспользовалась случаем заполучить бесплатного учителя для Молли.
– Молли очень развитая девочка. У нее огромный словарный запас для ее возраста.
– “Банановый наркофан”? – Хелена засмеялась. – И в самом деле огромный. Уникальный, можно сказать.
– Я совершенно объективен.
– Ну да, как же…
– Сомневаешься в моей научной объективности?
Не дойдя до крыльца, Хелена резко остановилась.
– Подойди поближе!
– Что?
– Подойди поближе, банан-наркоман!
Он шагнул к ней.
– Еще ближе!
Еще шаг.
– Ближе, ближе…
Несколько сантиметров до ее лица. Ландона охватила приятная дрожь.
– Научная объективность? – Хелена сделала шаг назад и расхохоталась. – Х-ха… вот и вся твоя научная объективность, доктор Томсон-Егер. Да уж… Всем объективностям объективность.
Он почувствовал, что краснеет. Слава богу, в темноте незаметно.
– Нечестный прием.
Она улыбнулась, и он шагнул к ней, собрался с духом, решил ее поцеловать, – и в эту секунду, именно в эту решающую секунду в кармане завибрировал мобильный телефон.
Часть вторая
Черный BMW свернул на Тегельбакен. Юхан Сверд посмотрел на залив – вода совершенно неподвижна. Как зеркало или расплавленный металл. В пронзительно-синем небе ослепительное весеннее солнце. Роскошный день.
Побывал в двух перестроенных церквях – в Мэрсте и в Соллентуне. Интенсивная работа продолжается уже год, посещаемость – выше всяких ожиданий. Так уверяют сотрудники. По всей стране происходит то же самое: ошеломляющий успех, ошарашенные и мало что понимающие священнослужители. Удивление, аплодисменты… и, наверное, он, Юхан Сверд, единственный, кто нимало не удивлен. Замысел безупречен с самого начала. В Швеции больше трех тысяч церквей. И если не брать в расчет Пасху, Рождество или какую-нибудь природную или техногенную катастрофу, к примеру затонувший паром “Эстония”, храмы так же пусты, как видеосалоны после появления Netflix. Три тысячи! Не считая домов приходских собраний. После посещения церкви в Вест-Стробёрн Юхан очень быстро сообразил, что к чему.
– Сначала в Розенбад?[15] – не оборачиваясь, спросил водитель.
– Да. Сначала в Розенбад.
Он потянулся, кремовая кожа сиденья приятно скрипнула. Если бы не та церковь в Буффало, ничего бы не было. Он не сидел бы на заднем сиденье огромного, навороченного BMW-750. Всем, чего достиг, он обязан пастору О’Брайену. Собственно, надо бы посылать ему десятину премьерского жалованья.
Тогда, живя на Манхэттене, Юхан впервые услышал про Церковь Здоровья Роберта О’Брайена. Прочитал в “Нью-Йорк таймс” про энергичного радикального пастора – и загорелся как мальчишка. Типично для Америки. Американцам удалось превратить христианство в набор рекламных клипов – телевизионные проповедники не сходили с экранов. Но использовать веру как диетическое учение – это что-то новое. Подвернулась конференция в Буффало, и он не упустил случая заехать к О’Брайену.
Построенная в семидесятых баптистская церковь Вест Стробёрн давно нуждалась в ремонте. Интерьер напоминал кафе в каком-нибудь мотеле. Шахматный пол, деревянные скамьи, обтянутые синтетическим велюром, красные раскладные стульчики. На хорах четырехметровый Иисус.
Воскресное утро, еще и одиннадцать не пробило, но церковь битком. Корреспондент “Нью-Йорк таймс” не преувеличил: редкая церковь в наши дни пользуется подобной популярностью. Даже сверхпопулярностью, как ему показалось.
Чернокожая толстуха в обтягивающих необъятный зад вызывающе розовых брюках глянула на нового посетителя, ослепительно улыбнулась и похлопала по сиденью рядом – пригласила присесть. Причина улыбки понятна: во-первых, Юхан был чуть ли не на центнер легче, чем большинство прихожан, а во-вторых, что еще более удивительно, – середина лета, а он в пиджаке и при галстуке. Немного смутился и присел рядом с веселой прихожанкой. Надо было заранее подумать, какой белой вороной он будет выглядеть. Одеться, что ли, по-другому… Эми права: он мог бы с таким же успехом приклеить на лоб бумажку с надписью “Европа”.
