Страница 4 из 8
– Что же, Джованни, ты предлагаешь? Смотреть в рот иудею, арабу, греку? Язычникам, что были до христианства? – Лоренцо поискал взглядом вопрошающего из числа слушателей, но не нашел. Он повернулся к Пико, ожидая увидеть гнев на его лице, но тот спокойно воспринял вопрос, с уважением к собеседнику. Молодость философа нисколько не мешала его умению держаться на диспутах. Легкая улыбка играла на его губах, но отвечал он серьезно.
– Человек становится свободен только тогда, когда принимает суждения других, не отрицая их, а изучая. Полагаясь на свою волю и свой разум, он становится великим, когда обладает всем, что было сказано до него.
– Так кого же ты поддерживаешь? Согласен ли со мной, что в Платоне есть общие идеи с христианством? – нетерпеливо спросил Фичино.
Учитель спрашивал ученика? Лоренцо Альба с интересом наблюдал за беседой, несмотря на то, что понимал мало. Но манера держаться собеседников, внимание, с которым слушали их остальные, так что во время пауз становилось слышно, как потрескивает огонь, – все это завораживало его. Он знал, что находится сейчас в святая святых мысли и мудрости, его юношеское сердце наливалось счастьем и восхищением перед участниками. И да, теперь он видел, что Джованни Пико делла Мирандола отличался от всех мудростью более высокой. Все вокруг обсуждали одну-две идеи, настаивали на своем, словно собаки вырывали кость друг у друга. Он же пытался охватить все, в сияющем взгляде его читалось счастье от возможности это сделать.
– Я не хочу сражаться за право и господство одной идеи, одной школы, – он обвел собеседников сверкающим взглядом. – Подлинная цель философии не в сражении, а в мире.
– Эх, не зря мы тебя зовем князем Согласия[4], – рассмеялся Лоренцо Медичи. – Браво, Пико!
– Выпьем за Пико! – раздалось со всех сторон.
– Я хочу произнести слова, – повысив голос, угомонил возгласы Лоренцо Медичи, поднявшись с кресла, – которые наш князь Согласия сам написал, потому что они отражают сущность его и любого другого истинного философа.
Пико делла Мирандола с любопытством слушал Великолепного, на его губах играла легкая улыбка. Голос у хозяина Флоренции был не слишком приятен, но говорил он всегда так хорошо, что все прислушивались.
– «Творец сказал Адаму: ты сам определишь для себя свою природу, исходя из своей собственной свободной воли, во власть которой Я поместил тебя. Мы не сделали тебя исключительно земным или небесным, смертным или бессмертным для того, чтобы ты, будучи своим свободным творцом и создателем, придал себе ту форму, которую посчитаешь наилучшей». Так вот я считаю, что вы, мой любимый граф, выбрали себе участь быть бессмертным.
– Как и вы, Великолепный, – Пико поднял кубок.
– Меня будут помнить по моему рангу, а вас – по вашей мудрости.
– Каждый человек на протяжении своей жизни совершает подвиги: он делает выбор, кем ему быть. И способность стать кем он ни пожелает – вот высочайший дар, данный нам. Дело не в ранге, дело в подвигах, в выборе.
Так легко Пико перевел внимание на Лоренцо Медичи, и все присутствующие не могли не признать величие Великолепного. Столько удивительных вещей совершил он в процессе своего становления, борьбы за власть и покровительства искусствам, столько невероятных поступков, что каждый согласился с философом. И задумался о себе.
– Так что же является предназначением человека? – спросил Анджело Полициано. – Поиск истины, а не обладание ей? Конечна ли возможность познания?
– Она бесконечна, – Пико усмехнулся и оглядел всех присутствующих. – Знание – бесконечно. Человек также может достигнуть бесконечности, встать на одну ступень с бессмертием. Нам с вами предстоит еще увидеть много интересных открытий, как и поколениям после нас. Но познание дано лишь тем, кто стремится к нему. Без этого стремления человек становится животным и опускается на много ступеней ниже.
– А любовь, она делает человека низшим или высшим созданием?
Этот вопрос задал один из художников, совсем еще юноша, кажется, его звали Микеланджело.
– Любовь может быть разной, – Пико прошелся по залу в задумчивости. – Любовь к Богу, философии, истине, любовь к размышлениям и знаниям делает человека небесным созданием, любовь к деньгам и власти – низшим.
– А любовь к женщине? – настаивал вопрошающий.
– Я скажу об этом, когда узнаю лучше, – отшутился Пико. – Пусть в ваших сердцах, друзья мои, преобладает высшая любовь. Любовь к мудрости.
Он выпил из бокала, подошел к Лоренцо Альба, похлопал его по плечу в качестве приветствия и сел рядом с ним. Марсилио Фичино начал речь об астрологии.
