– Ольга Викторовна, надеюсь, это не шутка такая?!
Приложив руку к груди для большей убедительности и глядя ему в глаза максимально чистым и честным взором, заверила:
– Что вы?! Иван Петрович! Да разве ж когда-нибудь я давала вам повод думать, что я могу так неудачно шутить. Все сказанное – истинная правда. Хочу добавить, что о серьгах никто не знал в деревне, кроме меня и самой хозяйки. Ни я, ни она никому и словечком о них не обмолвились. Вы же понимаете, такая реликвия и цены немалой. Но не так давно к ней в гости заглядывала соседка. Шкатулка с серьгами на столе стояла, а хозяйка из комнаты на несколько минут выходила. Нет-нет… – Остановила я его не озвученное восклицание. – Соседка серег не брала. НО есть большая доля вероятности, что она их видела и легко могла о них кому-нибудь поведать. Вы же понимаете, деревня есть деревня. Бабулька по старости своей по районам кататься не может. Вот и попросила меня к вам заехать и на горькую судьбу пожаловаться. – Закончила я и скромно опустила глазки долу.
К концу моего рассказа вид следователя имел грустный. Я бы даже сказала, тосковать он начал нешуточно. Все его мысли явственно читались на его следовательском челе. И основная мысль, яркими буквами, прямо-таки была начертана на его лбу. Была она весьма незамысловатой и выражалась практически одной фразой: «Принес же черт!». Поэтому я сидела, стараясь слиться с мебелью, и голоса больше не подавала. Наконец, Иван Петрович сумел взять себя в руки и задал вопрос, глядя на меня с подозрением:
– А позвольте узнать, Ольга Викторовна, откуда же у простой деревенской бабульки такое богатство взялось?
Подозрения у него начали складываться нешуточные, поэтому вложив в голос максимум простоты и честности, я ответила:
– Так я ж говорила. Наследство это от тетки ее покойной досталось. У нее и доказательство имеется в виде фотографии. На ней тетушка стоит в этих сережках. И любая экспертиза это подтвердит.
Но сомнения следователя не оставляли, и он, изображая проницательный взгляд, продолжал вопрошать:
– А не та ли эта тетушка, кости которой не так давно упокоились в родной земле?
Я с готовностью кивнула:
– Именно что та! – И вроде как обрадовалась его сообразительности, растянула рот в улыбке.
Его слегка перекосило от моего оскала. Но больше он ничего не придумал спросить. И сейчас сидел и тяжело смотрел на меня, выискивая подвох.
– А от меня-то вы чего хотите, Ольга Викторовна?
От подобной постановки вопроса я слегка опешила, если не сказать больше.
– Как чего? – Вытаращила я глаза. – Соблюдения закона и справедливости. Вора отыскать. Добро хозяйке вернуть. В чем вижу вашу прямую обязанность. – И я выложила на стол листочек, вырванный из простой ученической тетради, на котором было написано заявление Марии Афанасьевны.
Пиреев от листочка шарахнулся, как будто боялся, что он его сейчас укусит.
– А это еще что? – В голосе уже звучало неприкрытое возмущение.
Я, изображая искреннее недоумение, ответила:
– Как это что? Это заявление потерпевшей. Оформлено как положено. На имя начальника райотдела, подполковника, товарища Копылова Владимира Дмитриевича. Так что регистрируйте и милости просим в Пантелеево. – Я встала со стула и стала бочком продвигаться в сторону двери.
– Куда это вы собрались, Ольга Викторовна? – Спросил он, привстав со стула.
– Как куда? Домой. Я свое дело сделала. Просьбу старушки уважила. А дальше уж ваше дело, дорогой Иван Петрович.
Не дожидаясь его ответа, сделала в дверях ручкой и выскользнула из кабинета.
У входа, дожидаясь меня, уже стоял Павел. Я быстренько плюхнулась на сиденье.
– Ну куда прикажете? – шутливым тоном спросил он.
– Паш, если вы все дела сделали, поедем домой. – А про себя мысленно добавила: «Пока растревоженный улей не начал гудеть в полный голос».
Но домой мы сразу не поехали. Егорка выпросил у отца посмотреть лошадей на конеферме (была и такая в нашем районе). Повиснув на деревянной загородке, он внимательно смотрел на лошадей, которых объезжали, минут сорок. Потом, тяжело вздохнув, выдал:
– Нет, теть Оля, все-таки лучшего, чем папкин Воронок, вашей Матильде не сыскать.
Мы с Павлом прыснули от смеха. Я в шутку сказала:
– Егорка, ты, наверное, зоотехником хочешь быть?