Настроение у публики было приподнятое, хотя служба еще не началась. А когда пастор О’Брайен поднялся на кафедру, тут уж началось настоящее ликование. Юхан присмотрелся – пастор оказался значительно моложе, чем он думал. Тяжелая челюсть и солдатский бобрик – победительный, очень американский образ. Анти-вуди-аллен. Атлет, к которому десятками липнут девушки из групп поддержки. Получает в колледже стипендию, потому что хорош в американском футболе. Чемпион. Такие поскорее женятся на фотомоделях и плодят кучу сыновей с врожденной склонностью к самоутверждению. Но Роберт О’Брайен не стал футбольной звездой, он выбрал карьеру баптистского пастора.
Уже через пять минут начались странности, о которых писала газета.
– Вы убиваете ваших детей! – внезапно воскликнул О’Брайен и сделал широкий жест рукой, красноречиво символизирующий закапывание детского праха в землю. – Вы убиваете их добавками и сладостями, которые они поглощают с утра до ночи. Вы убиваете их вашими фритюрницами! Признавайтесь – сколько раз за последнюю неделю ваши дети грызли куриные крылышки в галерее? Только честно! И с каким гарниром? С плавающей в масле картошкой?
Прихожане молитвенно сложили руки, дружно и горестно вздохнули. Но пастор был неумолим.
– Довольно KFC[16] и Mickie D![17] Довольно, говорю я вам! Вы хоть когда-нибудь читаете газеты? Мы – самый жирный народ на планете! Если непонятно, повторяю: американцы – самый жирный народ на всей планете! И куда мы идем? Как вам нравится детский сад, где половина детей больна диабетом? Или вы приветствуете смерть юноши от инфаркта миокарда на первом курсе колледжа? Пустите детей приходить ко Мне[18], сказал Иисус, а я говорю: пустите детей жить. Вы скажете: все от Бога. А я скажу: эпидемия ожирения не послана Богом, как другие эпидемии. Это вам не Всемирный потоп, который насылает Бог. Это не чума. Эпидемия ожирения – дело рук человеческих. Мы сами ее создали. Помните историю о Моисее и золотом тельце? Наш-то золотой телец с ног до головы покрыт не золотом, а сахарной глазурью. Мы купаемся в сырах и сливках. Мы по невежеству и убожеству своему думаем, что едим сыр и сливки, а на самом деле не мы, а они нас сжирают. Сжирают заживо! И не от Бога они – от дьявола. Слышите ли вы его? Наслаждайся, шипит враг рода человеческого. Возьми еще немного. У меня еще есть.
Пастор О’Брайен приложил руку к уху, словно бы вслушивался в соблазнительный шепот.
– Слышите? Могу положить еще немного? Плюс-меню? Возьми с собой, не стесняйся. Это глас нечистого, и мы должны найти в себе мужество противостоять его соблазнам. Мы должны неустанно учиться тому, чему Господь возжелал нас научить. Вот это вопрос: чему Он возжелал нас научить? Что главное в жизни? Контроль. Контроль, контроль, контроль. Я повторяю: кон-троль. Кон-троль, кон-троль, кон-троль. Я буду повторять и повторять, тысячу раз, десять тысяч раз, пока вы не придете в храм похудевшими вдвое. Самое малое – вдвое. И тогда вы начнете аплодировать. Вы встанете с ваших скамеек и будете аплодировать вашим новым телам. Нет, не телам. Знаете ли вы, чему вы будете аплодировать? Вы будете аплодировать жизни!
Пастор поднял руки, будто обращался непосредственно к Всевышнему, и с нажимом повторил:
– ЖИЗНИ!
– Жи-и-изни! – дружно взвыли прихожане.
– Что повелел Господь? Господь повелел нам следить за нашим телом, содержать его здоровым и чистым. Иисус говорил, что чистое и здоровое тело – само по себе духовный акт. Отложил вилку – духовный акт. Соседка угощает кексами – откажись. Тоже духовный акт. Откажись! Я так старалась, скажет она – поблагодари, но откажись.
Единственная молитва нужна нам, дети мои: Господи, помоги в воздержании. Помоги в трудах моих, ибо одного хочу – стать человеком. Помоги уговорить жену отказаться жевать чипсы или пирожные каждый вечер перед телевизором. Помоги заставить себя встать на беговую дорожку, а не гнать на машине в ближайшую алкогольную лавку. Помоги детям моим, Господи! Помоги детям моим отказаться от соблазнов, которые дьявол выставляет перед ними.