– Верите ли вы в судьбу, Лоренцо? – тихонько спросил его Пико.
– В предопределение и рок? – переспросил Лоренцо.
Пико кивнул.
– Не знаю. Я не задумывался над этим. Мне проще полагать, что на все Божья воля, чем действовать, как вы говорите, думая, что я могу сам быть творцом своей судьбы.
– Не надо, Лоренцо, не верьте пассивно. Что движет вами каждый день?
– Любовь к женщинам, – усмехнулся Лоренцо, – жажда знаний, желание видеть свою семью счастливой и обеспеченной.
Пико улыбнулся. Он слушал Фичино, но время от времени бросал на Лоренцо взгляд, полный любопытства. Лоренцо заерзал на скамье, вспомнив о своей собственной шутке про любовь Пико к мужчинам.
– Женщины… Я слышал, вы имеете у них успех.
– Да, это несложно. Гораздо труднее добиться любви мудрости.
– Или красоты… Что для вас красота, Лоренцо?
– То, от чего замирает от счастья сердце. Гармония. Нечто, что заставляет думать о Боге.
– Хмммм… возможно…
– Вы так не думаете, граф?
– Я изучаю этот вопрос. Я ищу ответ на него. Красота может вызывать в человеке чувство божественного, как вы говорите. Но может пробуждать и низкие страсти: жажду обладания, полного подчинения, вычисления секрета красоты при помощи разрушения. Что если один и тот же объект открывает в нас обе стороны? И не понять, какая победит в итоге. Вы когда-нибудь испытывали такую черную страсть, что подобна помутнению разума? Мне было бы интересно изучить кого-нибудь с таким чувством.
– Увы, мой граф, я не испытывал его. Я счастлив, когда красота поворачивается ко мне лицом, но если же она отворачивается и уходит прочь… я просто ищу другую красоту. В этом мире столько прекрасного.
– Я вижу, вы говорите о женщинах, – засмеялся Пико делла Мирандола.
Лоренцо смутился.
– Я думал, вы тоже.
– Эта темная страсть возможна и в науке. Каббала, которая так увлекала меня всегда, вдруг показала свою темную сторону. И я не решаюсь изучить ее. Мною движет страсть подчинить ее своему разуму, но я не решаюсь.
Они говорили еще долго, Пико выступил еще раз, с толкованием создания мира в философском ключе. Потом были разговоры, обсуждения, споры, а затем и пир, который закончился глубоко ночью. Гости разошлись спать, все еще обсуждая поднятые темы. Лоренцо давно не испытывал такой эйфории от собраний. Его жажда знаний получила в этот вечер такую подпитку, что он захмелел от нее больше, чем от выпитого вина.
Пико распрощался с Лоренцо, поднялся к себе. Его душа разрывалась между благостным настроем от проведенной беседы с друзьями с легким опьянением от выпитого вина и темной, липкой, неудовлетворенной стороной своего существа, которое до сих пор пряталось в глубине души, а сейчас, в тишине и молчании, снова расправило свои щупальца. Он мучился от страсти. Разумом он понимал, что стремится к падению, стремится к животному своему низкому состоянию, против которого сражался всегда. Но притяжение к Джованне было слишком сильным.
Он схватил в гневе хрустальный кубок, грохнул им по столу, отколол осколок от основания и вонзил себе в палец. Но кратковременная физическая боль не спасла. Выступившая капля крови напомнила губы Джованны, их сочность, и он слизнул солоноватую каплю. Ему хотелось сесть на лошадь, помчаться во Флоренцию, залезть к ней в спальню, овладеть ею, убить любого, кто встал бы на пути.
Но он понимал, что это невозможно. Оставалось лишь поддаться черному желанию, откинуться на кровать и, глядя на бархатный потолок балдахина, рисовать и рисовать в воображении сцены, в которых Джованна, белая кожа на алом бархате покрывала, рыжие волосы, прикрывающие наготу, раздвигает перед ним ноги. Он застонал, судорожно схватившись за ткань покрывала. Еще три недели. Может, предложить брак завтра? Может, не ждать?
Он перевернулся на живот, сполз на колени перед кроватью и стал молиться. Он молился о том, чтобы мудрость не покидала его, чтобы жажда знаний не иссякала, чтобы ему отдали в жены Джованну Альба, и этот кошмар закончился.
«Сестрица, любимая моя, бесконечно, бескрайне мной обожаемая! Как же я скучаю по твоей улыбке! по твоим тяжелым косам, по смеху! Генуя еще не знает, каким сокровищем будет обладать. Все еще пахнут морем ее улицы и площади, все еще носятся толстые чайки, наглые и бесстрашные, над портом. Генуя спит и не знает, что скоро ты пройдешь по ее улочкам и вдохнешь соленый воздух. И за тобой потянется, как шлейф за королевой, аромат цветов Флоренции!