Мальчишка серьезно на меня посмотрел и, светлея лицом, торжественно проговорил:
– Нет, я буду, как батя, МАСТЕРОМ.
В общем, домой мы добрались уже после обеда. Голодные, как Жучки. Я, слегка смущаясь, предложила пообедать у меня. Со вчерашнего дня у меня были щи. Мужчины дружно согласились. Я смотрела, как они наминают щи, переглядываясь и улыбаясь, и сердце сладко пело: «Вот она, семья». У меня у самой кусок не лез в горло, слезы то и дело подступали к глазам от щемящего счастья.
Глава 5
К Марии Афанасьевне я попала только к вечеру. Рассказала все подробно о своем визите в милицию. Старушка, вздыхая, слушала и кивала головой. В конце я добавила:
– Мария Афанасьевна, думаю, завтра милиция будет у вас. Так вы не говорите, что я серьги в подземелье нашла. Стойте на одном: мол, наследство от тетки, и точка. Тем более, что у вас и доказательство имеется. – Я ткнула пальцем в висящую фотографию Аграфены в свадебном платье.
Бабулька продолжала горестно вздыхать, кивая головой в знак согласия. А потом, глядя на меня с тоской в глазах, со вздохом сказала:
– Да, поняла я, Олюшка все. Ведь, как чуяла, не будет добра от сережек этих, проклятущих! И тебя еще во все это втравила. А у тебя и так забот полон рот.
Я замотала головой.
– Не говорите так, Мария Афанасьевна. Это не вы меня, это я вас втравила. Думала, как лучше… Ну, теперь, чего уж там. Сама кашу заварила, сама и расхлебывать буду. А вы, только не волнуйтесь. Все устроится. – Стала я утешать старушку. Впрочем, я сама себе не верила.
Сердце ныло от предчувствия беды. Только я пока еще не могла понять, с какого конца ее ждать, беду эту. Тут Мария Афанасьевна прервала мои тяжкие раздумья и спросила совсем другим голосом:
– Свадьбу-то с Павлом когда играть надумали?
Я оторопела от ее вопроса. Задохнулась от изумления и зашлепала губами, как рыба на песке, не зная, что ответить. Афанасьевна смотрела на меня лукаво и улыбалась.
– Да, ты не гадай, не гадай. Никто мне не рассказывал. И в деревне об этом еще не знают.
Наконец, обретя дар речи, я выпалила:
– Так вы-то откуда…?
Она ласково мне улыбнулась и погладила меня по руке.
– Ох… Дитятко ты мое… Да, мне и говорить не надо. Ты, который день не ходишь, летаешь, ногами земли не касаешься. И глаза, как солнышко весеннее, светятся. Какие уж тут слова-то еще нужны?
Я смущенно опустила глаза.
– Мы еще про свадьбу и не говорили вовсе.
– Ну, ну… – покивала она головой.
А я принялась думать о другом, потом, уже стоя одетая в дверях, спросила:
– Мария Афанасьевна, а Степанида-то где живет?
Старушка сразу насторожилась.
– Так тут, недалече. Через два дома от меня. А почто тебе?
– Да, так. Маслица прикупить хочу домашнего. – Подмигнула я бабушке и вышла, не дожидаясь других вопросов.
Дом Степаниды я нашла быстро. В голове быстро родился план. Почему бы не провести малюсенькую разведку? Завтра нагрянет милиция и все поставят вверх дном. Начнут опрашивать, допрашивать. Всю деревню на уши поставят. А в результате я была, почему-то, не уверена. Точнее, я была уверена в отрицательном результате. Внутренний голос опять поднял голову, высунул свою ехидную морду и так сладенько спросил: «Ребра-то давно ли зажили?» Я на него цыкнула. Но на сердце было муторно. Оттого, что я не могла найти причину этого, нервничала еще больше.
Привязав Матильду, которую вела в поводу, у ворот дома Степаниды, громко постучала в ворота. Во дворе, надрываясь, забрехал кобель. Через несколько минут двери в дом открылись, и женский голос ворчливо спросил:
– Хто тама? Почто по дворам в такое время шастаете? Чего надо?
Отвечать я решила по мере поступления вопросов, то есть, по порядку.
– Тетка Степанида, откройте. Это я, Ольга, егерь с кордона. Дело до вас есть.
Двери закрылись, чтобы через мгновение опять открыться. К калитке затопали шаги, и габаритная тетка, в наброшенной на плече старой шубейке, открыла калитку, цыкнув на кобеля.