– Аминь! Аминь! – единодушно выдохнули прихожане.
Юхан судорожно перевел дыхание. Он уже достаточно долго жил в США, знал и хорошие, и плохие стороны американского менталитета, но то, что говорил пастор, даже для него звучало сверхрадикально.
Пастор закончил проповедь и пригласил всех в дом приходского совета. Оказывается, Центр Здоровья, как он теперь назывался, открыт двадцать четыре часа в сутки. Мы всегда открыты людям, как и Создатель, прокомментировал О’Брайен. Здесь каждый день проводятся специальные курсы тренировок для детей и подростков. Тренировки называются “реабилитацией”.
Юхан Сверд был удивлен. Более того – потрясен. Риторика О’Брайена состояла из точных и перевранных цитат из Нового Завета и красочных описаний, даже с показом, как ликует дьявол, с салфеткой через руку подавая наивным то или иное блюдо. О’Брайен рассказывал, как постился Иисус, и тут же переходил к проблемам здоровья у прихожан. “Бычий горб” – так он называл жировые складки на загривке. Двойной или тройной подбородок – “хомячий зоб”. Тон его все больше становился агрессивным, даже угрожающим.
– Я служу куда больше панихид, чем когда бы то ни было. Число совсем юных людей, похороненных на нашем скромном погосте, скоро станет трехзначным. Вот что вас ждет! И я не преувеличиваю: девяносто процентов смертных случаев можно было бы избежать.
В своеобразной теологии пастора О’Брайена голодание чуть ли не приравнивалось к спасению души.
– Чем меньше ты ешь, тем больше радуется Господь наш. Каждый сброшенный килограмм приближает нас к вечному блаженству. Врата рая предназначены для одного. А если ты вдвое или втрое толще, тебе ни за что туда не пролезть.
После проповеди Юхан пошел к машине. Его обогнали двое подростков, они шумно спорили, в какой бар пойти есть мороженое. Очевидно, проповедь убедила не всех.
Голова кружилась. Он и раньше бывал в американских церквях – из-за Эми, она испытывала слабость ко всему духовному, – но никогда не видел ничего подобного. Даже в церквях, в этих крепостях религии, христианство заметно теряло силу. Но пастор О’Брайен нащупал нечто великое, куда значительнее, чем Библия.
Вера за последние сто лет окончательно выхолощена. И есть только одна сила, способная объединить все слои общества.
Забота о здоровье.
У Юхана не было сомнений в добрых намерениях пастора О’Брайена. Он старался высечь искру понимания у нации, готовой обожраться насмерть. Само по себе – благое намерение, никаких сомнений. Но в новом тысячелетии возникло нечто новое. Стало возможным поставить знак равенства между здоровьем и экономикой. В современном обществе в девяноста девяти случаях из ста речь идет о деньгах, и пастор постарался это использовать.
В годовом обороте диетологии только в Штатах – миллиарды долларов. Подростки стараются похудеть, чтобы понравиться своим первым девушкам, двадцатипятилетние красотки садятся на диету, чтобы найти подходящего мужа. Тридцатипятилетние дамы готовы потратить чуть не все детское пособие, чтобы сбросить набранные во время беременности фунты. В домах престарелых полно стариков и старух, заботящихся о своей талии. Еще никогда в истории вес не играл такой роли, и никогда сам процесс еды не обрастал такой сложной комбинацией комплексов. Это можно – это нельзя. Это вкусно, но берегитесь: калорийная бомба.
Нет, что-то подобное церкви О’Брайена в Швеции даже представить невозможно. Шведы народ не особо религиозный, а уж в главный козырь евангелистов – в дьявола, соблазняющего людей копчеными свиными ножками, – ни за что не поверят.
Однако идея пастора О’Брайена выходит далеко за пределы церкви. Если не получается объединить страну верой, почему бы не попробовать объединить ее здоровьем?
Он расплылся в улыбке. Гениально! Идея столетия.
Юхан выехал на шоссе и до отказа придавил педаль газа. Впервые за много месяцев он думал не об Эми. Он думал о своей родине. О Швеции.
И вот пожалуйста – десять лет спустя водитель остановил сверкающий представительский автомобиль у Розенбада. Юхан тряхнул головой: в ушах пульсировало восторженное “аминь” в баптистской церкви.
