– Это тот самый сумасшедший, о котором я говорил, – заметил Трауб, придвигая к себе лежавшую на столе папку. – Уже явился, как видите. Не понимаю, куда смотрят его родственники. Ведь он может причинить себе вред!
Он раскрыл папку и зачем-то нацепил на нос темные солнцезащитные очки, хотя, по мнению Пауля, света в кабинете и так было недостаточно. Эти надетые в полумраке темные очки в сочетании с доносившимися из-за стены потусторонними звуками, которые стихли так же внезапно, как и начались, произвели на посетителя очень неприятное впечатление. Шнайдер серьезно задумался о том, нормален ли сам герр Трауб.
– Итак, – снова заговорил торговец недвижимостью, открывая папку, внутри которой поблескивали ярким глянцем рекламные фотографии утонувших в густой зелени белых домиков с разноцветными черепичными крышами, – вас, как я понимаю, интересует небольшой коттедж в пригороде. Давайте посмотрим, что у нас есть… Должен вам заметить, – перебив сам себя, доверительно сообщил он, – что стоимость даже самой скромной недвижимости в указанных вами районах значительно превосходит финансовые возможности конторского служащего с вашим размером жалованья. Вы уверены, что такая покупка вам по карману, герр Шнайдер?
– Я кредитоспособен, – сдержанно и сухо сообщил клиент.
– О да! Представленные вами документы не оставляют в этом сомнений. Некоторые сомнения вызывает лишь… э… не поймите меня превратно, прошу вас, но… Словом, мне решительно непонятно, откуда у вас столько денег!
Шнайдер выпрямился в кресле и надменно вздернул подбородок.
– Не уверен, что вы имеете право этим интересоваться, – еще суше заявил он.
– Мой бог, конечно же нет! – горячо воскликнул Трауб. – Просто мне, как заинтересованному лицу, хочется быть уверенным в полной законности предстоящей сделки. Ведь вопрос, который я вам задал, не имея на это никаких законных прав, может возникнуть у тех, кто такие права имеет!
– У налогового управления ко мне претензий нет, – сквозь зубы сообщил Шнайдер.
Этот разговор чем дальше, тем больше не нравился ему. Чертов баварец действительно не имел никакого права интересоваться его доходами. Да он и не должен был этого делать, если хотел совершить выгодную сделку! Какая ему разница, откуда у покупателя деньги; в конце концов, он-то ничем не рисковал, продавая ему в рассрочку не телевизор или холодильник, а дом в пригороде! Недвижимость дешеветь не собирается, тут баварец прав. Поэтому, если Пауль не сможет выплатить кредит и дом у него отберут, агент никоим образом не окажется в убытке – напротив, он получит изрядную прибыль, дважды продав один и тот же дом. Так какого дьявола?..
– Это мне известно, – кивнув, согласился Трауб. – Но, как выразился один древний философ, все течет, все изменяется… Да-да, герр Шнайдер! Сегодня у налоговой полиции к вам нет никаких вопросов, а завтра они могут появиться. И не только у налоговой полиции, но и у самой обыкновенной, и, быть может, даже у Интерпола… Вам это никогда не приходило в голову?
– Нет, не приходило. Зато прямо сейчас мне пришло в голову кое-что другое, – Пауль Шнайдер встал и гордо выпрямился. – Вы не догадываетесь что?
– Догадываюсь, – сказал Трауб и небрежным движением сунул в карман лежавший на столе ключ от входной двери. – Поверьте, герр Шнайдер, это неудачная мысль.
Пауль на мгновение оторопел от такой неприкрытой, ленивой и снисходительной наглости, но это длилось недолго: он родился и вырос в свободной, цивилизованной стране и в полной мере обладал чувством собственного достоинства.
– Немедленно выпустите меня отсюда! – металлическим голосом приказал он. – Это насилие! Я вызову полицию!
– Интересно было бы узнать, как вы намерены это сделать, – все так же снисходительно заявил герр Трауб, который, как уже начал подозревать Пауль, вовсе таковым не являлся. – Перестаньте орать, Шнайдер, и сядьте. Нам с вами предстоит долгий и содержательный разговор. Что же касается полиции, то я очень сомневаюсь, что вы согласитесь добровольно посвятить ее в некоторые подробности своей биографии.
– В моей биографии нет ничего, чего я мог бы стыдиться! – заявил австриец. – Откройте дверь, или я ее выломаю!
– Как? – поинтересовался сидевший за столом Эрнста Трауба человек. – Она открывается вовнутрь, а инструментов у вас нет…
– На шум сбежится половина здания, – запальчиво объявил Шнайдер, – и вам не поздоровится!
– Прежде всего не поздоровится вам, – заверил его собеседник. Он запустил руку куда-то под стол и, вынув оттуда, продемонстрировал огромный черный пистолет самого зловещего вида. – Сядьте, Шнайдер, сядьте!
Прозвучавший в его голосе резкий приказной тон включил внутри Пауля механизм послушания, о существовании которого тот даже не подозревал. Этот механизм, являвшийся продуктом многовековой истории в высшей степени дисциплинированной и некогда весьма воинственной австрийской нации, включился в самый неподходящий момент, и, вместо того чтобы броситься бежать и во все горло звать на помощь, Пауль Шнайдер послушно опустился в кресло для посетителей.
– Это другое дело, – благодушно произнес лже-Трауб, кладя свой жуткий пистолет поверх раскрытой папки, прямо на заманчивые картинки с видами аккуратных белых домиков. Затем он снял очки и, положив их рядом с пистолетом, внимательно уставился прямо в глаза Паулю прищуренными темными глазами. – Значит, вам нечего скрывать от полиции? Вы уверены?
– Не понимаю, какое вам до этого дело, – сказал Шнайдер, невольно отводя взгляд.
– Вопросы здесь задаю я, – сообщил незнакомец. За стеной опять послышались глухие удары и мычание, но он, казалось, этого не услышал. – Давайте поговорим о вашем побочном заработке в мировой электронной сети. Я имею в виду те веселые картинки, которые вы время от времени получаете по электронной почте и за очень приличное вознаграждение размещаете на сайтах соответствующего содержания.
– Это что, противозаконно? – огрызнулся Шнайдер.
– О, ни в коей мере! Это ведь не детская порнография и не сцены насилия, так что с этой стороны все в полном порядке. Но, дорогой герр Шнайдер, даже такой болван, как вы, должен понимать, что никто в этом печальном мире не расстается с деньгами просто так! Особенно с такими солидными… А?
– Я не потерплю оскорблений! – сообщил австриец, которому очень не понравилось слово «болван».
– Еще как потерпите, – возразил незнакомец. – К тому же это не оскорбление, а простая констатация факта: вы болван, наживший крупные неприятности из-за собственной жадности. Домик ему захотелось… – он прибавил какое-то короткое, энергичное слово на незнакомом языке, похоже ругательство. – Но ваши личные неприятности – ничто по сравнению с теми бедствиями, которые вы, герр Пауль, обрушили на головы ни в чем не повинных людей – женщин, детей, стариков…
Как ни странно, даже после этих слов Шнайдеру первым делом пришла на ум некая финансовая афера, в которой он принял невольное участие. Какое-нибудь ложное банкротство, крупный банковский крах, оставивший без сбережений сотни, а может быть, и тысячи вкладчиков…
– Ну, что вы уставились на меня, как свинья на ветчину? – с презрением спросил незнакомец. – Вы, европеец, гражданин свободной, цивилизованной, демократической страны, стали прямым пособником исламских террористов! Валяйте бегите жаловаться на меня в полицию! Вы будете очень удивлены, когда ваш приход оформят как явку с повинной… Или вы мне сейчас скажете, что не знали, на кого работали?!
Шнайдер почувствовал примерно то же, что и человек, внезапно сбитый с ног и упавший лицом в зловонную лужу. На какое-то время он оцепенел, лишившись способности не только говорить и двигаться, но даже и думать. Потом в мозгу у него будто лопнул какой-то нарыв, и мысли, вырвавшись на свободу, понеслись с сумасшедшей скоростью.
Первая была такая: «Вот так влип!», вторая – «Мой бог, какой ужас!» Третья касалась аккуратного белого домика, с мечтой о котором, кажется, можно было попрощаться, а когда вернулось спокойствие, возникла трезвая и холодная мысль: «Никто ничего не докажет».