Я надеюсь, что совсем скоро! Послушай, сестренка, что я скажу тебе: не знаю никого, кто бы больше подходил тебе в мужья, чем Рауль Торнабуони! Он красив, умен, обаятелен, и в нем я вижу брата, так близок он мне стал всего за несколько дней. Я уверен, он не обидит тебя никогда, благородство кипит в его крови. В его взгляде я вижу мечтателя, который привык осуществлять свои проекты. Ты не представляешь, чего добился он в свои двадцать лет: под его руководством целый флот, семья Торнабуони ведет торговлю с дальними землями, полными странных верований и историй. Он показывал мне вещи, привезенные из разных странствий, рассказывал про культуры столь далекие, загадочные, что с трудом верится в их существование… его можно слушать бесконечно! Я жадно ловлю каждое его слово и мечтаю когда-нибудь также подняться на палубу корабля и отправиться в путешествие! Ты будешь смеяться: я рассказываю ему о тебе, а он не верит, что ты так хороша! Он говорит, что не может быть никого прекраснее меня, что превзойти это значило бы бросить вызов самому Богу. А когда я рассказал, что ты задира и училась вместе с нами военному делу, он и вовсе расхохотался. Он не верит, но, когда увидит тебя, поймет, что я не преувеличил ни разу. У него есть любовница, у кого из свободных и благородных нет? Но я уверен, он забудет о ней, увидев тебя. Внебрачных детей нет, он не беспечный гуляка, как наш Лоренцо, несмотря на его очарование и легкое отношение ко всему, что не имеет связи с морем.
Иногда он здесь, говорит со мной, смеется, а я чувствую, что его мысли на корабле, можешь ли поверить? Я говорю ему, что лучшей спутницы, чем ты, ему не найти. Ты умна, легка на подъем, можешь защитить себя. Но он отшучивается тем, что жены обычно ждут моряков в портах.
И все же… я понимаю его. Он окружен женским обществом: в их семье одни сестры и кузины, и все, как клуши, глупы. Торнабуони выдают их по очереди замуж, они толстеют и рожают детей каждый год. Рауль говорит, через пару месяцев приедет его кузина Катарина, которая, он уверен, мне понравится. В чем я сильно сомневаюсь: если она такая же, как остальные, я могу понять, почему Рауль проводит в море большую часть времени.
Отец его строг и сух, но они приняли меня довольно тепло. Мне вручили столько подарков для тебя, что не знаю, как увезу все. Они рады создать предприятие с нашей семьей, но они и вполовину не представляют себе, что за сокровище получат.
Целую тебя крепко и обнимаю, жизнь моя. Завтра Рауль обещал взять меня на корабль, мне не спится от предвкушения. Время здесь пролетает так быстро, если бы не тоска по тебе, я бы совсем не заметил, как проходят дни. Напиши мне про карнавал. Когда ты получишь это письмо, он, должно быть, уже закончится.
Валентин».
Джованна отложила письмо Валентина в сторону. После него пришло еще два, брат писал о ее женихе с таким искренним восхищением, что она вдруг испугалась, что Валентин не вернется, что Рауль Торнабуони украдет у нее брата, увезет в очередное свое приключение. Каждое упоминание о нем разжигало все большую неприязнь к суженому. Джованна сама не могла понять, почему ее не радует, что Валентину понравился ее нареченный. Наверно, в глубине души она надеялась, что Рауль разочарует его, помолвка не будет доведена до конца, и Джованне не нужно будет расставаться с семьей и Флоренцией. Генуя, соленый воздух, море – любое упоминание о городе, в котором ей предстояло жить, будило раздражение. А еще…
Еще был Пико делла Мирандола. Нет, она не влюблена в него, Джованна прекрасно понимала, что любить незнакомца, по сути лишь образ – глупо, довольно слышала она насмешек от Лоренцо о юных девах, вздыхающих по брату и ищущих с ним встречи. Но Пико ее заинтриговал. Он прислал ей свои статьи, интересные книги… Он словно ждал от нее ответа, хотел поговорить. И Джованна однажды, с разрешения отца, написала ему. Спросила про непонятные места в одном трактате. И получила ответ так скоро, что сама удивилась: чтобы написать такое подробное объяснение, Пико пришлось потратить не один час. И ей было приятно его внимание. Он один, помимо ее семьи, воспринимал Джованну не только как красавицу. Медичи, в конце концов, использовали ее лишь как натурщицу для картин и украшение балов. И только Пико по-настоящему говорил с ней. Говорил о философии, о религии, о науках. Без снисходительного тона, а как с равной. И это не могло ей не нравиться. Пока она читала его объяснения, сердце так и подскакивало от счастья: он правильно истолковал ее не очень решительные вопросы, ведь она не знала, воспримет ли он всерьез ее письмо.