– Ждать здесь, как обычно?
Юхан кивнул:
– Да, спасибо. Будет замечательно.
Вышел, взял с сиденья портфель и одернул пиджак.
К машине подбежала женщина. Она широко улыбалась, но заметно нервничала.
– Господин первый министр! Мне бы хотелось… – И протянула ему белый глянцевый пакет с большими серебристыми буквами: AirFood.
– Наш новый продукт. Это вам. Сувенир от фирмы.
Он заглянул в пакет. Там лежали картонные коробочки с надписями: “Воздушные крендельки”, “Воздушные леденцы с лакрицей”. Поднял глаза на женщину:
– Намек? Мне надо сбросить несколько кило?
Женщина густо покраснела и опустила голову.
– Ну что вы… нет, конечно. Разумеется, нет.
Юхан погладил ее по руке:
– Я пошутил. Все в порядке, спасибо.
Почему люди смущаются в его присутствии? Он много раз задавал себе этот вопрос, но ответа не нашел. Открыл массивную дверь и оглянулся. Женщина так и стояла на тротуаре с опущенной головой.
Глория Эстер выключила телевизор: утренние новости закончились. Ольга Джеймс. Все эти жуткие месяцы после того, как она нашла предупреждение в свой почтовой ячейке в университете, она смотрела ее передачу несколько раз в неделю. Как-то вечером последовала ее совету и сварила кочан салата айсберг. “Роскошный ужин”, – кудахтала Ольга Джеймс, доставая из кастрюли слизистый ком. Глория по другую сторону экрана молча проделала то же самое и начала исправно жевать безвкусную массу.
Вареный салат… она даже купила две упаковки AirFood: воздух со вкусом арахиса, воздух со вкусом шоколада. И ни за какие деньги не призналась бы, сколько раз принималась читать и перечитывать брошюры нутриционистов, как теперь назывались диетологи. Названия брошюр разные, но все сводятся к одному.
А ТЫ ГОТОВ ИЗМЕНИТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ?
Как-то ночью Глория проснулась и смела все, что было на полках. Бутербродные вафли, полбатона хлеба, мороженые десерты.
Дежавю из ада. Она переходила от шкафчика к шкафчику, как берсерк, как разъяренная медведица, разбуженная посреди зимней спячки.
На следующий день освободила свой кабинет в университете, приехала домой в квартиру на Эландсгатан и ревела так, что веки налились кровью. Несколько недель после этого обходила сваленные в прихожей картонные коробки с ощущением нереальности происходящего. Десятилетия работы… и где взять полки, чтобы все это вместить?
Глория очень любила свою съемную квартиру в Упсале. Прогулки по Каролинскому холму по утрам. Упертые, уже все знакомые, велосипедисты, упорно не желающие признать приход зимы с холодом и снегами. А теперь переехала в Стокгольм, и в ее памяти произошла странная метаморфоза: Упсала внезапно начала расти. Конечно, в сравнении со столицей город небольшой, зато какой величественный! Особое, упсальское величие, ни с каким другим не спутаешь. Рассчитывала из профессорского кабинета у Английского парка переехать прямо на кладбище напротив.
Преподавание она очень любила. Горящие глаза ее студентов в начале курса, их энтузиазм, их уверенность, что в своем деле они достигнут недоступных ранее вершин и двинутся покорять следующие. Одаренность, поколенческая непредсказуемость. Когда один из ее романов получил Августовскую премию, докторанты опутали весь кабинет серпантином, а в торт воткнули подарок – очень красивую, наверняка старинную серебряную лопатку.
– Для нобелевского торта тоже сойдет, – сказал кто-то.
А студенты встретили ее овацией. Стояли и хлопали в ладоши минут десять. Ну, может, не десять, но уж пять точно. Коллеги по кафедре скинулись на бутылку превосходного шампанского. И она опозорилась – сама не заметила, как съела чуть не полторта.
Сейчас она вспоминала все это с горечью. С трудом подавила желание пойти на кухню и что-нибудь пожевать – опять оскалилась и зарычала разбуженная медведица.
Вцепилась руками в колени и сделала глубокий вдох. Выдох, опять вдох.
– Злись не на себя, ищи корень зла, – неожиданно для себя сказала вслух.
На что злиться? Где этот корень? Куда нанести удар?