Пауль Шнайдер понимал, что эта мысль не делает ему чести, но, доннерветтер, ничего более конструктивного в голову ему сейчас не приходило. В конце концов, он действительно ничего не знал, и обратного не докажет никакой суд. Если судить за подобные вещи, можно упечь за решетку кого угодно, от официального Интернет-провайдера, обеспечивающего доступ в мировую сеть всем желающим, в том числе и педофилам, и террористам, до какого-нибудь фрезеровщика, всю свою жизнь вытачивающего затворы для пистолетов и даже не задумывающегося о том, кто и в кого будет из этих пистолетов стрелять.
Потом он посмотрел на своего собеседника, и мысли его немедленно приняли иную, не столь оптимистичную окраску. Незнакомец опять нацепил свои очки, и черные линзы холодно, недружелюбно поблескивали в свете настольной лампы. Можно было только догадываться, кто он такой и на кого работает. Зловещий черный пистолет в сочетании с незнакомым акцентом и разговорами об исламском терроризме наводил на весьма печальные размышления; Паулю очень некстати вспомнилось то немногое, что он знал о методах работы израильской разведки Моссад, и он похолодел. Ну конечно! Если бы незнакомца в темных очках заботила такая чепуха, как сбор доказательств и соблюдение тонкостей юридической процедуры, он повел бы себя совсем не так.
Вот, например, как он тут очутился? Никакой он не Трауб, и это явно не его кабинет. Каким образом он узнал, что Пауль будет здесь сегодня вечером? Что сделал с настоящим Траубом?
Ответы были очевидными, и они подразумевали такой стиль действий, с каким Пауль Шнайдер в реальной жизни еще не сталкивался. Что-то подобное он видел только на экране телевизора и, помнится, всегда горячо одобрял решительные поступки героев, которые убивали негодяев направо и налево без суда и следствия. А уж худших негодяев, чем современные террористы, просто невозможно себе вообразить!
Вот в этом-то и заключался весь ужас его положения. Подумав, Пауль понял, что слова незнакомца о пособничестве террористам звучат куда более логично, чем его собственные предположения о каких-то финансовых махинациях. Скорее всего картинки, которые он размещал на разных сайтах, содержали в себе некие закодированные послания. Действия Пауля Шнайдера объективно выглядели как самое настоящее пособничество и даже соучастие в совершении террористических актов, отсюда и слова про женщин, стариков и детей… И что в сложившейся ситуации предпримет этот решительный малый, этот темноволосый иностранец, обращающийся с огромным черным пистолетом так непринужденно, будто орудует зубочисткой? Обратится в суд?
– О майн либер готт! – пролепетал Пауль Шнайдер, чувствуя, что бледнеет.
«Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Это вам не мусульманин», – весело подумал Глеб и вкрадчиво произнес:
– Итак?..
Глава 4
Фройляйн Марта Дитц, личный секретарь агента по торговле недвижимостью Эрнста Трауба, загнала свой похожий на сверкающую елочную игрушку крошечный «фиат» на стоянку перед подъездом конторы, заглушила двигатель и дисциплинированно затянула ручной тормоз. Ее тонкие, почти неразличимые из-за полного отсутствия косметики губы недовольно поджались, когда она увидела на соседнем парковочном месте длинный темно-зеленый «ровер» своего шефа. Получалось, что Трауб уже в конторе, и это не вызвало у фройляйн Дитц никакого энтузиазма, поскольку означало, что с самого утра у нее будет невпроворот работы и что спокойно выпить традиционную чашечку кофе перед началом трудового дня ей вряд ли удастся.
Она посмотрела на часы. До начала работы оставалось еще целых двадцать минут. Трауб, конечно, не посмеет возражать, если она за это время выпьет кофе. Еще бы он посмел! Тут уж одно из двух: либо помалкивай, либо плати сверхурочные. Но помалкивать этот жирный боров, естественно, не станет. Ничего не запрещая прямо, он все-таки будет стоять над душой, излагая свои соображения по поводу того, что такое бизнес, как к нему следует относиться, как, по его мнению, должен вести себя служащий, сохраняющий лояльность по отношению к фирме, от кого конкретно зависит процветание упомянутой фирмы и кто, наконец, даже не надеясь на элементарную человеческую благодарность, регулярно оплачивает счета за электричество, в непомерных количествах потребляемое кофеваркой фройляйн Дитц. Так что кофе она, конечно, выпьет, но вот удовольствие от него вряд ли получит.
С точки зрения фройляйн Марты, Эрнст Трауб был непроходимо туп, самодоволен, непривлекателен и жаден. В начальнике ее раздражало все: лицо, фигура, одежда, голос, манеры. Фройляйн Марту бесила его глупая жизнерадостность, идиотские шутки и привычка оплакивать каждый потраченный цент – привычка, которую у себя самой она считала добродетелью.
Вообще, фройляйн Марта Дитц была само совершенство, если не снаружи, то уж наверняка внутри. Так, по крайней мере, полагала она сама, и ей до сих пор не встретился безрассудный смельчак, у которого хватило бы нахальства с этим спорить. Иногда ей казалось, что ее шеф готов высказать вслух свои никчемные соображения по этому поводу, и она с радостью готовила к бою тяжелую артиллерию, но Трауб всякий раз сдерживал свой неразумный порыв, и правильно делал – в случае чего фройляйн Дитц уничтожила бы его беглым огнем так же основательно, как испанские завоеватели некогда уничтожили цивилизацию древних инков.
Ей не в чем было себя упрекнуть, и она не позволяла этого другим. Если под ее руками ломался купленный на прошлой неделе ксерокс, виновата была не она, а производитель копировальной техники или недобросовестный поставщик. Если ей случалось перепутать на столе у Трауба бумаги, которые он по свойственной ему ограниченности считал важными, это происходило только потому, что секретарша в тот момент думала о вещах по-настоящему важных – о том, например, как лихо она позавчера отбрила мясника, дерзнувшего отпустить двусмысленный комплимент по поводу ее прически. И если она до сих пор оставляла безнаказанными косые, полные животного вожделения (как ей казалось) взгляды шефа, так только потому, что он свято соблюдал возложенные на него трудовым соглашением обязательства и неплохо платил.
Итак, Трауб явился в контору до начала работы, чего за ним, вообще-то, не водилось. Фройляйн Дитц восприняла это как еще одну мелкую несправедливость судьбы, которую следовало стойко перенести, заперла машину и, гордо неся сухую носатую голову с собранными на затылке в пучок жидкими сальными волосами, величественно вступила в вестибюль.
Шаркая огромными плоскостопыми ступнями, она подошла к лифту. Компания четырех молодых людей обоего пола, занимавшаяся чем-то до отвращения похожим на грубый флирт, при ее приближении почтительно умолкла. Теперь все смотрели прямо перед собой, делая вид, что незнакомы. Фройляйн Дитц сухо поздоровалась и, ни на кого не глядя, первой вступила в кабину. Когда створки дверей сомкнулись, оказалось, что в лифте она одна. Фройляйн Дитц не удивилась: ей было не привыкать. Отпраздновав свой тридцать пятый день рождения, она окончательно поняла, что семейное счастье ей не светит, и вздохнула с облегчением: мысль о том, что рано или поздно придется впустить в свою личную жизнь какого-то самца с волосатой грудью и пивным животом, не особенно радовала ее даже в юности. Она была худа, костлява, некрасива, носила обувь сорок третьего размера и совершенно не следила за своей внешностью, поскольку не видела в этом нужды. У нее был кот Микки и походы в лютеранскую церковь по воскресеньям, а в чем-то большем она просто не нуждалась.
Поднявшись на третий этаж, секретарша подошла к двери конторы. Дверь, как и следовало ожидать, оказалась незапертой. В приемной ощущался слабый, наполовину выветрившийся, но явственный запах табачного дыма, заставивший фройляйн Дитц недовольно наморщить длинный хрящеватый нос. Трауб прекрасно знал, что она не выносит этого запаха, и с маниакальным упорством курил в офисе в ее отсутствие, надеясь, наверное, что она умрет от рака легких раньше его.
– Герр Трауб, я на месте! – крикнула она в приоткрытую дверь кабинета, постаравшись вложить в этот возглас все неодобрение, которое испытывала в отношении шефа.
Ответа не последовало – никакого, даже в виде рассеянного нечленораздельного мычания, каким начальник иногда приветствовал ее, когда был сильно занят. Это было уже чересчур. Фройляйн Дитц распахнула дверь и вошла в кабинет с твердым намерением преподать этому зарвавшемуся наглецу урок хороших манер.