– А, ну, цыц!!! Дармоед проклятый!! Не видишь, свои это! Чего разгавкался, паразит? – От такого «ласкового» обращения кобель заскулил и полез обратно в будку.
– Проходи, Олюшка, – тут же, мгновенно сменив интонацию, пропела Степанида. – Проходи в избу. Студено сегодня, видать, к утру морозец грянет.
Я прошла за хозяйкой в дом. Степанида оказалась могутной бабой лет за пятьдесят. С носом картошкой, румяным круглым лицом и маленькими, глубоко посаженными поросячьими глазками. Я, не раздеваясь, присела на лавку возле дверей, а хозяйка, скинув шубенку с круглых гренадерских плеч, принялась меня бесцеремонно разглядывать. Потом, слегка прищурившись, спросила:
– Ты по делу, али как? Погостевать зашла?
А я начала мямлить.
– Тетка Степанида, Михалыч сказал, у вас масличко больно хорошее. Не продадите мне малую толику? А то магазинное – одна сыворотка. Ни вкуса, ни запаха.
Степанида усмехнулась.
– Отчего ж не продать, коли человек хороший просит? Сколько тебе? – А сама продолжала меня буравить взглядом. Нехорошим взглядом.
– Да мне с полкилограммчика. Если есть. – Мяукнула я.
– Есть, как не быть. Корова-то хорошо дает, и молоко жирное. – В растяжку проговорила она и вышла в сени.
Я вздохнула с облегчением, избавившись от ее колючего взгляда. Осмотрелась кругом. Обычная деревенская изба. Беленая печь, деревянные лавки и стол. Не богато, чисто, ухожено. По стенам висят фотографии в рамках. Тут и Степанида вернулась, неся в куске толстой бумаги сливочное масло.
– Сколько я должна? – Встала я со скамьи.
– Да, ты не торопись. Раздевайся, повечеряем. Небось со своей работой все бегаешь, и поесть по-человечески некогда? – Стала предлагать она, не сводя с меня пристального взгляда.
Я опять начала мямлить:
– За приглашение спасибо. Но есть не хочу. А вот чайку бы я попила. Правы вы, морозно сегодня.
Я сняла куртку, пристроила ее на краю лавки. Тетка тем временем быстро, без особой суеты стала накрывать на стол. А я стала рассматривать фотографии, висящие на стене. Степанида, заметив мой интерес, охотно стала рассказывать.
– Это муж мой, Иван. Царство ему небесное. – Ткнула она в фото щуплого мужичка, стоявшего рядом с ней и доходившего ей чуть выше пояса. – Не гляди, что малой. Не мужик – зверь лютый. Поколачивал меня по молодости. И, ее родимую, – щелкнула она пальцем по горлу, – крепко уважал. Вот и замерз по пьяни. На третий день только нашли. Уж тому пять лет, как прошло.
Окинув хозяйку быстрым взглядом, я засомневалась, кто еще кого поколачивал. Но вслух своих сомнений, по понятным причинам, не высказала.
Тут взгляд мой упал на одну фотографию. На ней я без труда узнала нашего покойного охотоведа Переделкина. Рядом с ним стояли три молодых парня, лет по семнадцати – восемнадцати. Двоих из них узнать тоже было не трудно. Сын Переделкина Василий и друг его Петро, которые сейчас, не без моей помощи, сидели в тюрьме. (Подробнее читай в повести «Волчья песня»). А вот третьего мальчишку я не знала. Поэтому спросила:
– А это кто?
Степанида ухмыльнулась.
– Это Степан Переделкин. Чай, узнала? А это сынок его, Васька. Тоже тебе знакомый. А это мой Степушка. Старший-то Переделкин крестным отцом ему был. А рядом Петька, сын моей сестры, значит, Степушке моему брат двоюродный.
У меня внутри все похолодело. Вот это я опять вляпалась! Натуральный гадючий выводок. Правда, с сыном Степаниды я была не знакома. Но было у меня сомнение великое, что при такой компании он мог остаться честным парнем. Все это время, пока я стояла столбом и пялилась на фотографию, тетка внимательно и пристально смотрела на меня. И усмешка мне ее не очень нравилась. Видно, что-то такое отразилось на моем лице. И, то сказать, воспоминания были не из приятных. Потому что Степанида, продолжая усмехаться, протянула:
– Да, ты никак испужалась, красавица?
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. И я уже спокойно смогла ответить.
– А чего мне бояться? Я дороги никому не переходила.
Степанида уперла руки в бока и пропела:
– Ой ли…?
Ответить я не успела. На улице опять залаял кобель и раздался громкий стук в ворота. Тетка с ворчанием: «Кого еще принесло на ночь глядя», накинула шубейку и вышла на крыльцо.