Но, похоже, Валентин очарован Торнабуони, и Джованне придется забыть о Флоренции, покинуть семью, начать жизнь на чужбине. Какой будет эта жизнь? Уж точно не такой, как дома.
Сегодня Лоренцо фехтовал с ней в паре, а Марко заменял Валентина в паре с Джакомо. Сможет ли она продолжать тренировки, будучи замужем? Что-то подсказывало ей, что нет. В семье, где все женщины занимались только воспитанием детей и сплетнями, она задохнется и погибнет. Валентин не видел этого, а Джованна читала между строк: Рауль запрет ее в доме, заставит рожать детей каждый год, а сам будет путешествовать и наслаждаться жизнью. Зачем дали ей столько воздуха и воли, столько знаний и умений, если она превратится в матрону, в еще одну клушу, как говорит Валентин? Даже брат потеряет к ней привязанность, потому что она окажется ограничена домом, а перед ним распахнется весь мир.
Как смириться с этим, Джованна не знала. Поэтому вся ее пылкость и ярость выливались на голову Лоренцо, она билась на тренировках так, будто и в самом деле защищала свое право быть свободной. Но потом занятие заканчивалось, и вынужденное оцепенение захватывало ее душу. Она словно заковывала себя в панцирь заранее, приучала себя к смирению. Яркое пламя ее души привыкало гореть послушно и ровно в границах домашнего очага.
Карнавал начался с самого утра. На площадях расставляли палатки со съестным и выпивкой. Сколачивали помосты для выступлений, белые флаги с красной лилией развевались повсюду на ветру. В городе было оживленно и шумно. И чем ближе шло дело к вечеру, тем больше ряженых выходило на улицы города, закрывая лица масками. Сегодня все дозволено. Сегодня не поймешь, где господин, а где слуга. Сегодня те, кто скрывается под масками добропорядочности, показывают свое истинное лицо сладострастия, похоти и обжорства. Сегодня день пошлых песен, танцев, абсолютно бесконтрольного прелюбодеяния.
Джованна, Лоренцо и Джакомо вышли в масках, свои длинные косы девушка спрятала под плащ. Возле дворца Сеньории[5] они должны были встретиться с Марко, чтобы вчетвером повеселиться на более официальной части карнавала и увидеть шествие.
Привычный город преобразился. Маски были повсюду, украшенные позолотой и страусовыми перьями, толпа пестрила яркими и нарядными одеждами. Повсюду хохот и грохот, музыка, песни и вопли. Смех, словно вышедший из берегов Арно, затоплял город.
– Радуйтесь, жители Флоренции!
Джованна повернула голову на громогласный вопль. Навстречу им двигалась телега с группой людей в костюмах скелетов. Они плясали, дразнились и делали неприличные жесты, а толпа, расступаясь, смеялась. Говоривший скелет стоял на возвышении здесь же, на телеге, и держал поднятым зажженный факел.
– Радуйтесь! Веселитесь! Посмотрите на нас: мы мертвы и обглоданы червями, но мы были такими, как вы! А вы станете такими, как мы! Сейчас мы мертвы, но скоро мы увидим вас мертвыми! Ахахаха! Так что помните, любезные: пока черви не растащили вас по кусочкам! Счастья хочешь? Счастлив будь нынче! Завтра – неизвестно!!! Грешите, дети мои! Грешите сегодня! А завтра замолите свои грехи!
Их встречали смехом, аплодисментами. Скелеты исполняли танец, делали вид, что совокупляются в разных позах, что вызывало новый взрыв веселья.
Джованна почувствовала, как Лоренцо крепко взял ее за руку.
– Пойдем скорее!
Она охотно последовала за ним.
Но куда бы они ни пошли, везде было веселье, суета, обжорство, песни, хохот, грохот барабанов и похоть. Флоренция сбросила оковы благонравия, выплескивала на улицы все, что сдерживала до сих пор. Уже завтра все будут снова достопочтенными и набожными. Карнавал был похож на вскрытие гнойного нарыва, очищение для дальнейшего закрытия и исцеления раны.
– Марко не увидит нас и не узнает, – Джованна шла между Лоренцо и Джакомо. Уличные продавцы заманивали прохожих сладким и выпивкой, но они не торопились соблазняться: впереди еще много времени.
– Мы встанем на ступенях дворца или рядом с ними, так мы условились.
Пробиться к лестнице Сеньории было непросто, но они это сделали. Отсюда с возвышения было лучше видно яркое разноцветье толпы. Веселая музыка продолжала играть на площади, то и дело проходили мимо них группы ряженых.