Кабинет, к ее немалому удивлению, оказался пуст. Запах табачного дыма здесь ощущался сильнее, чем в приемной, на столе лежала забытая папка с разбросанными в полном беспорядке рекламными фотографиями пригородной недвижимости. Неодобрительно поджав губы, фройляйн Марта приблизилась к столу, чтобы навести порядок. Не заботясь о какой бы то ни было последовательности и соответствии фотографий сопроводительным запискам, она сложила все бумаги ровной стопкой, закрыла папку и выдвинула верхний ящик стола. При виде лежавших там грязной пепельницы и открытой пачки сигарет фройляйн Дитц пренебрежительно фыркнула: Трауб был идиотом вдвойне, если думал, что она станет мыть за ним его вонючую пепельницу. То обстоятельство, что шеф ее об этом ни разу не просил, фройляйн Дитц просто упустила из виду.
Она закрыла верхний ящик, выдвинула следующий и положила туда папку. Ей было чем гордиться: едва ли не впервые за все время своей работы у Трауба она положила вещь туда, где ей надлежало находиться, хотя до сих пор так и не видела между ящиками письменного стола никакой принципиальной разницы.
Когда она задвигала ящик, ее взгляд нечаянно упал на стоявшую между тумбами стола корзину для бумаг. Очистка корзины, естественно, не входила в ее обязанности, это было дело уборщицы, которой платил хозяин дома; интересоваться содержимым мусорного ведра герра Трауба из чистого любопытства фройляйн Марте мешало чувство собственного достоинства. Но сегодня что-то привлекло ее внимание. Секретарша взглянула повнимательнее и испуганно отпрянула: в корзине поверх ненужных бумаг, парочки смятых окурков и россыпи сигаретного пепла ничем не прикрытый лежал огромный черный пистолет.
Сама не понимая, что делает, фройляйн Дитц протянула руку, взялась – нет, не за рукоятку пистолета, на это она бы просто не отважилась – за край корзины и потянула ее на себя, вытащив из-под стола.
И сразу же поняла: что-то не так. Ведь пистолет сделан из железа и должен иметь приличный вес, а корзина заскользила по гладкому паркету так легко, словно была пуста – ну, или почти пуста, за исключением нескольких скомканных листов писчей бумаги да пары сигаретных окурков. Можно было подумать, что пистолет ей померещился и продолжал мерещиться до сих пор – черный, зловещий, с коричневой деревянной рукояткой и толстым длинным стволом.
Все еще не рискуя коснуться его, фройляйн Дитц взяла корзину за края обеими руками, оторвала ее от пола и покачала вверх-вниз, оценивая вес. Она не ошиблась: корзина была слишком легкой.
Уже начиная понимать, в чем дело, но все еще испытывая странное чувство, секретарша поставила корзину на пол и осторожно дотронулась до рукоятки пистолета. Вместо холодного гладкого железа и лакированного дерева пальцы ее ощутили обыкновенную пластмассу. Осмелев, фройляйн Дитц взялась за рукоять двумя пальцами и брезгливо выудила из корзины игрушечный пластмассовый пистолет, только на первый взгляд казавшийся неотличимым от настоящего.
– Шайзе! – с чувством произнесла фройляйн Дитц, пользуясь тем, что ее никто не слышит.
Осмотрев пистолет со всех сторон и мысленно помянув недобрым словом безответственных кретинов, дающих в руки детям такие игрушки, фройляйн Марта бросила свою находку обратно в корзину, а корзину задвинула на место, под стол. Затем она выпрямилась, вытирая пальцы носовым платком, и задумалась о том, что эта странная находка могла означать.
Первым, что пришло ей в голову, была мысль о сумасшествии, которое наконец-то настигло герра Трауба. Она понимала, что ее предположение почти наверняка очень далеко от истины, но оно было таким приятным, что фройляйн Марта некоторое время тешила себя, обдумывая его со всех сторон. Выводы были неутешительными: оказалось, что сумасшествие начальника будет иметь весьма печальные последствия и для нее лично, и фройляйн Марта с некоторым сожалением оставила эту мысль.
Потом ее осенило: ребенок! Внебрачный сын, зачатый во грехе! Игрушка, разумеется, была куплена для него, а потом Трауб почему-то передумал ее дарить, оставив бедного малютку без сюрприза, пусть даже такого сомнительного, как тот, что лежал в корзине.
Каков мерзавец!
Фройляйн Дитц отошла от стола, с удовольствием предвкушая, как выскажет Траубу все, что думает по этому поводу. Однако где же он сам? Она находится в кабинете уже почти десять минут, а шеф так и не появился. Он действительно сошел с ума, если счел возможным оставить открытый кабинет без присмотра на столь долгое время!
Впрочем, ничего страшного не случилось, даже наоборот: оплошность шефа от души порадовала секретаршу, поскольку давала дополнительную возможность сделать ему язвительное замечание. Вдохновленная, она направилась к стенному шкафу, на ходу расстегивая пальто.
Ввиду мизерных размеров помещения им с Траубом приходилось довольствоваться одним стенным шкафом, устроенным внутри полой перегородки, отделявшей кабинет от приемной. Для того чтобы начальник и секретарша не беспокоили друг друга во время работы, шкаф был оборудован дверцами как со стороны кабинета, так и со стороны приемной. Это было очень удобно, поскольку позволяло хотя бы одеться и раздеться, не мозоля друг другу глаза. Не желая пользоваться дверью Трауба, как будто при общем внутреннем пространстве шкафа это имело хоть какое-то значение, фройляйн Дитц вышла в приемную, отперла «свою» дверь собственным ключиком, хранившимся в ящике ее стола, сняла пальто и потянулась за своими персональными плечиками, болтавшимися в шкафу рядом с длинным шерстяным пальто Трауба.
Но запах… Пахло так, словно кто-то воспользовался шкафом в качестве уборной. Фройляйн Дитц опустила глаза, чтобы отыскать источник этого зловония.
Ее протяжный, пронзительный, как пожарная сирена, вопль был слышен на всех четырех этажах здания. Он заставил обернуться прохожих на улице, а с одним пожилым господином, накануне приехавшим в Вену из Марселя, случился сердечный приступ – к счастью, легкий.
Когда сбежавшиеся на крик люди ворвались в приемную, их взорам предстала фройляйн Дитц, без чувств распростертая на полу возле открытого настежь стенного шкафа. Пока кто-то бегал за нашатырем, еще кто-то вызывал по телефону врача, а сердобольные дамы, присев на корточки, не без удовольствия похлопывали фройляйн Дитц по щекам, один из оставшихся без дела мужчин мимоходом заглянул в шкаф.
Позже он рассказывал, что в этот момент едва не составил компанию секретарше. В это было легко поверить, поскольку в шкафу, на полке для обуви, частично скрытый длинным пальто, полулежал с заведенными за спину руками самый настоящий монстр. На нем был темный деловой костюм с белой сорочкой и модным галстуком, а над воротником сорочки красовалась жуткая зеленовато-серая харя с оскаленной пастью, откуда торчали окровавленные клыки, которым позавидовал бы даже граф Дракула.
* * *
Пауль Шнайдер не помнил, как добрался до дома. Он не помнил даже, как покинул контору торговца недвижимостью, – настолько его потряс состоявшийся в этой конторе разговор. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что находится в своей крошечной двухкомнатной квартирке – живой, здоровый и невредимый. Последние два с половиной часа сохранились в памяти в виде каких-то беспорядочно перемешанных, никак не связанных между собой обрывков. Перед внутренним взором всплывали то блестящие в полумраке линзы темных очков, то огромный пистолет, лежащий, как пресс-папье, на россыпи глянцевых фотографий, то мелкий сухой снег, летящий навстречу из темноты и с тихим шорохом бьющийся в ветровое стекло, то мигающие, нестерпимо яркие огни светофоров, то приставшие к спинке кресла длинные женские волосы…
Международный исламский терроризм… Каково, а?! И ведь ничего не скажешь, этот тип в темных очках скорее всего говорил чистую правду. Какие там к черту финансовые махинации?! Какие банкротства?!
Пауль упал в надувное кресло, но тут же вскочил и принялся нервно расхаживать из угла в угол по комнате, с привычной ловкостью огибая предметы скудной меблировки. События этого вечера перемешались у него в голове и частично стерлись из памяти, зато кое-что другое он помнил очень даже отчетливо.