– Кого еще нечистая по ночам носит? – Грозно рыкнула она.
Кобель обиженно взвизгнул. А я, с облегчением, услыхала родной голос. Михалыч орал так, что переполошил всех собак в округе.
– Степанида, открывай!
Калитка скрипнула, и две пары ног затопали по крыльцу. Вскоре в дом ввалился Михалыч, Степанида замыкала процессию. Избытка вежливости в голосе ее совсем не слышалось.
– Чего тебе, черт старый?! Чего по ночам шастаешь?!
Михалыч мне лихо подмигнул, пока хозяйка не видела, и, не обращая внимания на неласковые ноты в голосе тетки, запел соловушкой:
– Степанидушка, выручай! Край четверть нужна. Кум из Хворобино приехал, а у меня пусто. Я ж знаю, у тебя есть маленько. Так уж не дай мне перед кумом то осрамиться!
Степанида недобро глянула на старика и полезла куда-то за печь. Вскоре показалась оттуда с поллитровой бутылкой, наполненной мутноватой жидкостью.
– Четверти нет. Думаю, вам и этого хватит. – Грохнула она бутылкой об стол так, что чашки подпрыгнули и жалостно звенькнули. Михалыч стал хлопать себя по карманам, пытаясь найти деньги, которых там отродясь не было. Я, воспользовавшись моментом, достала из кармана трешку. Положила ее на стол.
– За масло и самогонку хватит?
Степанида хмуро глянула на меня.
– А с каких это пор ты за самогонку егерям платишь?
Я улыбнулась на всю возможную ширину, так, что аж скулы заломило.
– Так свои люди, сочтемся.
Степанида от моей улыбки слегка передернуло, но возражать она не стала. Сгребла трояк и засунула себе в лифчик. Я подхватила куртку и направилась к выходу, дернув Михалыча за руку.
– А чай, как же? – Запоздало опомнилась гостеприимная хозяйка.
Я, чуть ли не земно кланяясь, скороговоркой выпалила:
– В другой раз обязательно. А сейчас уж поздно. Спасибо большое.
Михалыч все еще стоял на пороге, похоже, собираясь поясно кланяться. Я опять его дернула за руку.
– Пошли уже! Избу выстудишь, да и кум, поди, заждался.
Через несколько минут мы были с ним за забором. Я с облегчением выдохнула. Вот же, опять умудрилась вляпаться! Мои мысли прервал Михалыч.
– Надо бы к Афанасьевне заглянуть. Волнуется, поди.
Я похлопала на него глазами.
– А с чего это ей вдруг волноваться? Вроде, пока все спокойно. Ты мне лучше скажи, – я всунула ему поллитровку в руки, – с какого такого перепугу к тебе кум на ночь глядя явился? Вы там с ним сейчас накушаетесь. А тебе ведь завтра с утра на работу. У нас во, новый зоотехник приехал. Ему место надо показывать, где ферму лосиную будут строить. А место это – в твоем обходе.
Михалыч как-то странно на меня посмотрел, разулыбался, а потом и вовсе начал смеяться с подквакиванием, что выдавало крайнюю степень веселья у него. Я терпеливо ждала, пока он закончит веселиться, нахмурив брови. Когда, отсмеявшись, он стал вытирать ладонью глаза, я сурово спросила:
– И чего тебя так развеселило в моем вопросе?
Михалыч посмотрел на меня с улыбкой.
– Да, погоди ты, Викторовна, сердиться. Я думал, ты догадалась…
От подобных речей я стала еще больше злиться.
– Догадалась, о чем???! – Так у меня язык и чесался, чтобы добавить крепкое словцо.
Михалыч, довольный тем, что в кои-то веки он понимает больше, чем я, начал обстоятельно докладывать.
– Я с новым зоотехником в общаге был. Вводил, так сказать, молодого специалиста в курс дела. – Я нахмурилась еще больше. Надо будет еще потом разобраться, что это за «курс» такой, что парень смотрит на меня, как на дракона. Михалыч мою мимику заметил и поспешил перейти на следующее событие в его рассказе. – Так вот, смотрю, по улице в сторону конторы Афанасьевна бежит. Зайчика моего у крыльца увидала, да прямо в двери. Тут я вышел и спрашиваю, чего, мол, случилось. А она, испуганно так: «Олюшка к Степаниде за маслом пошла». А я, то, сначала, и не понял вовсе. Смотрю на нее и спрашиваю: «И чего ты в этом страшного нашла?» А она на меня так, по-особенному посмотрела, да и обругала еще. Ты что, говорит, козел старый, совсем из ума выжил? А мне такое обращение обидно стало. Только я собрался ей укорот дать, как она, жалобно так, говорит: «Ты что, забыл, что ли, кто у нее в кумовьях-то был? Да и Петька-то, племянник ейный. А где у нас сейчас Петька? То-то…!» Тут я сообразил, что ты за маслом-то пошла в это гнездо аспидное, а сама-то и знать ничего не знаешь. Вот и кинулся тебя выручать. Степанида-то баба сурьезная. И зашибить ненароком может.
