– Твое настоящее имя Чарльз? – удивился Джош.
– Это была шутка, – ответила Чарли, расстроенная необходимостью это объяснять. Барбара Стэнвик никогда ничего не объясняла. – На самом деле меня зовут просто Чарли, и это не сокращение. Назвали так в честь персонажа из фильма.
– Юноши?
– Девушки. Которую, кстати, назвали в честь ее дяди.
– Что за фильм?
– «Тень сомнения».
– Никогда не слышал.
– Альфред Хичкок, – объяснила Чарли. – Снят в сорок третьем году. В главных ролях Джозеф Коттен и Тереза Райт.
– Хороший фильм? – поинтересовался Джош.
– Очень хороший. К счастью для меня. Кому захочется, чтобы его назвали в честь персонажа из дерьмового фильма, верно?
Джош приподнял бровь и стал смотреть на нее, то ли впечатленный, то ли удивленный ее темпераментом. Эта вздернутая бровь красноречиво свидетельствовала о том, что Чарли слишком много болтает. Впрочем, такое случалось только в том случае, если речь шла о кино. Она могла молчать часами, но если кто-то упоминал знакомое название, слова начинали литься рекой. Мэдди как-то сказала ей, что фильмы – это ее версия коктейлей.
«Они действительно расслабляют тебя», – заметила тогда подруга. Чарли совершенно не возражала против этого, и именно поэтому вопрос о любимом фильме был единственным ледоколом в ее арсенале. Это мгновенно давало понять, сколько времени и энергии она должна потратить на человека. Если кто-то упоминал Хичкока, Форда, Альтмана или даже Ардженто, с ним, вероятно, стоило пообщаться. С другой стороны, если кто-то расхваливал «Звуки музыки»[10 - Фильм-мюзикл, снятый в 1965 году Робертом Уайзом.], Чарли знает, что лучше всего ретироваться.
Но Джош, похоже, не возражал против ее болтливости. Слегка кивнув в знак согласия, он сказал:
– Мне бы точно не хотелось. Это все равно что быть названным в честь серийного убийцы или что-то в этом роде.
– Я тебе коротко расскажу сюжет, – предложила Чарли. – Героиня – девушка по имени Чарли.
– Которую назвали в честь ее дяди, а тебя – в ее честь.
– Правильно. Она боготворит дядю Чарли, вот почему она так счастлива, когда он приезжает на несколько недель навестить ее. Но дядя Чарли ведет себя подозрительно, и – слово за слово – Чарли начинает подозревать, что ее дядя в действительности серийный убийца.
– И он на самом деле убийца?
– Да. Иначе это был бы не очень хороший фильм.
– И кого он убивает? – спросил Джош.
– Богатых вдов определенного возраста.
– Похоже, он – плохой чувак.
– Так и есть.
– Ему сойдет это с рук?
– Нет. Чарли его остановит.
– Так я и думал, – заверил Джош. – Судя по тому, как ты о ней рассказываешь, я догадался, что она отважная.
Чарли почувствовала легкий толчок от этого слова, в основном потому, что не была уверена, что когда-либо слышала, чтобы кто-то говорил в ее адрес подобное. Скорее она думала, что никто и никогда раньше не использовал подобный термин для ее описания. В течение всей жизни ее называли по-разному. Странной? Да. Стеснительной? Да. Сдержанной? Это правда. Но отважной – ни разу. И зная, что сейчас она ужасно трусит, Чарли чувствовала себя необъяснимо виноватой за то, что не оправдала репутацию, созданную ее тезкой.
– Это твое увлечение? – поинтересовался Джош. – Я про кино.
– Больше, чем просто увлечение, – не согласилась Чарли. – Фильмы – это моя жизнь. И моя специальность – теория кино.
– Учишься, как делать фильмы?
– Как изучать. Узнавать, как они живут. Понимать, что работает, а что нет. Ценить их.