Удивительнее всего было то, что ему сейчас вспоминались события, на которые он прежде совсем не обращал внимания, то есть не усматривал между ними связи. Во-первых, его упражнения с картинками, поступавшими по электронной почте: Пауль находил очередную картинку в своем почтовом ящике, некоторое время любовался ею, не особенно задумываясь над тем, что она может означать, а затем размещал на нужном сайте. А во-вторых, то, что происходило, как правило, через день-другой после этого. О последствиях сообщали средства массовой информации; там тоже были картинки, но уже совсем иного плана: разрушенные здания, пылающие автомобили, изувеченные трупы… в том числе стариков, женщин и детей, о которых упоминал незнакомец в темных очках.
Да, теперь, когда этот жуткий тип открыл ему глаза, Пауль Шнайдер отчетливо видел связь, о которой раньше даже не догадывался. А может быть, просто не хотел? Разумеется, не хотел! Ведь незнакомец говорил правду: никто не расстается с деньгами просто так, без выгоды для себя. И если деньги сыплются дождем безо всяких усилий с твоей стороны, это означает лишь, что за твою удачу до поры до времени расплачивается кто-то другой. И кому же захочется знать, кто он, этот кто-то, и какую цену запросил с него твой неведомый благодетель? Куда спокойнее ни о чем не догадываться и продолжать откладывать деньги на уютный белый коттедж с черепичной крышей…
Приняв неожиданное решение, Пауль бросился на кухню, распахнул шкафчик над мойкой и стал лихорадочно рыться внутри, с грохотом роняя на пол кастрюльки, миски, какие-то баночки, блюдца… Ударившись об угол мойки, с треском разлетелось на куски старинное блюдо саксонского фарфора – наследство покойных родителей, и сейчас же в стенку из соседней квартиры заколотила своей клюкой разбуженная шумом фрау Мюллер.
Наконец Шнайдер нашел то, что искал, – открытую пачку сигарет, в которой не хватало всего двух или трех штук. Еще несколько минут ушло на поиски зажигалки, которая валялась в одном из ящиков на кухне с тех самых пор, как Пауль бросил курить. К счастью, она работала, хотя газа в ней оставалось меньше половины. Окажись зажигалка сломанной, Пауль очутился бы в весьма интересном положении, поскольку других источников открытого огня в доме не было.
Горький дым резанул гортань, как зазубренный нож, заставил закашляться и сразу ударил в голову. Перед глазами все поплыло, но это ощущение почти сразу прошло, а вместе с ним улеглась и лихорадочная нервозность. Теперь Пауль, по крайней мере, мог думать, а чтобы думалось лучше, он отыскал в другом шкафчике хранившуюся с прошлого года бутыль дешевого канадского виски и щедро плеснул в высокий стакан, из которого обычно пил апельсиновый сок по утрам.
Стиснув зубы и зажмурившись, с жидким огнем в пищеводе и с дымящейся сигаретой в уголке рта, Шнайдер попытался припомнить, как много выболтал незнакомцу в темных очках. Собственно, ничего существенного он сказать не мог по той простой причине, что ровным счетом ничего не знал, но было кое-что, о чем следовало бы умолчать, по крайней мере пока.
Через некоторое время Пауль открыл глаза, облегченно вздохнул, затянулся наполовину истлевшей сигаретой и, уронив на усеянный разбросанной посудой и густо посыпанный специями пол кривой столбик пепла, еще раз хорошенько глотнул из стакана. В разговоре с незнакомцем он ухитрился-таки сберечь свой единственный козырь, и теперь следовало незамедлительно принять решение.
Пауль сунул в карман брюк сигареты, прихватил со стола бутылку, стакан и чайное блюдце и, хрустя осколками, покинул замусоренную кухню. Фрау Мюллер за стеной наконец угомонилась, и Пауль мысленно возблагодарил Господа за то, что у старой карги хватило ума не вызвать полицию.
В гостиной он снова сел в свое любимое надувное кресло, ногой придвинул журнальный столик и расставил на нем принесенное из кухни. Сигарета дымилась, как в старые времена; она успокаивала и одновременно помогала сосредоточиться, и сейчас Шнайдер не понимал, как мог обходиться без табака целых три бесконечно долгих года. Он вел здоровый образ жизни, и сейчас табачный дым в сочетании с алкоголем не отуплял его, как это бывает с людьми уставшими от излишеств, а стимулировал, обостряя умственные способности.
А это ему сейчас требовалось как никогда, потому что Паулю Шнайдеру было о чем подумать.
Припрятанный в рукаве козырь представлял собой некий электронный адрес, который Паулю удалось раздобыть не совсем корректным путем в самом начале сотрудничества с… ну да, если угодно, с террористами. Словом, с теми, кто ему платил.
Насколько этот козырь важен, можно было только догадываться. А если это уже давным-давно никакой не козырь, а просто бессмысленный набор никому не нужных символов – остывший след, который никуда не ведет? О том, что случится, если это действительно так, Пауль думать не хотел. Он предпочитал верить, что этот адрес по-прежнему существует и что за ним стоит конкретный человек, не подозревающий о том, что Пауль знает, как его найти.
Если так, у него было два пути. Можно было сообщить адрес полиции, Интерполу или этому бешеному иностранцу в темных очках. Это был бы весьма похвальный поступок, достойный законопослушного гражданина свободной и единой Европы. Но что за этим последует?
А вот что. Воспользовавшись электронным адресом, полиция, Интерпол или этот сумасшедший в темных очках, может быть, разыщут таинственного террориста или группу террористов. Кто-то будет убит, кто-то арестован, кто-то из полицейских чинов получит повышение по службе, а Пауля Шнайдера неминуемо притянут к суду – если не в качестве обвиняемого, то уж главным свидетелем обвинения наверняка. По закону он виновен в пособничестве террористам, а значит, ему грозит продолжительный срок тюремного заключения. В тюрьме ему не выжить – не выжить уже хотя бы потому, что в той же тюрьме, вероятнее всего, будут содержаться люди, которых он выдал, или их коллеги, которые не упустят случая разделаться с предателем.
Но даже если он выступит в суде как свидетель, ничего хорошего его все равно не ждет. Свою теперешнюю работу он потеряет, новой не найдет – кто же возьмет на работу человека, уличенного в связи с террористами? Да это и неважно, потому что на свободе, как и в тюрьме, его очень быстро отыщут и лишат жизни приятели тех, кого он выдал.
И все это – вместо аккуратного белого домика под черепичной крышей, с дубовой дверью, с вечнозеленым плющом…
«Да, – подумал Пауль Шнайдер, – чем так использовать свой единственный козырь, лучше его вообще не иметь!»
Но существовал и другой способ – рискованный, дерзкий, сулящий в случае успеха большие деньги, а в случае неудачи… Что ж, с Паулем не случится ничего такого, о чем бы он уже не подумал. Тюрьма или смерть – вот и все, что грозит ему в случае провала. Но ведь есть надежда и на успех!
«Надо решаться», – понял он.
Решиться на активные, рискованные действия было тяжело. Куда легче и безопаснее казалось все-таки обратиться в полицию и переложить ответственность за свою судьбу на плечи тех, кто обязан заниматься такими делами по долгу службы. Пауль еще раз обдумал, к чему приведет сотрудничество с властями, и не нашел ни одного аргумента за. Попытка вывести своих анонимных работодателей на чистую воду для него была равносильна самоубийству. Умирать Пауль Шнайдер не хотел – он хотел жить, и жить хорошо. А главное, у него в руках был относительно верный способ достичь цели, не нанеся при этом вреда никому, кроме все тех же анонимных отправителей электронных посланий. А поскольку они являлись террористами, любой вред, нанесенный им, можно было смело отнести к разряду в высшей степени похвальных, едва ли не героических поступков…
Такой взгляд на собственную безумную затею немного развеселил Шнайдера, и он удивился, обнаружив, что еще не утратил способности улыбаться.
Спиртное придало ему храбрости. Продолжая глупо ухмыляться, Пауль наполнил стакан, закурил новую сигарету, подсел к стоявшему в углу комнаты рабочему столу и включил компьютер.
Он набирал текст быстро, не останавливаясь, будто боялся, что решимость покинет его. По экрану ползли, возникая из ничего, ровные черные строки.