Я хлопала на Михалыча глазами.
– Погоди, погоди… А кум-то твой есть или тоже придумал?
Михалыч обиженно надул губы.
– Что это значит «придумал»…? Конечно, есть!
Я, уже устав от собственной бестолковости, тупо спросила.
– Так, кум-то где?
Ну, каков вопрос, таков и ответ. Вот и Михалыч мне ответил.
– Как где? В Хворобине, конечно! Где ж ему еще-то быть?
Несколько минут мы пялились друг на друга. А потом начали вместе хохотать. Видимо, нервное напряжение дало о себе знать. Отсмеявшись, мы отправились дальше.
Вскоре мы подошли к дому Марии Афанасьевны. Старушка к нам кинулась с порога и сразу принялась причитать:
– Куда ж тебя понесло…!!! Я и слова сказать не успела, а тебя уж и след простыл… – И тут же, к Михалычу. – Спасибо тебе, что Олюшку вытащил из этого гнезда гадючьего.
Михалыч стоял на пороге и смотрел на нас. По его взгляду было понятно, что он ничегошеньки не соображает. Он сел на край лавки и, переводя взгляд с Афанасьевны на меня, протянул:
– Та-аак, девки… Чего-то вы мудрите. А ну, живо выкладывайте, в чем дело!
Он пытался выглядеть строгим. Но выглядел обычным, обеспокоенным за судьбу друзей, не очень молодым мужчиной. Я посмотрела на старушку с вопросом в глазах. Это все-таки была ее тайна. Она тяжело опустилась на лавку, вытерла уголком платка глаза, на которых были слезы, и, махнув рукой, проговорила:
– Рассказывай, Олюшка. Чего уж там!
Глава 6
Полночи я ворочалась в постели и никак не могла уснуть. Все думала, что, наверное, сваляла дурака, рассказав все милиции. Тут бы надо по-тихому, без суеты разобраться. Безо всяких допросов-протоколов. Степанида же от всего отопрется. Скажет, что ничего не знает, и видом не видывала, и слыхом не слыхивала. И что дальше? Воры только насторожатся. И уж точно, никто с повинной не прибежит и не покается. Мол, вот он я, вор неудачливый, вяжите меня. А шуму-то уж власти наделают, это точно! Ох, грехи мои тяжкие… Лучше бы надо было самой, потихонечку. А теперь что? Надо завтра, если Пиреев приедет, с ним как-то по секрету поговорить. Может, еще и обойдется.
С этими невеселыми мыслями я и уснула. Всю ночь мне, почему-то, снилась Матильда, а в ее ушах посверкивали «Слезы Ангела».
Проснулась я с тяжелой головой, будто в бане угорела. Холодная вода мигом привела меня в бодрое состояние и духа, и тела. Звезды мерцали над поляной, ночь никак не хотела покидать эти места. Лес стоял тихий, смирившийся с наступившими морозами. Только слабый ветерок в кронах вздыхал тяжело, опрокидывая снежные шапки вниз.
Я отпустила Матильду немного побегать на свободе перед тем, как оседлать ее. Она бродила по поляне, забитой снегом, грустно опустив голову. Ее подружка, Айра, только я открыла дверь, умчалась в лес. В последнее время она все чаще убегала и реже возвращалась. Близилось время волчьих свадеб. Я переживала, что скоро наступит такое время, когда звериные инстинкты возьмут свое, и моя девочка насовсем нас покинет, заведя настоящую семью. Но я хотела, чтобы все мои друзья были счастливы, независимо от того, буду ли я грустить при этом.
Пока не наступил рассвет, я решила поставить тесто, чтобы порадовать моих мальчиков пирогами. Поймала себя на мысли, что Егорку с Павлом я уже называю «мои мальчики». Было удивительно и радостно это осознавать. Вскоре дом наполнился ароматным духом печева. Я выстлала корзинку чистым полотенцем и аккуратно сложила в нее еще горячие пирожки. Оценивающе посмотрела на нее и добавила еще два свертка с пирогами для Марии Афанасьевны и Михалыча.