Все это она говорила и раньше, в разное время. В первый год обучения – Мэдди, когда они оказались вместе в одной комнате общежития. Потом Робби – в тот вечер, когда они встретились в библиотеке. Да и вообще всем, кто готов на самом деле ее слушать. Чарли, по сути, была проповедником, несущим Евангелие от Кино.
– А почему фильмы? – спросил Джош.
– Потому что они способны представлять наш мир и улучшать его, – ответила Чарли. – Фильмы в этом смысле волшебны. Все преувеличено. Цвета ярче. Тени приглушеннее. Действия более жестокие, а любовные связи более страстные. Люди внезапно разражаются песнями. Ну или по крайней мере делали так раньше. Эмоции – любовь, ненависть, страх, смех – все гораздо сильнее. А люди! Все эти прекрасные лица крупным планом! Так красиво, что трудно отвести взгляд.
Она сделала паузу, понимая, что увлеклась. Но оставалась еще одна вещь, которую она хотела сказать. Ей нужно было сделать это обязательно.
– Кино – это как жизнь, – наконец произнесла она. – Только лучше.
Она намеренно опускала еще одну истину, которая заключалась в том, что в кино можно потерять себя.
Чарли узнала об этом в день гибели родителей, когда бабушка Норма приехала, чтобы остаться навсегда.
Авария произошла в субботу утром, в середине июля. Родители уехали пораньше, чтобы отправиться в сад с лужайками, расположенный через два города. Они еще достаточно долго будили ее, чтобы сказать, что вернутся к десяти.
Чарли в ту пору не придала особого значения, когда минуло десять, а они все еще не появились. Не волновалась она, даже когда дедушкины часы в гостиной пробили одиннадцать. А через пятнадцать минут в дверях появился полицейский. Помощник шерифа Андерсон. Отец ее подруги Кэти. Однажды, в десятилетнем возрасте, она ночевала у Кэти, и на следующее утро мистер Андерсон испек им блины. Это было первое, что вспомнила Чарли, когда увидела его на пороге: как мистер Андерсон стоял у плиты с лопаточкой в руке и переворачивал блины диаметром с обеденную тарелку.
Потом она увидела в его руках шляпу. Заметила и серый оттенок его лица. И неуверенное топтание на придверном коврике. Тогда Чарли поняла, что произошло нечто ужасное.
Помощник шерифа Андерсон откашлялся и сказал:
– Боюсь, у меня плохие новости, Чарли.
Остальное она едва слышала, фиксировала только самые важные фрагменты. Несчастный случай. Шоссе. Погибли мгновенно.
К этому времени появилась миссис Андерсон, без сомнения приведенная в качестве поддержки. Она обняла Чарли и сказала:
– Есть кто-нибудь, кому мы можем позвонить, дорогая? Родственники?
Девочка всхлипнула, сказала, что есть бабушка Норма, а потом разрыдалась и не прекращала плакать еще несколько часов, пока та не приехала.
Норма была актрисой. Или пыталась ею стать. Как только ей исполнилось восемнадцать, она проделала стандартный путь до Голливуда на автобусе, как миллион других девушек из маленьких городков, которым сказали, что они хорошенькие или талантливые. У бабушки было и то, и другое. Чарли видела фотографии красивой брюнетки с фигурой Риты Хейворт и не раз заставала Норму поющей на кухне, когда та думала, что ее никто не слышит.
Чего не хватало юной Норме Харрисон, так это удачи. После года работы гардеробщицей и бесконечных прослушиваний, не продвинувшись ни на миллиметр к сцене мечты, она запрыгнула обратно в автобус и вернулась в Огайо немного более закаленной и очень униженной.
Но это не повлияло на ее любовь к кино. Или к картинам, как она до сих пор их называла, как будто была ходячим говорящим заголовком Variety[11 - Ведущий американский еженедельник, освещающий события в мире шоу-бизнеса.].