«Дорогой друг! – писал Пауль Шнайдер. – Сотрудничество с Вами было приятным и в высшей степени плодотворным, однако в силу некоторых не зависящих от меня обстоятельств оно подошло к концу. В результате одной встречи, которую я никак не могу назвать приятной для себя, мне стала ясна истинная подоплека деятельности, которой я занимался по Вашей просьбе. Вы должны понимать, что я имею в виду. Вы должны понимать также, что я не стал бы продолжать с Вами сотрудничать, даже если бы мне не угрожала реальная опасность ареста, а быть может, и смерти. Тем не менее я счел небесполезным сохранить в секрете некоторые детали наших взаимоотношений – в частности, электронный адрес, по которому намерен отправить данное послание. Полагаю, дальнейшее сохранение конфиденциальности отвечает Вашим интересам. Полагаю также, что Вы не откажетесь открыть на мое имя счет в офшорном банке и поместить на этот счет 2 000000 (два миллиона) евро, после чего поможете мне покинуть Европу и перебраться в страну, не выдающую таких людей, как мы с Вами. Такова, дорогой незнакомый друг, цена моего молчания, и я уверен, что, поразмыслив, Вы согласитесь с моими условиями.
Остаюсь искренне Ваш
Пауль».
Закончив, Шнайдер перечитал получившееся послание и остался им доволен. Немного подумав, он исправил два миллиона евро на четыре, хотел накинуть еще миллион для ровного счета, но воздержался, решив, что четырех ему хватит вполне, а больше могут просто не дать. Причин откладывать дело в долгий ящик у него не было, и, выйдя в Интернет, Пауль отправил свою депешу по адресу, который помнил наизусть. После этого он подлил себе виски, закурил новую сигарету и, перемежая глотки с затяжками, стал думать, что же он только что натворил, во что ввязался и чем все это закончится.
Знакомая, милая сердцу, хотя и успевшая изрядно надоесть обстановка холостяцкой квартиры внушала уверенность, что все будет хорошо. Пока он был дома, с ним не могло случиться ничего дурного, за исключением мелких неприятностей вроде прохудившейся прокладки в кране или визита фрау Мюллер, в очередной раз по пьяной лавочке испортившей замок входной двери. Пауль Шнайдер был не из тех, кто готов в любой момент пуститься в одиночное плавание без руля и ветрил. Совершив решительный, пусть даже глупый, поступок, он немедленно спрятался в свою раковину, как улитка, и затаился там, лелея надежду, что все как-нибудь обойдется, утрясется само собой и вскоре забудется. А если даже и нет, то останется в памяти как смешной курьез, вроде того случая, когда Алекс Циммер по ошибке надел трусики своей любовницы и в таком виде вернулся домой, к жене.
Докурив сигарету и сделав глоток виски, он посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти одиннадцать. Пауль был уверен, что ждать ответа на свое послание ему придется, как минимум, до завтрашнего утра, но он ошибся: едва он протянул руку, чтобы выключить компьютер, как на экране появилась надпись, извещавшая о необходимости проверить почтовый ящик.
Послание было совсем коротким. «Мы согласны, – гласило оно. – Никуда не отлучайтесь, ждите дальнейших инструкций».
– Майн готт! – воскликнул Пауль.
Он никуда не собирался выходить, поскольку воспоминания о встрече с человеком в темных очках были еще слишком свежи. Что до инструкций, то Шнайдер был готов ждать их хоть до утра, поскольку чувствовал, что заснуть ему все равно не удастся. Оставив компьютер включенным, он сварил себе кофе, вернулся с ним в гостиную и расположился в кресле перед телевизором.
Пауль вдруг понял, что ему, ничем не выдающемуся мелкому конторскому служащему тридцати лет, удалось натянуть нос всем: и террористам, и полиции, и даже тому жуткому иностранцу в темных очках, который так напугал его в кабинете торговца недвижимостью. И Шнайдер обнажил все тридцать два зуба в широкой, торжествующей улыбке.
…На противоположной стороне улицы, в припаркованном у обочины прокатном автомобиле, Глеб Сиверов удалил с экрана ноутбука сообщение, вызвавшее у Пауля Шнайдера такой прилив положительных эмоций. Он уже третьи сутки прослушивал телефонные разговоры Шнайдера и просматривал его электронную почту, и сегодня наконец его старания начали приносить плоды. Агент по кличке Слепой тоже улыбался, хотя не так широко и торжествующе, как его подопечный, – в отличие от Шнайдера, Глеб точно знал, что ничего веселого и приятного им обоим не предстоит. В особенности это касалось австрийца, но каждый получает именно то, чего заслуживает, и не более того…
Он переставил ноутбук на соседнее сиденье, поудобнее устроился за рулем, скрестил руки на груди, закрыл глаза и приготовился ждать.
Глава 5
Когда первый шок миновал, возгласы удивления и испуга смолкли, а присутствующие вспомнили наконец, что все они взрослые, цивилизованные, образованные люди, давно уже переставшие верить во всякую чертовщину, до кого-то с изрядным опозданием дошло, что в стенном шкафу лежит вовсе не монстр, забравшийся сюда переждать светлое время суток, а человек в резиновой маске вампира, какую можно купить в любой сувенирной лавке или магазине игрушек за совершенно пустячную сумму.
Кто-то во всеуслышание высказал предположение, что это неуместная шутка. Зная взаимную любовь, которую питали друг к другу Трауб и его секретарша, в это было легко поверить, тем более что первой жертвой жестокого розыгрыша стала именно фройляйн Дитц. Шутнику предложили перестать валять дурака, вылезти из шкафа и полюбоваться, до чего довели его дурацкие шуточки.
Шутник никак не отреагировал на это предложение: он продолжал полулежать в шкафу в дьявольски неудобной позе, сохраняя полную неподвижность, и присутствующие усомнились в том, что он жив. Ноги у него были туго и очень умело стянуты длинным кашемировым шарфом Эрнста Трауба, а на брюках темнело большое влажное пятно, служившее источником запаха, который столь неприятно поразил открывшую шкаф секретаршу.
Вслед за каретой «скорой помощи» была незамедлительно вызвана полиция, после чего кто-то отважился наконец снять с лежавшего в шкафу человека дурацкую маску. Обнаружилось, что человек этот был не кто иной, как торговец недвижимостью Эрнст Трауб собственной персоной. Глаза его были заклеены липкой лентой, рот заткнут резиновым кляпом на цепочке, какие используют порой в своих сексуальных забавах садомазохисты, из каждого уха торчало по изрядному клоку ваты; он, как и его секретарша, пребывал в бессознательном состоянии, но был, вне всякого сомнения, жив. Кто-то благоразумно предложил дождаться полиции и медиков, чтобы, как он выразился, не исказить картину преступления. На самом же деле было понятно, что человеку просто не хочется пачкать руки и вообще встревать в историю из-за какого-то Трауба и его дуры секретарши.
Ничто так не способствует пробуждению в человеческой душе благородства и прочих высоких порывов, как высказанное кем-то другим в присутствии дам и коллег по работе малодушие. Раздался целый хор негодующих возгласов, после чего пострадавшего общими усилиями наконец-то извлекли из шкафа, уложили на пол и освободили от липкой ленты. Сделать это оказалось несложно, поскольку Трауб оставался без сознания и ничего не чувствовал.
Затем ему развязали ноги и вынули изо рта густо заслюнявленный кляп, а из ушей – вату. Освободить руки оказалось сложнее, поскольку они были скованы наручниками – опять же, не полицейскими, а такими, какие можно приобрести в секс-шопе, с мягкими прокладками внутри, предохраняющими запястья адептов нетрадиционного секса от возможных повреждений.
Кто-то предложил вызвать слесаря, но тут обнаружилось, что ключ от наручников прикреплен к галстуку герра Трауба обыкновенной канцелярской скрепкой. Тут как раз подоспел нашатырь и прибыли медики и полиция. Трауба погрузили на носилки и увезли, фройляйн Дитц привели в чувство; полиция опросила свидетелей, записала их показания и велела очистить помещение, после чего вплотную взялась за секретаршу.
Фройляйн Дитц знала немного, но все-таки больше, чем зеваки, вынувшие ее начальника из стенного шкафа. Она рассказала, что накануне вечером Трауб остался в конторе, чтобы дождаться клиента, фамилия которого, как ей казалось, была не то Шульц, не то Шмерц, не то и вовсе Хайдель. Сверившись с блокнотом герра Трауба, полиция выяснила, что клиента звали Пауль Шнайдер и что назначено ему было на шесть.