Она по-прежнему не могла понять, как извернулась Партия Здоровья, чтобы протащить новый закон о занятости. Увольнять людей из-за лишнего, по их малопонятным расчетам, веса… совершенное безумие.
Всем занятым в государственном секторе, у кого жиро-мышечная квота выше 42, дается три месяца на похудение. Жэ-эМ-Ка… Жопа Меньше Кулачка, мысленно расшифровала Глория, усмехнулась и подавила желание выругаться. Три бесплатных визита к нутриционисту и три оплаченные недели для лечения и тренировок. Удастся похудеть – оставайся. Не удастся – уходи.
Если закрыть глаза, можно легко его представить, этого Сверда. Подтянутый, элегантный, энергичный, проводит встречу с избирателями на фоне желто-голубого национального флага.
Для нашего юного поколения решающее значение имеет хороший пример. А где они проводят большую часть времени? Вот именно, в школах, в гимназиях, в высших учебных заведениях. Там и должны устанавливаться и поддерживаться стандарты. Нам нужен прорыв, у нас нет времени на раскачку – на кону стоит наше будущее, и мы рискуем его потерять.
Это не угроза, сказал Юхан Сверд. Это, если хотите, морковка. Стимул.
Через несколько дней извещение уже лежало в ее ячейке для текущей корреспонденции, сложенная бумажка в пластиковой оболочке, похожая на квитанцию штрафа за неверную парковку.
ЖМК-54 Эстер Глория
Согласно нашему регистру, ваша ЖМК на сегодняшний день составляет 54, что значительно превышает ВГН-42 (верхняя граница нормы). Чтобы сохранить вашу должность в Упсальском университете, вы должны довести уровень ЖМК до приемлемого. В вашем распоряжении три месяца.
Могли бы написать, скажем, так: доктор философии Эстер, вы работаете в университете пятнадцать лет и за все годы ни разу не взяли больничный. Или хотя бы “дорогая Глория”. ЖМК-54 – вот каков теперь ее главный научный титул.
Подписи на извещении не было. В нижнем правом углу, как сигнал светофора, ярко-красная печать.
В электричке по дороге домой ее начал терзать стыд. Две девушки через проход всю дорогу до Книвсты беспрерывно хихикали. На вокзале купила сэндвич с креветками – продавец посмотрел осуждающе, но смолчал. Не стал нарушать национальную традицию. Мол, твое дело. Жри, пока не лопнешь. Она ловила на себе такие взгляды и раньше, но теперь словно глаза открылись. Еще через неделю в метро кто-то незаметно сунул ей в карман записку.
Не плохой обмен веществ, а обжорство.
Внезапно выяснилось – это не единичные уколы, а правило. Ее организованно преследуют.
И она опять начала голодать, хотя прекрасно знала, чем это кончится. Было почти невыносимо смотреть на свои фотографии в молодости. Боль причиняло не столько ощущение потерянных лет, сколько равнодушие окружающих. Никто – ни семья, ни друзья – не протянул ей руку помощи, когда она так в ней нуждалась. Много лет она позволяла вечно голодной медведице квартировать у себя в голове, и ни разу никто даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь выбраться из порочного круга.
Пятнадцать лет повторялись эти приступы, она в отчаянии вставала на весы, голодала, болела, а потом все начиналось вновь.
Много позже услышала она слово булимия[19]. И еще несколько лет понадобилось, чтобы преодолеть психоз. А помог ей в этом психотерапевт по имени Зигмунд Эрикссон. Глория вначале приняла его в штыки. Ее бесили его методы, а главное, имя (если уж родители назвали тебя Зигмундом, надо быть не в своем уме, чтобы выбрать профессию психотерапевта).
А когда раздражение улеглось, выяснилось, что именно он стал ее спасителем.
– Нет никаких запретов, – сказал доктор Эрикссон на первом же сеансе. – Поскольку расстройства питания не что иное, как расстройство самоконтроля, проблема заключается не в еде, а в предрассудках. Не существует ни хорошей, ни плохой еды. Никакой разницы. Тело само подсказывает, что человеку нужно. Шоколад и брокколи – никакой разницы. Конфеты, сыр, хлеб, вареная треска – можете смело ставить между ними знак равенства.
Глория улыбнулась. Похоже, психотерапевт сам нуждается в лечении.
– А как же калории? – спросила она, постаравшись, чтобы вопрос не прозвучал снисходительно.
