– Вы сможете убрать все?
– Я постараюсь. – Ее положили и, приподняв, подтянули выше. Сунули под спину подушку. Поправили одеяло.
– Но…
– Это старое проклятье. И тьма будет недовольна.
Он смотрел на нее с сочувствием, молодой мастер Смерти, имени которого Анна не знала.
– То есть вы не уверены.
– Не уверен. Более того, весьма высока вероятность, что что-то пойдет не так. Вы можете не выжить.
– В таком случае…
– Нет, – прежде Анна не решалась возражать супругу. Да и не только ему. – Делайте.
– Анна…
– Я не хочу и дальше так, – она нашла в себе силы посмотреть на мужа. И даже выдержать его взгляд. – Я не хочу ждать, когда я… сколько мне осталось. Оно ведь убьет меня. Рано или поздно. Так лучше рискнуть…
Ей было сложно говорить, и она сорвалась на шепот. И слезы.
Было и вправду больно. Она ощущала и тьму в себе, и пальцы некроманта, вдруг превратившиеся в ножи. Она слышала запах собственной крови, такой острый и… гнилой.
Она бы кричала от боли, если бы могла кричать.
Но ее обездвижили. А потом, в какой-то момент, когда боль стала совсем невыносимой, некромант наклонился к ее лицу и сказал:
– Уже почти… оно злое, да… и вы молодец. Вы очень сильная женщина.
Она? Она всегда была слабой.
В тот раз удалось убрать центральный узел, и Анна действительно смогла шевелить, правда, лишь руками, но и то было почти счастье.
– Оно куда сложнее, чем я предполагал, – теперь мастер Смерти появлялся ежедневно. Он садился на постель и брал Анну за руки. Он гладил ее запястья, успокаивая, а потом делал надрезы, и темная густая кровь стекала в хромированный лоток. Это тоже было больно, но мастер разговаривал.
Он рассказывал о том, что в театре поставили новую оперу, которую уже окрестили скандальной, потому что там есть пара весьма откровенных сцен. И вовсе не понятно, как цензура эту оперу пропустила. Хотя, по его мнению, в женском теле нет ничего похабного, особенно когда это тело упрятано за кисейными завесами.
О соловьях. И подорожавшем меде. Велосипедах, заполонивших улицы, и новом самоходном экипаже, представленном на Большой технической выставке, который от прежних отличался способностью развивать просто-таки умопомрачительную скорость. Анне доводилось ездить в подобных экипажах? Ах, у нее свой имелся… чудесно.
Иногда мастер говорил и о проклятье.
– Оно растет, пусть и медленно, – признался он однажды. После лечения мастер Смерти и сам походил на смерть. Он становился бледен и без своего крема, а лицо его характерно заострялось, как если бы мастер маялся животом. И дышать он начинал чаще. Одежда его пропитывалась потом, а на висках вздувались сосуды.
– Когда вы окрепнете, мы попробуем убрать еще кусок. Чем меньше тьмы в вас останется, тем медленней она будет восстанавливаться.
– Спасибо.
– Не за что, – он поднялся. – Ваш муж хорошо мне платит.
Анна склонила голову. Теперь она могла это сделать, а еще могла держать книгу. И есть сама. И наверное, одно это уже было чудом.
Следующая операция прошла осенью. Анна помнит, как, лежа на столе, смотрела в окно, на старый клен, пересчитывая листья. Семь красных. Пять желтых. А вот тот, который прилип к стеклу, он и красный, и желтый.
Было больно. Гораздо больнее, чем в первый раз. И боль эта длилась, длилась, а пальцы мастера ощупывали ее позвоночник. Теперь Анна ощущала и его, весь, словно нарисованный в анатомическом атласе. Но она просто лежала и терпела. Считала листья. И думала о том, что когда-нибудь мука закончится. Когда-нибудь все заканчивается…
– Боюсь, – мастер Смерти выглядел хуже обычного, – вы просто не выдержите. Нужен перерыв.