Затем секретарша поведала полицейским, как, явившись сегодня утром на работу, она обнаружила машину шефа на стоянке внизу, как вошла в незапертый офис и, наводя порядок на столе Трауба, нашла в мусорной корзине игрушечный пистолет, с виду точь-в-точь как настоящий. Он был немедленно извлечен из корзины, подвергнут тщательному осмотру, признан действительно игрушечным, отнесен к разряду улик и упакован в полиэтилен для последующего дактилоскопического исследования.
Каким именно образом фройляйн Дитц наткнулась на своего шефа в стенном шкафу, уже не представляло интереса. Секретаршу поблагодарили за помощь следствию, посоветовали закрыть контору и отправляться домой, после чего полиция отбыла – частично в участок, частично в больницу, откуда уже сообщили, что пострадавший пришел в себя и готов дать показания.
Герр Трауб лежал под капельницей и был бледен нездоровой бледностью, однако ночное приключение, по-видимому, не нанесло серьезного вреда его здоровью. Едва завидев в дверях человека в полицейском мундире, он, не дожидаясь расспросов, принялся с жаром рассказывать о том ужасе, который пережил.
Рассказ его был недолгим. Около шести, немного раньше назначенного для встречи с Паулем Шнайдером времени, в его приемную кто-то вошел. Полагая, что это явился клиент, герр Трауб пригласил посетителя пройти в кабинет. Увидев на пороге человека с резиновой маской вампира вместо лица, он натурально остолбенел и поинтересовался у того, кого считал Шнайдером, что должен означать весь этот маскарад. Вместо ответа посетитель посоветовал ему вести себя благоразумно, подкрепив свои слова недвусмысленной демонстрацией огромного черного пистолета – как показалось герру Траубу, армейского «кольта» сорок пятого калибра.
Сообщение о том, что его сковали наручниками и засунули в шкаф под угрозой применения детской игрушки китайского производства, герр Трауб воспринял довольно спокойно. У него не было ни времени, ни желания проверять, настоящий пистолет в руках у посетителя или игрушечный, заявил он. А потом добавил, что полиции следовало бы запретить продажу подобных, с позволения сказать, игрушек под угрозой пожизненного тюремного заключения.
Словом, не подозревая, что его пугают пластмассовой подделкой, герр Трауб вел себя разумно и позволил неизвестному лицу в маске вампира – предположительно своему несостоявшемуся клиенту Паулю Шнайдеру – сковать себе за спиной руки, заклеить глаза, заткнуть уши и рот, что превратило его в некий вариант буддийской скульптурной композиции из трех обезьяньих фигурок, называемых «ничего не вижу», «ничего не слышу» и «ничего не скажу». После этого на голову ему нахлобучили какой-то воняющий резиной мешок – ту самую маску вампира, засунули в шкаф, связали ноги и заперли на ключ.
Что происходило в его офисе дальше, Трауб понятия не имел. В шкафу было душно, маска воняла резиной, тело затекло. Он неоднократно пытался позвать на помощь, мыча сквозь кляп и барабаня связанными ногами в стенку шкафа, но никто не услышал. Окончательно обессилев, он лишился сознания и пришел в себя только здесь, на больничной койке.
В принципе, теперь картина преступления была ясна, и единственным подозреваемым полиция считала Пауля Шнайдера. Именно для встречи с ним Трауб задержался у себя в конторе позже обычного; кроме того, если бы преступником был не Шнайдер, то, явившись в назначенное время, герр Пауль наверняка застал бы злоумышленника в конторе и спугнул его или, по крайней мере, сообщил в полицию. Но ни того, ни другого не произошло, и это давало основания подозревать в нападении на торговца недвижимостью именно его.
Правда, было решительно непонятно, зачем Шнайдеру все это понадобилось. По словам секретарши, из офиса ничего не пропало – по крайней мере, ничего, что представляло бы собой хоть какую-то ценность в глазах грабителя. Трауб утверждал, что никаких ценных документов или, боже сохрани, наличных денег у него в конторе также не было. Как ни старался, он не смог припомнить имени хотя бы одного человека, которого мог бы назвать своим врагом, – за исключением, разумеется, собственной секретарши. Преступление, казалось, не имело мотива; можно было предположить розыгрыш, но даже для самой злой шутки все это выглядело чересчур жестоко.
Кое-кто из полицейских заподозрил, что Эрнст Трауб сказал далеко не все, что знал. С этим можно было соглашаться или спорить, но одно было ясно всем: в первую очередь необходимо разыскать и допросить главного подозреваемого, Пауля Шнайдера.
Домашний адрес установили по номеру телефона, который имелся в конторе Трауба, и на квартиру герра Пауля незамедлительно выехал наряд полиции.
Как ни торопились полицейские, они, увы, приехали слишком поздно. Пауль Шнайдер находился у себя дома, но дать показания по поводу совершенного минувшим вечером нападения на контору торговца недвижимостью уже не мог – ему мешала засевшая в голове пуля. Квартира была перевернута вверх дном, и это при том, что никто из соседей не слышал шума. Лишь престарелая фрау Мюллер, ближайшая соседка Шнайдера, сообщила, дыша на полицейских парами неусвоенного алкоголя, что в одиннадцатом часу вечера слышала какой-то грохот у него на кухне, который прекратился после того, как она постучала в стену, и больше не возобновлялся.
В последнем можно было усомниться, поскольку старуха вечером почти наверняка была пьяна и, приняв на ночь добавочную дозу, могла благополучно проспать извержение вулкана. Однако остальные соседи тоже ничего не слышали, даже выстрела, которым был убит Шнайдер.
Судя по беспорядку в квартире, убийцы что-то искали – возможно, деньги на приобретение дома. Но свои сбережения убитый хранил в банке. Все прямо указывало на безработных иммигрантов из стран «третьего мира», которые, по всей видимости, рассчитывали на легкую добычу, а ушли с пустыми руками. Свою злость неудачливые грабители выместили на ни в чем не повинном компьютере Шнайдера, разобрав машину буквально на куски и сломав в ней все, что было можно.
* * *
Пауль Шнайдер сам накликал беду, попытавшись решить свои проблемы самым глупым способом из всех, какие можно было изобрести в сложившейся ситуации. Получив распоряжение ждать инструкций, он действительно стал их ждать.
И, разумеется, дождался.
Это произошло гораздо раньше, чем можно было ожидать. В начале третьего ночи, когда Пауль, вопреки своему намерению не спать до утра, уже начал клевать носом, раздался звонок в дверь.
Вздрогнув, он очнулся, гадая, слышал ли на самом деле только что раздавшийся звонок или ему почудилось. На экране телевизора двое атлетически сложенных мужчин совокуплялись с блондинкой в одном чулке и остроносых туфлях на высокой шпильке. Блондинка сладострастно стонала. Пауль зевнул.
Потом он посмотрел на часы. Никаких гостей он не ждал, тем более в третьем часу пополуночи, да никто и не мог бы позвонить ему прямо в квартиру, не вызвав предварительно по вмонтированному в дверь подъезда переговорному устройству. Оставалось предположить одно из двух: либо звонок ему действительно приснился, либо у соседки опять что-нибудь стряслось – кошка под ванной застряла или испортился смывной бачок унитаза. Фрау Мюллер была дамой старой закваски и полагала, что мужчина должен уметь делать своими руками буквально все на свете, а главное, получать от этого удовольствие. Сама она, надо отдать ей должное, не только самостоятельно выполняла всю женскую работу по дому, но и не брезговала таким архаичным занятием, как штопка. Однажды в знак благодарности за какую-то мелкую услугу она заштопала Паулю рубашку, да так ловко, что штопку можно было разглядеть, лишь если знать, что она есть.
Еще фрау Мюллер была большой любительницей пропустить рюмку-другую мятного ликера. Эта ее слабость, хоть и была весьма предосудительной, почему-то вызывала у Пауля непонятную симпатию с оттенком снисходительности. Чудаческая приверженность к рукоделию и любовь к спиртному в глазах Шнайдера придавали соседке человечность, которой так не хватало большинству его деловитых, подтянутых, безупречно корректных знакомых. С такой же теплотой Пауль относился и к своему приятелю Алексу Циммеру, которого все вокруг считали конченым человеком, а Шнайдер искренне любил – любил именно за то, что все остальные столь же искренне в нем осуждали.