– Давай посмотрим картину, – предложила она Чарли в ту первую тяжелую ночь, когда они обе были слишком подавлены горем, чтобы что-то делать, и, совершенно шокированные, просто сидели молча.
Чарли совсем этого не хотелось. В то время она еще не была большой поклонницей кино, несмотря на то что всегда знала, откуда взялось ее имя. То было дело рук бабушки Нормы. Она питала слабость к Хичкоку и привила эту любовь матери Чарли.
– Тебе станет легче, – продолжила бабушка. – Поверь мне.
Чарли уступила и присоединилась к ней; лежа на диване, они смотрели старые фильмы всю ночь, до рассвета. Персонажи разговаривали грубо, курили и пили виски стакан за стаканом. Даже женщины. Убийства, обманы и взгляды украдкой, полные вожделения настолько, что щеки Чарли заливались краской.
Еще лучше были беглые комментарии бабушки, благодаря которым Чарли мельком увидела ее голливудские дни.
– Хороший парень, – сказала она об одном актере. – Но слишком много пьет.
– Однажды ходила с ним на свидание, – поведала она о другом. – Как по мне – уж слишком распускает руки.
Когда утреннее солнце следующего дня начало просачиваться сквозь жалюзи в гостиной, Чарли поняла, что бабуля была права. Ей действительно стало легче. Все эти бурлящие эмоции – боль, ярость, печаль, такая густая и вязкая, что она думала, будто утонет в ней, как в зыбучих песках, – на некоторое время оставили ее.
Также они смотрели фильмы до рассвета всю следующую ночь.
И следующую ночь.
И еще одну после той.
Когда Чарли осознала, что они используют кинематографическую фантазию, чтобы убежать от своей ужасной реальности, было уже слишком поздно. Она попалась на крючок.
В тот день, когда хоронили ее родителей, все казалось невероятнее, чем в жизни. Закрытые гробы бок о бок стояли в церкви в огромном пятне солнечного света, окрашенного витражами. Цветы в вазах позади взрывались яркой радугой, отлично контрастируя с одетыми в черное скорбящими, которые обмахивались из-за июльской жары веерами. Когда они собрались у могилы, небо буквально поражало своей пронзительной голубизной. Дул легкий ветерок, с которым доносились звуки евангельского хора. Внешне все было очень красиво, степенно и благочинно. Чарли испытывала огромнейшую печаль и в то же время какое-то внутреннее спокойствие. Она знала, что как бы тяжело ей ни было, она справится с этим.
После похорон она спросила бабушку Норму, знает ли она название гимна, который пел хор, когда гробы ее родителей опускали в землю.
– Что за гимн? – удивилась та. – И что за хор?
В тот момент Чарли поняла, что реальные похороны ее родителей сильно отличались от тех, что сложились в ее восприятии. Тогда же она поняла, что ее мозг все приукрасил, превратив в мысленный фильм. Изображения на пленке крутились на катушках, рассказывая чью-то печальную историю, чужую историю, и поэтому она смогла это вынести.
– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы снимать фильмы? – поинтересовался Джош, возвратив ее к настоящему моменту. – Коли ты их так любишь.
– Почти нет.
Чарли рассмотрела это вариант лишь мельком, когда пыталась решить, куда ей следует поступить. Она подозревала, что гораздо больше удовольствия есть в созидании, а не разборе на составляющие. И вместе с тем боялась, что знание тонкостей производства фильмов разрушит магию, возникающую при их просмотре, а поскольку в ее жизни и так было мало этой самой магии, она не захотела рисковать.
И это стало особенно верно теперь, когда Мэдди ушла.
Ушла.
Такое ужасное слово. Настолько однозначное в своей окончательности, что Чарли всегда становилось грустно просто от мысли о нем.
Мэдди ушла. Чтобы никогда не вернуться.
И виновата в этом сама Чарли.