Джованна отвлеклась на очередное шествие барабанщиков. Когда чьи-то цепкие пальцы сомкнулись на ее руке, она испуганно дернулась. Повернувшись, увидела сгорбленную седоволосую старуху. Та была вся в черном, на голове повязан яркий тюрбан. Старуха улыбнулась ей, словно оскалилась, зубов у нее оставалось мало, и это лишь дополняло пугающий образ.
– Я хочу погадать тебе, красавица.
– Благодарю вас, но…
– А почему бы и нет, сестрица? Марко еще не видно, – Лоренцо положил серебряную монету в протянутую ладонь старухи.
– Сними перчатку.
Джованна, укоризненно посмотрев на брата, сняла перчатку и протянула руку гадалке. Та ловко перевернула кисть ладонью вверх и заскользила неровным ногтем по линиям судьбы, шепча какую-то непонятную чепуху.
– Холм Венеры, а линия короткая, а здесь еще влияние неизвестного…
Потом старуха замолчала.
– Поторопись, прекрасная ведунья, – иронично произнес Лоренцо. – Кажется, я вижу Марко.
– В доме твоем будет смерть, в постели – слезы, в любви обретешь то, чего желаешь, чтобы снова потерять. Волком завоешь в отчаянии, в горе будешь раненой…
– Прекрати, дура старая! – Лоренцо выдернул руку сестры у гадалки. – Убирайся отсюда, пока я тебя не столкнул с этой лестницы. Костей не соберешь, дрянная и злая баба!
Джованну трясло. Лоренцо потянул ее прочь от хохочущей ведьмы.
– Отрасти клыки и когти, стань львицей! – крикнула она девушке вслед. – Только когтями и клыками сможешь раздобыть себе счастье!
– Не слушай эту полоумную, Джованна! Она увидела твою белую нежную кожу и от злости чуть не лопнула. Не верь ей! Забудь, она говорит это всем подряд!
Джованна гнала из памяти слова старухи, но не могла: все еще скользил ее корявый палец по ладони. Она потерла руки, чтобы прогнать неприятное ощущение.
– Возле дворца Медичи дают спектакль из «Божественной комедии», – пробился в ее мысли спокойный голос Марко. Она даже не заметила, когда он появился. – Почему бы нам не начать оттуда?
Пробраться сквозь толпу оказалось сложно, но в конце концов они пересекли площадь и направились ко дворцу Медичи.
Братья и Марко весело переговаривались между собой, Лоренцо всячески тормошил Джованну вопросами, чувствуя вину за то, что дал старухе напугать сестру.
И постепенно предсказание старухи стало забываться. Джованна отвлеклась на фигурки из жженого сахара, на представление, где разыгрывалось путешествие Данте по Аду. Ни девушка, ни ее спутники не заметили, что от самого их дома за ними шел человек в черной маске и черном плаще. А теперь он встал рядом с ними, перевернул плащ и накрыл плечи ярко алой материей.
Пико делла Мирандола, весь в белом и с золотой маской на лице, взирал на толпу возле театрального помоста на крыльце дворца Медичи. Он знал, что Джованна с братьями здесь, в городе, на гулянии. Но как найти их? Он проснулся сегодня с мыслями о ней. Карнавал показался хорошим способом оказаться рядом с девушкой, может, даже дерзко пригласить на один из уличных танцев, ведь сегодня возможно все. Джованна и не узнает, что это был он. Но как опознать ее?
Внезапно развернувшееся алое полотно в толпе зрителей привлекло его внимание. Кто-то держал некоторое время красную ткань над головой, а потом опустил ее на плечи. Пико уже потерял интерес, как заметил рядом лицо второго врача Лоренцо Медичи – Марко Венедетти. Уж очень оно было характерное: худое, с уходящим в сторону длинным носом и печальными большими глазами. А рядом с ним – три маски, все закрывают лица лишь наполовину.
Пико почувствовал, как сердце пустилось вскачь. Рыжая борода у одного, юношеская щетина у другого (эту улыбку он успел запомнить, пока общался с Лоренцо Альба), а рядом – женщина, и хоть волосы ее убраны под плащ, а лицо наполовину скрыто маской, теперь он знает – это его Лань.
Торопиться было некуда. Вальяжно, медленно, смакуя каждое мгновение, приближавшее его к ней, он вошел в толпу и стал подбираться к своей добыче.
Лоренцо Альба в нетерпении огляделся: ну, где же она? Он договорился пересечься здесь, во время шествия ряженых, с дочкой менялы. Она обещала ему сегодня, в карнавал, выполнить любое его желание. И Лоренцо знал, чего попросит: он так долго ее добивался, почти отчаялся – и вдруг встреча на улице, когда она шла с подругами. Девушки остановились как раз возле фокусника, развлекающего прохожих быстрыми движениями трех стопок: под одной из них должен быть шар. Подруги принялись наперебой угадывать, Лоренцо удалось подойти совсем близко к Клариче, подуть на ее затылок. Маленькие золотистые завитки выбившихся из-под чепца волос дрогнули, дернулась и она, но он успел поймать ее за локоток.