Словом, если бы дело происходило не в третьем часу ночи, можно было не сомневаться, что в дверь позвонила именно фрау Мюллер. Но, поскольку в такое время старуха обычно спала мертвым сном, вряд ли это была она. Разве что у нее стряслось что-то по-настоящему серьезное…
«Ерунда, – подумал Пауль, задумчиво разглядывая стоящее у правого локтя полное окурков чайное блюдце. – Старая карга спит как убитая, и я тоже задремал, и этот дурацкий звонок мне просто приснился…»
В дверь снова позвонили – длинно, настойчиво. Удивленно хмыкнув, Шнайдер вопросительно покосился на экран телевизора, будто ожидал от участников группового спаривания совета. Троице на экране было не до него. Блондинка, оседлав лежащего на спине атлета, во весь опор скакала на нем к какой-то одной ей известной цели; второй атлет, не принимающий участия в скачке, в картинной позе стоял поодаль, потягивая красное вино из бокала размером с небольшой аквариум и рассеянно играя устало повисшей штуковиной, формой и размером напоминавшей очень крупную сардельку.
В дверь продолжали звонить.
Шнайдер выкарабкался из кресла и, шаркая домашними тапочками, зевая во весь рот, поплелся в прихожую, перебирая в уме возможные причины, по которым фрау Мюллер могла побеспокоить его в столь неурочное время. У него за спиной протяжно и хрипло закричала блондинка. Она кричала так, словно ее сажали на кол; впрочем, в некотором роде так оно и было.
Уже в прихожей ему подумалось, что это может быть вовсе не фрау Мюллер, и его обдало нехорошим холодком. Но на двери подъезда стоял прочный, надежный электрический замок, а людей, способных открыть любую дверь ногтем, Пауль видел только в кино, так что…
Он все-таки заглянул в дверной глазок и тут же испуганно отпрянул: вместо седых кудряшек и пестрого застиранного халата почтенной фрау, из-под которого, принимая во внимание время суток, должны были торчать кружева и оборки ночной рубашки, Пауль увидел незнакомого мужчину примерно своего возраста, с гладко зачесанными назад иссиня-черными волосами и оливково-смуглой кожей, которую оттенял видневшийся в вырезе куртки воротник белоснежной рубашки.
В дверь снова позвонили.
– Кто там? – осторожно спросил Шнайдер.
– Вы меня не знаете, – ответил из-за двери приглушенный голос с едва уловимым, тягучим, как патока, восточным акцентом. – Я по интересующему вас делу.
– По какому еще делу? – трусливо спросил Шнайдер. – Я никого не жду! Какие могут быть дела в третьем часу ночи?
– Не валяйте дурака, Шнайдер, – сказали из-за двери. – Вы же сами просили о помощи! Откройте дверь! Вы что, хотите, чтобы меня здесь увидели?
Пауль уже и сам не знал, хочет он этого или нет. Ему впервые пришло в голову, что довести затеянный им шантаж до благополучного завершения может оказаться не так просто, как ему представлялось вначале. О чем он вообще думал, когда выходил на связь с террористами? Воистину, виски – плохой советчик…
Но если не открыть, четыре миллиона и сладкая жизнь в стране, не выдающей преступников, навсегда останутся просто нереализованной возможностью, шансом, от которого он отказался из-за обыкновенной трусости и нежелания рисковать. Четыре миллиона пропадут, а опасность все равно останется, и от нее не спрячешься за запертой дверью квартиры…
Замок трижды щелкнул, дверь распахнулась, и стоявший на лестничной площадке человек боком проскользнул в прихожую. Он был со Шнайдером примерно одного роста, одет с иголочки, как настоящий австриец, и благоухал хорошим, дорогим одеколоном. Смуглая кожа, нос с характерной горбинкой, густая смоляная шевелюра и темные, как спелые маслины, глаза выдавали его восточное происхождение. Но походил он при этом не на террориста, а на арабского шейха, путешествующего инкогнито, и это немного успокоило Шнайдера, который представлял себе профессионального убийцу немного иначе.
Ни разу не оглянувшись, как будто Пауль был просто швейцаром, на которого не стоит обращать внимание, не раздеваясь и даже не сняв перчаток, ночной гость прошел в гостиную. На светлом ламинированном полу осталась цепочка влажных следов; некоторое время Пауль стоял, глядя то на эти следы, то на дверь гостиной, где скрылся незнакомец, а потом запер входную дверь и прошел в комнату.
Гость уже сидел в кресле, из которого минуту назад поднялся Шнайдер, и с явным неодобрением смотрел на экран телевизора, откуда по-прежнему неслись сладострастные стоны. Испытывая неловкость, как будто его поймали за каким-то нехорошим занятием, Шнайдер выключил телевизор и присел на краешек своего любимого надувного кресла.
– Хотите кофе? – спросил он, чтобы хоть как-то начать разговор. – Или, может быть, виски?
Гость взглянул на него исподлобья – так, как смотрят на человека, нежданно-негаданно изрыгнувшего несусветную глупость, – и вернулся к внимательному изучению ногтей своей правой руки, которые разглядывал до того, как Пауль задал свой вопрос. Перчатки лежали у него на колене, и это еще больше успокоило Шнайдера: надетые в теплом помещении перчатки ассоциировались у него с нежеланием оставлять отпечатки пальцев.
– Прежде всего, – негромко заговорил гость, продолжая разглядывать ногти, – я хотел бы узнать, насколько реальна угроза, о которой вы писали. Расскажите подробно, что с вами стряслось.
– Не думаю, что у нас есть время… – начал Пауль, но гость довольно бесцеремонно его перебил.
– А я думаю, – сказал он, – что никто на всем свете не согласится заплатить четыре миллиона евро просто так, ни с того ни с сего. Прежде чем расстаться с такой суммой, мы должны убедиться, что ситуация действительно настолько серьезна, как вы утверждаете. Мы деловые люди, герр Шнайдер, не пытайтесь нас надуть!
– Надуть?! – на время забыв о своих опасениях, возмутился Пауль. – Вы полагаете, что я пытаюсь вас надуть? Ну так слушайте!
Собравшись с мыслями, он подробно и обстоятельно пересказал незнакомцу все, что произошло с ним накануне вечером. Оказалось, что, пока он дремал в кресле перед телевизором, его память не спала – она трудилась, восстанавливая события из обрывков и раскладывая их по полочкам в строгой хронологической последовательности. Пауль даже не подозревал об этой кропотливой деятельности и был очень удивлен, обнаружив, что помнит беседу с человеком в темных очках до мельчайших подробностей.
Рассказ получился коротким, но исчерпывающим. Дослушав до конца, гость задумчиво кивнул головой.
– Значит, – сказал он, – они уже в течение некоторого времени прослушивают ваши телефонные переговоры.
– Что?! – изумился Шнайдер.
– А как тогда, по-вашему, этот человек узнал, что вы будете у Трауба в шесть часов вечера?
– Да, действительно, я об этом думал, но, признаться, не догадался…
– Я вижу, что не догадались, – пренебрежительно согласился гость. – Если бы вам пришло в голову, что кто-то подключился к вашей телефонной линии, вы бы, наверное, подумали и о том, что содержимое вашего компьютера также могло контролироваться. То, что вы воспользовались электронной почтой, – ваша оплошность, герр Шнайдер.
– Но…
– Понимаю. Откуда вам было знать? Это не ваша игра, вас никто не ознакомил с ее правилами, да вы и сами, как я понял, не хотите с ними знакомиться. Кроме того, было бы хуже, если бы вы, не предупредив нас, продолжали работать под контролем спецслужб…
– Вы совершенно напрасно разговариваете со мной как со своим сообщником, – преодолев робость, сухо заметил Пауль. – Впредь я не желаю иметь с вами и вашей организацией ничего общего. Меня не интересует, чем вы занимаетесь. Мне нужны мои деньги и содействие в пересечении границы Евросоюза. После этого можете забыть обо мне, а я забуду о вас.
– Вы правы, – неожиданно легко согласился гость. – Вы человек иной веры, которому чужды цели нашей борьбы, вы не желаете предавать свой народ… продолжать предавать свой народ, так будет вернее. Но есть еще одно дело, герр Пауль, которое нам с вами необходимо закончить, прежде чем мы расстанемся навсегда.
– Какое же? – рассеянно спросил Шнайдер, который уже мысленно рисовал себе перспективы новой, свободной от каких бы то ни было обязательств, богатой и беспечной жизни.