Анна смогла чувствовать ноги. Она бы попыталась встать, но понимала, что время, проведенное в вынужденной неподвижности, не могло не сказаться на ее организме. Ее ноги выглядели худыми и откровенно уродливыми – она, сняв одеяло, пристально разглядывала их, удивляясь, что прежде не обращала на них внимания.
– Разве проклятье не вырастет?
– Вырастет, но не до прежнего размера, – он сидел на кровати, будто в палате не было иных стульев. – Мы проведем еще несколько сеансов, убирая малые остатки из крови. Но вот остальное… перерыв не менее года. Ясно?
– И она выздоровеет? – Никанор смотрел на мастера неодобрительно.
– Нет.
– То есть?
– Даже если убрать проклятье, ее организм не восстановится. То есть в какой-то мере восстановится, однако избавиться от всех последствий воздействия просто-напросто невозможно.
– Родить она не сможет?
– Даже если у вас получится забеременеть, – мастер говорил с Анной, будто не замечая Никанора, – что само по себе будет сложно, так вот, эта беременность вас убьет. А ваш ребенок, вполне вероятно, родится не совсем здоровым.
Она это знала. Но все равно отвернулась к окну: там, в больничном саду, догорала осень. Золотые слезы берез и паутинка, запах дымов, доносившихся, когда в палате открывали окно. А на подоконнике, в пузатой вазе, астры…
– Мы найдем выход, – сказал Никанор, когда мастер удалился.
Обычно он уходил раньше, а то и вовсе не появлялся, полагая, верно, что в присутствии его нет нужды, но в этот раз остался.
И взял Анну за руку. Погладил похудевшие пальцы, остановившись на безымянном. Кольцо с Анны сняли, потому что пальцы эти истончились, и золотой ободок совершенно не удерживался на них.
– В конце концов, ты просто признаешь ребенка…
– Какого?
– Какого-нибудь.
Почему-то сейчас ей вдруг стало важно знать, куда подевалось ее кольцо. Никанор, когда заработал первый миллион, преподнес ей чудесное, сплетенное из золотой проволоки, хрупкое и одновременно удивительной красоты кольцо, но она все одно предпочитала старенькое.
– Ты дашь мне развод? – спросила Анна, решившись сразу и вдруг.
– Что?
– Ты ведь меня не любишь.
Она вглядывалась в родное некогда лицо, еще надеясь уловить тень эмоций. Вот недовольно поджатая губа. И морщины на лбу. Морщин много, но не в них дело. Это лицо за годы стало будто тяжелее, а черты – крупнее.
И сейчас Никанор как никогда походил на батюшку.
– Какое это имеет значение…
– Для меня – огромное, – она все же удержала его ускользающую руку. – Мы… мы стали слишком разными. Тебе нужна другая жена. Та, которая будет соответствовать твоему статусу. Я… меня утомляют все эти светские игры. Я благодарна за все… действительно благодарна. Но…
Вновь у нее не получилось отыскать слова.
Никанор помрачнел. И не ушел.
– Я не хочу тебя бросать.
– Ты и не бросишь.
Его ладонь прижалась к ее щеке.
– Аннушка…
– Ты давно не называл меня так.
– Когда мы потерялись?
– Не знаю.
– Может…
– Нет, – Анна потерлась об эту ладонь. – Не надо лгать. Не себе. Ты не сумеешь отказаться от своей работы. Ты ее любишь. И все, что построил… и наверное, это правильно. Я не хочу, чтобы ты был несчастен.
– А ты?
– В том доме я не была несчастной. И не была счастливой, – наверное, именно боль, вдруг очнувшаяся, позволила ей говорить так свободно, без оглядки на приличия и собственные страхи. – Я… я не хочу туда возвращаться.
Начался дождь.
Анна слышала его шепот-шелест, слабые касания к оконному стеклу. Будто осень желала подсмотреть, что же в палате происходит.
– Хорошо.
Почему-то стало обидно. Неужели Анна ждала, что Никанор станет ее отговаривать? А он будто вздохнул с облегчением. И отстранился. И сказал:
– Не переживай. Я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Какой из домов тебе оставить? Я предложил бы тот, который…
– Не здесь. Я бы уехала к морю, в какой-нибудь небольшой городок, чтобы без суеты, и… оранжерея. Ее ведь можно будет перевезти?