Я подъехала к дому Павла, когда рассвет только-только начал гасить последние звезды. Над крышей кузницы уже вился дымок, и слышен был звон молота о наковальню. Павел тоже был ранней птахой. Моему появлению он обрадовался. Поцеловал нежно в холодную с мороза щеку, отчего мое лицо запылало ярким румянцем и стало жарко. Поговорив немного и поведав о моем вчерашнем «походе» за маслом, я оставила корзинку с пирогами и поехала в контору. Зайчик Михалыча уже лениво жевал сено рядом с крыльцом, привязанный у коновязи. Михалыч топил печь в конторе, яростно орудуя кочергой. Пирогам он тоже обрадовался. Я быстро выскочила из конторы и бегом добежала до дома Марии Афанасьевны. Передала ей сверток с пирогами и попросила, чтобы, если вдруг я прогляжу подъехавших милиционеров, она без меня разговор не начинала. Я надеялась, что Пиреев сегодня, все-таки, пожалует в село, чтобы разобраться с заявлением старушки о пропаже серег. Так же бегом вернулась в контору. К моему удивлению, юный зоотехник уже был на рабочем месте. Про себя удивленно хмыкнула. Надо же, тоже ранняя пташка.
Несколько часов мы потратили с ним на то, чтобы разобраться в документах по возникшим у него вопросам. Михалыч скорбно, пождав губы, смотрел на Алексея. Видимо, его недокормленный вид вызывал острую жалость в его большом и добром сердце. Только этим я смогла объяснить себе то, что старый егерь поделился с ним своими пирогами. Глядя на то, как оба уплетают мои пироги, у меня возникло это самое чувство жалости. Они сейчас были похожи на двух великовозрастных беспризорных детей. Мое женское сердце не могло без слез вынести этой картины, и я решила, что завтра напеку ватрушек и сварю им свой коронный борщ. Мой внутренний голос ни с того ни с сего принялся ехидно мне нашептывать: «ты еще усынови их обоих». «Если потребуется, то и усыновлю!» – тут же я дала достойный ответ и показала язык, мысленно, конечно. Такого мой внутренний голос не ожидал и сразу заткнулся.
Пока я так сама с собой развлекалась, в утреннем морозном воздухе раздался звук мотора, и милицейский УАЗик затормозил у крыльца конторы. Я внутренне сжалась, готовясь принимать очередной бой с блюстителями порядка. Где-то очень глубоко в моем сознании теплился слабый лучик надежды, что Пиреев приедет один. Но вышедший из машины Володя на корню погасил этот самый лучик. В сердцах я аж плюнула.
Повернувшись к Михалычу, посмотрела на него со значением.
– Петр Михайлович, вам сейчас надо поехать на место и все там показать нашему новому зоотехнику. А вы, Алексей Андреевич, оцените местность, и после обеда я жду от вас ваши соображения по поводу расположения фермы.
Михалыч стал моргать мне глазами. Причем, сначала левым, а потом правым. Мы вместе с парнем смотрели с легким недоумением на эту клоунаду. Наконец, Михалыч, откашлявшись со значением, официальным голосом, спросил:
– Ольга Викторовна, а как насчет транспортной единицы для нового специалиста?
Милиционеры уже топали на крыльце. Я разозлилась на старого егеря. Какого беса он время тянет?! Мне очень хотелось ему ответить: «Как, как? Каком к верху!» Но в последний момент сдержалась.
– Скажите Митяю, пускай конька поспокойнее подберет. Все, вы свободны.
Воспользовавшись моментом, что Алексей смотрел в окно, а не на меня (как видно, его заинтересовали вновь прибывшие), я замахала на Михалыча руками, как ветряная мельница, чтобы быстрее выметался отсюда вместе с зоотехником. Он опять начал мне семафорить глазами. На что я просто сурово сдвинула брови. Михалыча, как ветром сдуло. При этом он тянул упирающегося Алексея за рукав. Тот пытался от него отбиться, мотивируя тем, что даже фуфайку еще не надел. Михалыч неожиданно на него рыкнул, что мол на улице оденешь. Зоотехник втянул голову в плечи и покорно вышел вслед за егерем. И наконец, я вздохнула с облегчением, видя, как за обоими закрылась дверь.