– Ваш компьютер. Я полагаю, до сих пор в него все-таки никто не проник, иначе вместо вас меня бы здесь встретила полицейская засада. Но после вашего исчезновения его содержимое наверняка будет очень внимательно изучено, а нам бы очень не хотелось, чтобы какие-нибудь случайно сохранившиеся на жестком диске данные помогли полиции выйти на след. Все электронные носители информации, все записи – все должно быть уничтожено прямо сейчас. Как только вы покончите с этим делом, мы покинем этот дом. Машина ждет внизу, билеты и новый паспорт вам передадут в аэропорту… Так что приступайте, герр Шнайдер, нам нужно уехать до наступления утра.
Пауль посмотрел на компьютер, который все еще тихо жужжал в своем углу. Он был куплен совсем недавно, и превращать его в груду мертвого железа, как того требовал гость, было невыносимо жалко. Но, с другой стороны, не с собой же его брать!
– Вы правы, – согласился он. – Начиная новую жизнь, незачем цепляться за старый хлам.
– О да, – сказал гость. – Вы себе даже не представляете, какая чудесная жизнь вас ждет. Место, которое мы для вас выбрали, – это просто… ну просто рай!
– Что же это за место? – поинтересовался Пауль, который, вооружившись отверткой, уже снимал боковую стенку системного блока.
– К чему забегать вперед? – ответил гость. – Всему свое время, герр Шнайдер. Имейте терпение. Пусть это будет для вас сюрпризом.
Работа не заняла много времени. Через каких-нибудь двадцать минут компьютер превратился в кучу расплющенных, раздавленных, ощетинившихся пучками цветных проводов частей. Среди них поблескивали сломанные пополам компакт-диски, виднелись разноцветные пластиковые прямоугольники надломленных дискет. Пауль работал на совесть: ему не хотелось, чтобы полиция, обнаружив на каком-нибудь из находившихся в квартире цифровых носителей невзначай пропущенное упоминание о его связи с террористами, принялась бы искать его по всему свету.
– Вот и все, – сказал Пауль, с треском переломив пополам последнюю дискету и небрежно уронив обломки на замусоренный пол. – Я, пожалуй, соберу вещи.
– Все необходимое вы можете купить в аэропорту, – заверил его гость. – И потом, вы кое-что упустили из виду.
– Вот как? Что же?
– Существует еще один носитель, на котором хранится информация о нас, – заявил гость. – Как ни жаль, его тоже придется уничтожить.
Шнайдер оглядел разгром на рабочем столе и растерянно развел руками.
– Не понимаю, что вы имеете в виду, – сказал он.
Вместо ответа гость медленно поднял левую руку, легонько постучал себя пальцем по лбу, а затем указал этим пальцем на лоб Пауля.
– Как? – растерялся тот. – Надеюсь, вы шутите?
– Ах, герр Шнайдер, – доверительно произнес гость, вынимая из-под полы пистолет с глушителем, – поверьте, мне не до шуток!
Прозвучал негромкий, как хлопок в ладоши, выстрел. Калибр пули был невелик, но она ударила несчастного в лоб, как огромный кулак, швырнув его спиной на диван, не раз служивший постелью его беспутному приятелю Алексу Циммеру. Когда Шнайдер медленно сполз со спинки дивана на сиденье и мягко завалился на бок, он был уже мертв, как клюка фрау Мюллер. Зиявшее посередине лба пулевое отверстие яснее любых слов говорило о том, что последний в этом доме носитель информации, на котором могли быть записаны сведения о предосудительной связи с террористами, разрушен окончательно и бесповоротно.
Грешная душа Пауля Шнайдера отправилась проверить, пускают ли пособников исламских террористов в рай, обещанный ему ночным гостем.
Глава 6
Прежде чем запустить двигатель арендованного «сааба», Глеб Сиверов немного поколебался. Человек, поздно ночью явившийся навестить Пауля Шнайдера, не был похож на бандита, уличного подонка, которого ожидал увидеть Глеб; нет, этот тип выглядел как настоящий профессионал, и попытка за ним проследить могла привести к непредсказуемым последствиям.
Конечно, Глебу удалось дважды сфотографировать ночного гостя – сначала в профиль, когда тот возился у двери подъезда, выводя из строя современный электронный замок, а затем на выходе, анфас, в тот самый момент, когда фонарь над подъездом ярко осветил его смуглое, с тонкими восточными чертами лицо. Длиннофокусный объектив и ночная оптика почти на сто процентов гарантировали вполне приличное качество снимков, но это ровным счетом ничего не означало: мало ли на Востоке арабов? Да и мало ли их в старушке Европе? Фотография – это всего лишь картинка. Ее не расспросишь, ни в чем не уличишь.
Колебался Глеб недолго. Проверять, как там герр Шнайдер, вряд ли стоило: этот глупец наверняка уже ни в чем не нуждался. Четыре миллиона ему подавай! Как же, держи карман шире… Не на тех нарвался, приятель! Денег они, конечно, не считают, но лишь тогда, когда речь идет о закупке оружия и подготовке новых бандитов. А шлепнуть такого, как ты, им сам Аллах велел. То есть это они так думают, что велел, но это уже их с Аллахом дело – настанет время, и всем воздастся по делам их, кому при жизни, а кому и после нее…
Поэтому, когда черный «БМВ», на котором приехал араб, скрылся за углом, Глеб запустил двигатель и мягко тронул «сааб» с места. Повернув направо, он увидел впереди машину араба и немного прибавил газу, чтобы не потерять ее. Он даже не надеялся, что этот киллер – с виду настоящий принц крови – приведет его к пресловутому источнику финансирования террористов, о котором говорил Федор Филиппович. Это был обыкновенный исполнитель, который скорее всего ехал к себе домой после удачно проведенного дела, но другой зацепки Глеб просто не имел. Все, что он мог сейчас, это повиснуть у араба на хвосте и посмотреть, куда приведет этот след.
Ярко освещенные центральные улицы были пустынны и чисты, лишь у немногочисленных ночных кабаков толпились какие-то люди – в основном молодежь. Мимоходом Глеб подумал, что лет через десять большинство этих ярко освещенных ночных шалманов либо закроется вовсе из-за отсутствия публики, либо превратится в места отдыха мусульманской молодежи – турок, арабов, каких-нибудь албанцев – словом, детей иммигрантов. Он торчал здесь уже без малого неделю и если и встречал на улице детей, то это непременно оказывались черноглазые, смуглые, очень симпатичные крепыши с ярко выраженной восточной наружностью. Их укутанные платками матери шли рядом, опустив глаза, лишь изредка бросая по сторонам осторожные взгляды; их горластые или, напротив, молчаливые, но одинаково смуглые и небритые папаши проводили, казалось, круглые сутки за столиками кафе, где оседала львиная доля их социальных пособий.
Вспомнив все это и еще многое другое, Глеб подумал: «Что, черт подери, я делаю? Это же бесполезно, мы же пытаемся переломить ход истории, которая давно вынесла нам приговор! Еще какая-нибудь сотня лет, и людей, относящихся к так называемой белой расе, на земле не останется. Христианство исчезнет и будет забыто, половина земного шара станет молиться Аллаху, а вторая – Будде… Предотвратить это может только какой-нибудь глобальный катаклизм, но уж никак не мы с Федором Филипповичем. Ну найду я ему этот центр финансирования, ну и что? Один прихлопнем, а завтра на его месте появятся три новых, вот и весь эффект от нашей службы, которая и опасна, и трудна…»
Усилием воли Глеб отогнал ненужные мысли – он был на работе, и эмоции тут ни к чему. Тот факт, что на смену одному подонку всегда приходят пятеро, еще не означает, что зло должно оставаться безнаказанным.
Когда расстояние между ним и черным «БМВ» сократилось, Глеб рассмотрел номера. Если он хоть что-то понимал в здешней системе регистрации автомобильного транспорта, эти номера были выданы в Зальцбурге. Это, увы, ничего не означало: машина могла находиться в угоне, могла быть только зарегистрирована в Зальцбурге, в то время как ее хозяин постоянно проживал в каком-то другом месте… В конце концов, номера могли оказаться просто фальшивыми, но Глеб машинально запомнил непривычное сочетание цифр и латинских букв.
Над головой проплыл ярко освещенный щит дорожного указателя, извещавший о том, что они движутся в направлении Зальцбурга. «БМВ» вдруг начал плавно ускоряться – водителю, похоже, наскучило соблюдать правила движения, и он решил прокатиться с ветерком. Глеб недовольно поморщился: старенький «сааб» пребывал в неплохом техническом состоянии, но где ему было угнаться за гордостью немецкого автомобилестроения!