Ее внезапно охватила глубокая тоска, как это случалось много раз за последние два месяца. Вместе с этим возникло чувство вины, столь тяжелое, что Чарли ощутила себя буквально прикованной к пассажирскому сиденью. Обе эмоции переполнили ее, да так, что она едва слышала, как Джош сказал: «Почему нет? Похоже на милую работенку».
– Мало ли милых работенок, – возразила Чарли. – Это не значит, что они мне нужны.
Она посмотрела направо, изучила свое отражение в боковом зеркале за окном. Огни приборной панели освещали ее снизу, бросали прохладный свет на воротник пальто, подчеркивали удачное сочетание его цвета с оттенком ее губной помады. Не то чтобы она могла увидеть, что они одинаково красные, – ночь и лунный свет делали все вокруг монохромным. Не черно-белым. Ничего контрастного. Тысяча оттенков серого.
– Чарли?
Интерьер. «Гранд Ам» – ночь
Чарли шумно выдохнула, смотря на себя в боковое зеркало и понимая, что все вокруг цветное, потому что, конечно, так и должно быть. Это реальный мир. Но на краткий миг Чарли перестала в нем жить. Она была где-то в другом месте.
– Это что сейчас было? – спросил Джош. – Ты начала отвечать на мой вопрос, а потом просто замерла.
– Серьезно?
– Ну да. Ты просто отключилась.
– Извини. Иногда со мной такое случается.
Слишком смущенная, чтобы встретиться взглядом с Джошем, она смотрела прямо перед собой. Пока, по его выражению, она была в отключке, пошел снег. Посыпались крупные хлопья, которые, падая на землю, выглядели фальшивыми. У нее возникли ассоциации с мыльной пеной на съемках «Этой прекрасной жизни»[12 - Фильм снимали в июле и снег имитировали с помощью мыльной пены, смешанной с противопожарной.]. Даже несмотря на то, что снег не покрывал дорогу, его уже было достаточно, и он прилипал к ветровому стеклу. Джош включил «дворники», которые усердно смахивали его.
– И часто такое случается? – поинтересовался Джош.
– Время от времени. – Чарли сделала неловкую паузу. – Иногда я… хм… вижу вещи…
Джош оторвал взгляд от дороги и поднял его на свою спутницу. В его глазах было больше любопытства, чем удивления.
– Какого рода вещи?
– Фильмы, – последовала еще одна пауза. – В своем сознании.
Чарли не понимала, почему она разоткровенничалась. Если бы ее спросили, она списала бы это на их чуть не вынужденный временный контакт. Они – два человека, закрытые вместе в полутемной машине, избегающие смотреть друг другу в глаза и готовые провести следующие шесть часов в общем пространстве, а затем распрощаться и никогда больше не встречаться. Подобные ситуации располагают к общению. Они заставляют людей раскрывать то, что они, возможно, не рассказали бы своим самым близким друзьям. Чарли знала, что такое случается. Она видела это в кино.
Мэдди была первым человеком, которому Чарли поведала о фильмах в своей голове. Она призналась во всем на третьей неделе их первого курса, когда Мэдди поймала ее уплывающей куда-то на четыре минуты и двадцать шесть секунд. Она засекла время. После того как Чарли откровенно обо всем рассказала, Мэдди кивнула и произнесла:
– Это странно. Не буду врать. К счастью для тебя, я – фанат странных вещей.
– Это фильмы, которые ты смотрела раньше? – поинтересовался Джош.
– Новые. Те, что могу видеть только я.
– В смысле – ты грезишь наяву?
– Не совсем, – не согласилась Чарли, зная, что в мечтах мир становится туманным, расплываясь по краям. У нее все с точностью до наоборот. Все становится резче и отчетливей. Словно фильм, спроецированный на внутреннюю сторону ее век. – Это не «Тайная жизнь Уолтера Митти».
– Полагаю, это фильм?