– Прекрасная Клариче, когда же сжалитесь надо мной?
Она чуть обернулась к нему.
– Если угадаете, выполню ваше желание на карнавал.
Она кивнула на фокусника. Лоренцо подмигнул ему и украдкой показал флорин. Этого было достаточно, чтобы шар оказался именно там, куда он указал. Клариче покраснела, бросилась прочь с подругами. Лоренцо простоял напротив ее дома два часа. Он видел, как время от времени отодвигалась занавеска: Клариче проверяла, здесь он или нет. Когда же юноша готов был проклясть красотку за обман, из дома выбежала служанка, подошла к нему и передала записку.
И теперь они стояли у дома с гербом забытой всеми семьи на углу: на том гербе прыгал скелет, словно посмеиваясь над Лоренцо. Это место назвала Клариче в письме.
В досаде он совсем не смотрел на шествие монахов: спереди они были обычными, в рясах, а сзади с голыми задами. У некоторых вместо человеческого зада красовался ослиный хвост или поросячья завитушка: так высмеивали грехи монахов горожане. Вслед монахам раздавался хохот и шутки.
Но тут он увидел Клариче на противоположной стороне улицы.
– Джакомо, Марко, я отлучусь, – быстро выпалил он и, не отвечая на вопрос старшего брата, ринулся в пространство между монахами и следующей телегой. Схватив Клариче за руку, он увел ее прочь от столпотворения, в переулок, куда грохот литавр и звуки флейт долетали глуше. И, умирая от нетерпения, прижался губами к ее губам.
Он целовал ее жадно, торопливо ощупывая ее грудь и талию, как будто хотел убедиться, что Клариче действительно перед ним. Она отвечала, сначала робко, а потом смелее. Лоренцо прижал ее к стене дома.
– Сними маску, – попросила она, когда удалось чуть оттолкнуть его от себя.
– Сниму, – пообещал он, прижимая ее руку к своему паху, чтобы она почувствовала его. Девушка дернулась, но он снова приник к ее губам, потом потянул ее прочь от толпы: – Только в другом месте. Пойдем со мной.
Рядом был маленький дворик, глухой, но приятный, с небольшим высохшим фонтаном посередине и маленькой каменной скамеечкой. Он сел на нее, посадил Клариче себе на колени и снял маску. Поцелуи становились все горячее. Лоренцо уже свободно оглаживал ножки Клариче, подбираясь туда, где намеревался быть в ближайший час. Девушка сначала не пускала, упиралась, но жадно целовалась с ним. Лоренцо лаской и уговорами добился своего. Сумерки прикрывали их, но стоны любовников свободно поднимались из узкого колодца дворика прямо к небу.
Джованна не заметила, как ускользнул Лоренцо. Только удивилась, когда, повернув голову, вместо брата увидела Марко. Они очень медленно двигались вместе с толпой вслед за шествием.
С площади, по широкой улице, они все дальше уходили по Виа Порта Росса. Толпа сгущалась, на Джованну то и дело пытались навалиться, Марко и Джакомо немного сдерживали толчею.
Пару раз ее руки коснулся человек в белом, с золотой маской. На поясе у него был богато украшенный меч; если это не фальшивка, то он из знати. Он все время был рядом, но иногда волной зевак его отбрасывало в сторону.
– Лучше обойти, – Джакомо заметил проулок, в конце него стоял экипаж, а четверо мужчин шли по направлению к ним. Один из зевак, стоявших рядом, стал махать алой накидкой совсем рядом с ними. Толпа налегла в этот момент сильнее, и их троих словно вытолкнуло в проулок, так что Джакомо решил воспользоваться им для обхода.
Джованна, вырвавшись из давки, вздохнула свободнее, поправила плащ и прибавила шаг за Джакомо.
Они уже поравнялись с группой в одинаковых масках, как она услышала:
– На ловца и зверь бежит.
И в следующее мгновение двое из них атаковали Джакомо и Марко, а двое других схватили девушку под руки и потащили к экипажу. Джованна закричала, но ей зажали рот. Она брыкалась, сопротивлялась, но освободиться не получалось.
Похитители грубо заломили ей руки за спину, от боли потемнело в глазах. Они почти втолкнули ее внутрь, когда один из них выпустил ее и упал на мостовую, содрогаясь в конвульсиях. Из горла хлестала кровь. Джованна расширенными от ужаса глазами смотрела на его предсмертные судороги. В памяти вдруг всплыл эпизод из детства, и ее будто парализовало.