А я, нацепив на лицо улыбку, приготовилась встречать гостей. Мимолетно мелькнула мысль, что, пожалуй, в первый раз за все время встреча с Володей меня не пугает и не вызывает такого нервного напряжения, как раньше. Но на обдумывания этого у меня уже не осталось времени. Вновь прибывшие уже переступали порог, нестройно здороваясь. Володя, как всегда, имел хмурый вид. Ну, оно и понятно. Начальник районного отделения милиции – должность весьма хлопотная. А тут я еще без работы не оставляю. Не, нет, да подкину задачку, от которой потом район полгода лихорадит. Так что я его очень хорошо понимала. Иван Петрович, напротив, имел цветущий и радостный вид. Мне лично хотелось думать, что от встречи со мной. Да и к слову сказать, почему бы и нет. Мои пророчества исполнились. За обнаружение золота и обезвреживание опасной банды (правда, не всей. Но кто ж на мелочи внимание обращает) ему присвоили капитанское звание. Хотя, справедливости ради, надо было заметить, что на плечах у Копылова тоже сверкали подполковничьи звезды. Но от этого радости на его лице, как-то, заметно не было. Пиреев, видя такую серьезность начальства, улыбку с лица убрал тоже. Надо полагать, в знак солидарности.
Копылов сел на край ближайшего стола и сурово спросил:
– Ну, что тут у тебя опять стряслось?
Обида обожгла мое ранимое девичье сердце, поскольку, на мой взгляд, подобной суровости я не заслуживала. В отместку я тоже стерла улыбку с лица и сурово заметила:
– Так я вчера все товарищу капитану, вроде бы, очень подробно изложила.
При упоминании его нового звания Пиреев опять расплылся в улыбке. Володя бросил быстрый взгляд на подчиненного. Тяжело вздохнул, как будто на его плечах лежал груз свода небесного.
– Тогда веди.
– Куда вести? – включила я дурочку.
Смиряя свое раздражение, он сквозь зубы проговорил:
– Куда, куда… К потерпевшей веди! Куда же еще?!
Я слегка замялась, изображая задумчивость на челе.
– Тут такое дело, товарищ подполковник… – особенно ехидным голосом выделила я его новое звание, полученное, кстати, не без моей помощи. – К потерпевшей – оно, конечно, можно. Но я не уверена, нужно ли, – добавила я слегка ласковости в голос.
От моего ласкового щебетания Пиреев закатил глаза, а Володя нахмурился еще сильнее. Его раздражение слегка вырвалось наружу.
– Ты можешь толком все объяснить и не морочить нам голову?! Что у тебя за привычка такая? Информацию по капле выдавать?!
На меня его повышенный тон не возымел никакого действия, и я принялась спокойно объяснять.
– Напраслину на девушку возводите, дяденька. Информацию я вам еще вчера всю выдала. А сегодня – просто анализ и рациональное мышление. – Не дав ему перебить меня, я сразу же продолжила, по опыту зная, что наша перепалка может затянуться, а результатов все равно не будет. – Означенная Степанида легко отопрется от всего. Скажет, что ничего не знает и ведать не ведает. Предъявить ей нечего. Только одни догадки. Вы ее допрашивать отправитесь, всю деревню переполошите. Преступник затаится, и фиг его выковыряешь. Кстати, я только вчера вечером узнала, что покойный Переделкин являлся крестным отцом ее сына Степана. А осужденный Петр Вельяминов – это ее племянник, сын родной сестры Степаниды. Так что связь, вроде бы, есть, но доказательства по-прежнему отсутствуют.
Оба уставились на меня в совершенном обалдении. Тут Володя задал мне вопрос, от которого теперь уже я пришла в полнейшее растерянное состояние.
– И чего ты тогда от нас хочешь?
Я даже глазами пару раз хлопнула от такого вопроса.
– Как чего?! Чтобы вы выполнили свой профессиональный долг и нашли лихоимца! Серьги эти, сами понимаете, цены немалой. Чего доброго, может, еще какой труп из-за них появится.
От подобной перспективы их обоих перекосило. Пиреев, так тот даже сплюнул через левое плечо и постучал три раза по крышке деревянного стола. Пережив нарисованную мной неприятную перспективу, Копылов опять задал вопрос. На мой взгляд, еще глупее первого.
– И что, у тебя, конечно, уж и план готов? – сдерживаемое ехидство так и рвалось наружу.
Терпение мое подошло к концу, и я рявкнула, перестав себя сдерживать, так, что оба подпрыгнули и в испуге уставились на меня.
– Да, нету у меня никакого плана! Только я знаю, что здесь надо как-то по-тихому, что ли. Не то вражину эту спугнем и тю-тю, уплывут серьги-то. А они, серьги эти, между прочим, имеют историческую ценность!
Мужики при завершении моей пламенной речи сильно загрустили. Пиреев озадаченно спросил:
– Так, делать то сейчас что?