– Я уже сказал, не существует плохой и хорошей еды. И калории не существуют. Их нет. Обещаю, Глория, как только ты перестанешь думать, сколько калорий ты съела, медведица оставит тебя в покое. В тот день, когда ты поймешь, что все, на что упадет твой взгляд, имеет равную ценность, ты выздоровеешь. И будешь есть именно то, к чему лежит душа. Сегодня ватрушка, завтра помидор. Человеческое тело устроено так, что оно регулирует само себя. И вес оно тоже регулирует, независимо от сознания.
– Была б у меня дома ватрушка, от нее через полминуты ничего бы не осталось.
– Именно поэтому… – Зигмунд Эрикссон посмотрел на нее долгим взглядом и выдержал паузу. – Давай сделаем так… если бы тебе разрешили есть все и в любых количествах, что бы ты выбрала? Что ты, собственно говоря, хочешь, Глория? Твое самое сильное желание? Что бы ты хотела съесть больше всего?
– Трудно сказать…
– Пирожные? Булочки с корицей? Ириски? Или, может, пицца?
– Пожалуй… пицца, благодарю вас… и побольше. – Глория слегка покраснела. Шутка показалась ей плоской и неуместной.
Но психотерапевт Зигмунд даже не улыбнулся.
– Так зайди по пути в пиццерию. Забей буфет пиццами, любыми. “Маргарита”, “Маринара”, “Грандиоза” – не имеет значения. На какие взгляд упадет. Если будешь знать, что у тебя имеются штабеля пиццы, что хватит и на завтра, и на послезавтра, этого знания вполне достаточно. У тебя не будет потребности съесть все сразу. Еда потеряет сакральную ценность. Голод – совершенно естественное состояние, человек с этим рождается. Почему новорожденный успокаивается, как только мать дает ему грудь? Потому что не знает, что это преступление. Ты, конечно, в последнее время делала много глупостей, но это пройдет. Все вернется в норму.
– Я знаю, чем это кончится, – обреченно прошептала Глория. – Я никогда не перестану…
– Перестанешь. Обещаю, перестанешь.
Она покачала головой. Этот тип не в своем уме.
Зигмунд опять глянул на нее – испытующе и добродушно.
– А что тебе терять?
– Я стану толстой.
– И что? Ты станешь здоровой.
Глория ушла от доктора Эрикссона с брошюрой “Помоги себе сам” в розовой пастельной обложке.
Она решила попробовать. Много ела – и много плакала. И в конце концов наступил перелом. Из литровой коробки с мороженым она положила на блюдце граммов сто – и оказалось достаточно. У меня же еще три коробки. Никуда не денутся. Захотелось картошки – поела картошки. Пай из порея. Самым трудным оказалось научиться не травить себя постоянными упреками. Постепенно, медленно, но верно, научилась прислушиваться к своим чувствам, а не глушить их едой.
И главное – поняла: не надо ждать, что вот, мол, похудею и тогда-то начнется настоящая жизнь. “Твоя жизнь уже здесь, она с тобой, – сказал доктор Эрикссон на втором или третьем сеансе. – Ты заслужила эту жизнь, независимо от стройности фигуры. Ты много сделала и сделаешь еще больше”.
Наверное, у мужчин нет таких проблем. Они тратят энергию на что-то полезное, а не думают с утра до ночи, как они выглядят. Они пользуются отпущенным им временем, чтобы жить.
Сколько раз повторял ей Зигмунд Эрикссон: все люди разные. Мерцающие цифры на весах ничего общего со здоровьем не имеют.
Но тут, как черт из табакерки, выскочил Юхан Сверд, и все покатилось под откос. Даже от его предвыборных плакатов портилось настроение, и она старалась не выходить из дома. Вскоре после его ЖМК-реформы она обнаружила себя перед телевизором с кочаном вареного салата. Ну нет… До нее начало доходить: увольнение с работы спасло ей жизнь. Личная катастрофа обернулась спасением.
Они выкинули ее из университета, потому что она слишком много весит. Рано или поздно мир поймет, что стоит за этим названием – Партия Здоровья. А уж тогда-то Юхан Сверд со своей фирменной Джон-Фицджеральд-Кеннеди-улыбочкой отправится в тюремную камеру. А пока надо выстоять. Во что бы то ни стало – выстоять. Запретили работать с людьми – можно работать дома. Что они могут сделать? Вломиться, отнять компьютер?