Она уже не почувствовала, как ослабла хватка и второго похитителя, а потом ее от зрелища крови развернул к себе человек в белом. Глаза сквозь золотую маску смотрели на нее с вожделением, руки незнакомца обнимали крепко за талию. Джованна закрыла глаза и позволила себе провалиться в благословенную тьму.
Тело Лани было таким легким! Пико подхватил ее поудобнее и пригляделся к сражающимся: Джакомо был ранен, Марко с кинжалом лишь успевал уворачиваться от атак, но, увидев, что пришла подмога, разбойники предпочли сбежать. Джакомо, зажимая порез на руке, бросился к сестре.
– Отдайте!
– Вы ранены, мессер, – возразил Пико. – Я помогу донести ее до дома.
– Я перевяжу, Джакомо, – Марко расшнуровал один свой рукав и перетянул руку раненому, чтобы остановить кровотечение. Он постоянно оглядывался на господина в золотой маске, словно боялся, что тот бросится бежать с Джованной на руках. Джакомо наклонился к одному их убитых и стащил с него маску.
– Я его не знаю. Но они явно поджидали удобную добычу.
Пико делла Мирандола молчал, но для него все было очевидно: его Лань хотели украсть. Ее пытались грубо схватить, затолкать в экипаж или просто зажать в темном углу, как простолюдинку, и увезти… куда? Зачем? По заказу какого богатого мерзавца? При одной только мысли, что Джованну уже украли бы, если б не он, кровь бросалась в лицо.
«Моя! Моя! Моя!» – стучало в висках.
Джованна пошевелилась, открыла глаза, вскрикнула, увидев перед собой золотую маску. Джакомо схватил ее за руку:
– Все хорошо, сестрица, я здесь!
Она бросилась брату на шею, он неуклюже обнял ее одной рукой. Капюшон плаща спал с ее головы, рыжие волосы сестры и брата даже в сумерках были огненными.
– Я сопровожу вас, – Пико не смог бы оставить их здесь втроем. – Те двое могут вернуться с подмогой, это опасно.
Джакомо кивнул. Вчетвером они направились к дому Альба. Перед тем, как уйти, носком сапога Пико снял маску с лица другого разбойника. И заскрипел зубами от ярости: то был один из двух приспешников Пьеро Медичи. Теперь не составляло труда понять, кем были остальные.
Лоренцо пришел домой только под утро легким шагом, насвистывая песенку, на душе был покой и благодать. Клариче оправдала все его надежды и выполнила все желания. Он принимался за нее снова и снова, желая насытиться ею, и всякий раз хотелось еще.
Дом, казалось, спал, но, когда Лоренцо зажег свечу, чтобы подняться по лестнице наверх, из комнаты для гостей вышел Марко. Одного взгляда на друга было достаточно, чтобы понять: пока он развлекался с Клариче, произошло что-то серьезное.
Лоренцо слушал Марко, и в душе закипала ярость. Если бы не помощь со стороны, Джованна была бы либо мертва, либо обесчещена, а для девушки ее положения это равноценно смерти. По его вине чуть не погибла сестра, ранен брат, а он развлекался и не думал о них! Кто он после этого?
Казалось, Марко угадал его мысли.
– Ты не виноват, – он положил руку ему на плечо. – И потом, все обошлось: Джованна уже спит, я дал ей успокоительный отвар, но у нее, конечно, серьезное потрясение, синяки на руках. Джакомо в порядке: перевязан и тоже спит.
– А этот незнакомец?
– Довел нас до дома, поклонился Джованне и ушел.
– Я бы хотел знать, кто он, я обязан ему жизнью родных.
– Мы ничего не рассказали синьору Альба. Лучше сохранить это в тайне. У него слабое сердце.
– Хорошо, – Лоренцо провел ладонью по лбу, словно пытаясь стереть страшные картины нападения, что вставали перед глазами.
– Пойдем, – Марко мягко взял его за руку, – нам надо отдыхать. Подумаем обо всем завтра, на свежую голову.
– Думаешь, они повторят нападение?
– Думаю, стоит усилить охрану дома, а на прогулку брать пару вооруженных слуг. Вам нужно объявить о помолвке и обвенчать Джованну с Торнабуони как можно скорее.
Валентин соскочил с лошади, бросил поводья слуге и вбежал в дом, на ходу снимая плащ, весь в дорожной пыли, вбитой в ткань дождями. Сестра не писала три дня, и он, нехотя расставшись с Раулем, отправился в путь, потому что сердцем чувствовал, что что-то случилось. А по дороге получил короткое письмо Лоренцо с просьбой приехать.