Я от такого вопроса даже забыла, что следует злиться. Они что, издеваются надо мной?! Прищурив глаз, я ехидно спросила:
– Это вы у меня спрашиваете? Может, тогда и звезды на погоны мне прилепить?! В общем так. – и тут, как говаривал классик, Остапа понесло. – Я вам всю информацию выдала, соображения свои высказала, а дальше – дело ваше. Мы с Афанасьевной переживали, чтобы из-за этих сережек какого смертоубийства не вышло. А то, сами знаете, два подельника чего не поделят, вот вам и покойничек в перспективе. А грех на ком? Сами же потом ногами топать начнете. Почему, мол, не сообщила, не сигнализировала и все прочее. А оно мне надо?! У меня вон работы выше крыши! Ферму лосиную строить собираемся. Зоотехник приехал, пацан сопливый. Директор в область смылся, а мне с ним нянчиться. А тут еще серьги эти, проклятущие!
Мужики сидели и смотрели на меня широко открытыми глазами. Я отдышалась после своей гневной речи. Сбегала к баку с водой и залпом выпила стакан холодной воды. Потом, оглядев их суровым взглядом, закончила:
– Я вас сейчас к Афанасьевне сведу. Там еще поговорите, все ее расспросите. А я свое дело сделала. Дальше сами решайте.
Надев куртку, я вышла из конторы. Понурив голову, мужчины плелись за мной, о чем-то перешептываясь, как будто боялись, что я ненароком чего услышу. Оно и понятное дело, служебная тайна, блин!
Глава 7
Мария Афанасьевна встретила стражей порядка настороженно. Без конца с тревогой поглядывая на меня, она принялась накрывать на стол. Как по-другому-то? Гости в доме. Потом, сев на уголок скамьи, сложила свои сухонькие ладошки на коленях и, слегка заикаясь, стала рассказывать о происшедшем. Рассказ занял минуты полторы. Мужчины с недоумением оглядывали дом, словно не веря своим глазам. Такое богатство украли, а в доме богатством и не пахнет. Потом они долго разглядывали фотографию на стене, на которой Аграфена стояла в свадебном платье и с серьгами в ушах. Пиреев даже взял лупу и долго рассматривал эти серьги. Повернувшись к начальству, молча кивнул. Да, мол, серьги имели место быть.
Все это время Мария Афанасьевна сидела как испуганный воробей и жалобно глядела на меня. Я положила свою ладонь на руку старушки. Жест во все времена назывался одинаково: «Не бойся, я с тобой».
Закончив осмотр и задав все возможные вопросы, а также выпив по кружке чая, «гости» собрались уходить. Перед самым выходом я шепнула бабушке, что обязательно вечером заскочу к ней. Выйдя на улицу, я стала приставать к следователю.
– Ну, и что вы собираетесь предпринять?
Мужчины хмурились, но мне все же ответили:
– Ольга Викторовна, вы нам такую задачку загадали… Трудно что-либо найти, не задавая вопросов местным жителям. Думаю, для начала по ломбардам надо информацию дать. Глядишь, вор и объявится.
Я хмыкнула.
– Не думаю, что местные жители, – я интонацией выделила последние слова, – кинутся вам рассказывать все, что знают. Вы-то уедете, а им тут жить. За такое богатство тот, кто его украл, легко прирежет, даже имени не спросив. А люди жить хотят. Эти серьги, пожалуй, по цене перевесят все Игнатовское золото. Хотя, я, конечно, не специалист, – поспешно добавила я. – Да и в ломбарды их не понесут, если захотят полную цену взять.
Пиреев оживился.
– Кстати, об Игнатовском золоте. Милейшая Ольга Викторовна, вы же в курсе, что вам положено двадцать пять процентов от всего найденного богатства. Это очень крупная сумма. Вас теперь можно считать одной из богатейших невест в наших краях.
При этих словах мы с Володей, не сговариваясь, сурово глянули на следователя. Тот смешался и принялся неловко оправдываться.
– Я только хотел сказать, что это большие деньги. Вам надо подъехать в район и все оформить, как полагается.
Я усмехнулась.
– Как-нибудь выберу время. А сейчас меня больше волнуют эти «Слезы Ангела». Боюсь, как бы снова в наших краях трупы не объявились. Ну, думаю, что теперь это не моя забота. Я вам все сообщила, рассказала и даже показала. Работайте, товарищи! – бодрым голосом с легкой усмешкой закончила я. И, сделав ручкой на прощание, быстрым шагом направилась к конторе.
Мужчины стояли и растерянно глядели мне вслед.