– Можно, Аннушка, конечно, можно. Я дам поручение, пусть посмотрят, что имеется. И содержание определю. И лечение… пусть доводит до конца, хорошо?
Спустя три дня появился поверенный, молодой солидного вида человек, который на Анну поглядывал искоса, стесняясь то ли ее немощности, то ли собственного любопытства. А может, удивительно было ему, что кто-то добровольно желает уехать из столицы.
Дома она перебирала долго. Слишком они были… слишком. Большие. Роскошные. Величественные, многие – с историей, и все до одного неуловимо похожие друг на друга. Неуютные. И Анна вновь и вновь объясняла, но… ее не слушали. Или слушали, но не слышали?
– У меня в Йельске тетка жила, – мастер Смерти сцеживал посветлевшую кровь, и с каждым разом Анна ощущала себя одновременно и более слабой, и более живой. – Отличный городок… на Свяржиной косе расположен. Там курорты, но Йельск в стороне будто бы. Помню, милое местечко, такое провинциально-уютное. Море, воздух отличнейший, а главное, покой. Так вот, тетка у меня преставилась еще два года тому, а дом остался. Если хотите, принесу бумаги.
– Принесите.
Пожалуй, он понимал Анну лучше, чем она сама.
Дом был именно таким, как нужно. Два этажа и огромный сад, несколько заброшенный по виду. Белый забор, слегка покосившаяся калитка. Терраса. Красная крыша…
– Забирайте, – сказал мастер Смерти, а Анне подумалось, что знакомы они давно, но имени его она не знает. – Мне он без надобности.
Он сам оформил дарственную.
– Поверьте, за те деньги, которые платит мне ваш супруг, я куплю себе не один дом. Когда станет нужно.
А вот Никанор был недоволен.
– Ты и вправду собираешься поселиться в этой… развалюхе? Анна… – правда, он тут же замолчал. – Ты хорошо подумала? Впрочем ладно, я отпишу тебе в собственность еще пару домов. Если вдруг передумаешь.
Два доходных, расположенных в центре столицы, а потому весьма себе прибыльных дома. Особняк в приморском городке, пользовавшемся немалой популярностью в летнее время. Три миллиона рублей на счету.
Трость. Первый шаг, который дался нелегко. Горький воздух. Ноющие руки, не способные управиться с иглой, но Анна все равно мучила вышивку, потому что так нужно. Пальцы стоит разрабатывать.
Бумаги, которые принесли в палату. Договоры. Отказы от претензий. Соглашение… шепот медсестер, что Анна глупа, она могла бы получить половину состояния.
Ей удалось дойти до подоконника и коснуться астр. Бархатные мягкие лепестки, которые ластились к пальцам. Астры пахли пылью и больницей.
Ремонт в ее доме, который оказался староват, а потому в нем перекрыли крышу, обновили стены и поставили новые трубы, а с ними – и нагреватель.
Подъемник на второй этаж.
– Не спорь, – теперь к Никанору вернулась прежняя властность. – Тебе будет тяжело ходить по лестнице…
Оранжерея, которую разобрали и перевезли. Наверное, проще было бы возвести новую, но Никанор держал слово. С оранжереей переехали и растения, многие, правда, не перенесли болезни Анны, но…
Она сумела выйти из палаты.
Теперь мастер Смерти появлялся раз в неделю. И крови забирал не так много. Он же принес горькие черные капли, которые Анна должна была принимать ежедневно. От капель во рту надолго оставался весьма гадостный привкус, но зато боль отступала.
– Не обманывайтесь, – он всякий раз ощупывал ее позвоночник. – Это временное облегчение… жду вас весной. Попробуем снова…
До весны она жила в столице.
В собственном доме, скрываясь и от газетчиков, и от света, который всколыхнула удивительная новость: Лазовицкий, тот самый Лазовицкий ищет себе новую супругу.
Это тоже было… больно.