Он сразу поднялся бегом наверх, постучал в комнату сестры и, услышав ее ответ, вошел. Джованна стояла к нему спиной, и когда повернулась, он ужаснулся болезненной бледности ее лица. Всхлип вырвался из ее груди, и сестра бросилась к нему в объятья, рыдая и повторяя его имя. Валентин прижал Джованну к себе и поразился ее худобе. Целуя ее лицо, прижимая к себе, он ощущал, как слезы жалят глаза, так больно было смотреть на нее такую.
– Что случилось, сестрица? Что произошло?
– Все позади, раз ты здесь.
И она крепко обняла его.
Между всхлипами и вздохами он услышал историю про карнавал.
– Все, все, больше никто не тронет тебя, я здесь, я с тобой!
Наконец ему удалось заставить Джованну улыбнуться, а потом Валентин начал рассказывать смешные истории из своего путешествия и в какой-то момент услышал ее смех. Тихий, нерешительный, но смех. Через час приехали братья, вся семья собралась на ужин.
– Наконец-то Джованна смеется, – сказал синьор Альба Лоренцо, – надо было давно написать Валентину, чтобы вернулся. До карнавала вам было легко развлекать ее, но как закончился праздник, она совсем замкнулась. Я уже начал беспокоиться о ее здоровье.
Лоренцо кивал. Смех сестры действительно делал их всех счастливее. Он даже не отдавал себе отчета все эти дни, но им всем не хватало ее огня.
– Хорошо, что ты приехал! – Джакомо взъерошил Валентину волосы. Младший брат повернулся к нему. – Завтра мы идем на проповедь фра Савонаролы.
– Почему? – удивился Валентин.
– Почему бы и нет? – поднял бровь старший брат. – Он завоевал большую известность в городе, я много слышал о нем. Даже граф делла Мирандола вчера рассказывал мне, как впечатлили его проповеди этого монаха. Пора и нашей семье прийти и послушать. Тем более теперь, когда мы все вместе.
Он крепко обнял Валентина за плечи. Младший брат озорно улыбнулся.
Санта Мария дель Фиоре. Не маленькая церковь при монастыре Сан-Марко, где он произносил первые проповеди, а прекрасный главный собор Флоренции наводнен людьми, пришедшими услышать его слово. Джироламо Савонарола молился один, готовясь предстать перед толпой. Он горячо просил Господа направить его речи, дойти до сердец горожан, тронуть их души. Спиной он почувствовал присутствие Пико.
– Они здесь, – сказал философ. – Совсем рядом с кафедрой.
Монах поднялся с колен, перекрестился и, сжимая в руке простые четки, повернулся к Пико делла Мирандола.
– Ты уверен? – только и спросил он.
– Уверен. После пережитого потрясения необходимо усилить напряжение. Я попросил беседы с ними на неделю раньше. После сегодняшней проповеди они склонятся в мою сторону.
– Ты мой друг, – Джироламо дотронулся до плеча Пико. – Ты уверен, что хочешь эту женщину? Что станешь счастливей с ней? Она опасна для тебя.
– Намного счастливей, – горячо ответил философ. – Я без нее не смогу.
Фра Джироламо и сам видел, что влечение Пико к Джованне Альба слишком велико: сколько он ни пытался внушить ему, что она недостойна его, не нужна его блестящему уму и светлой душе, Джованни молил о помощи. Он просил о ней так, как просит страждущий в пустыне глотка воды. Пико жаловался, что ни о чем более не может думать, а Савонарола любил его ум, потрясающий, живой, яркий, поэтому уступил.
– Хорошо, иди, – коротко бросил он Пико и накинул капюшон на голову.
Савонарола подождал пять минут и вышел из часовни. Когда он взошел на кафедру, людской гул умолк.
Савонарола молчал.
Он медленно рассматривал прихожан. И вот увидел Джованну. В груди всколыхнулось воспоминание:
«За тебя? – хохотала девица. – Строцца никогда не породнятся с каким-то Савонаролой!
– Ты – бастард! Не Строцца, а всего лишь незаконнорожденная дочь. Ты должна быть счастлива, что я предлагаю тебе честную жизнь!
Но она хохотала до икоты».
Джованна не хохотала, но кротко улыбалась своему брату. Она недостойна Пико делла Мирандола. Что он в ней нашел? Сам же говорил, что красота коварна. Тогда почему поддался? Но Савонарола мог понять. Джованни ослеплен, как был когда-то слеп он сам. Как бы не ожегся. Он и так хрупок, Савонарола подозревал в нем душу мятежную и измученную, которую следовало оберегать от потрясений. Он много раз уговаривал Пико стать монахом, но граф отказывался. А теперь эта девица… Источает похоть и беду каждой порой своего тела.
Паства ждала. Савонарола молчал.
Лоренцо Медичи тоже был здесь. Не без ликования Савонарола прочел гримасу боли на лице тирана Флоренции. Он слышал, что иногда Лоренцо не может передвигаться из-за приступов боли. Грехи пожирали его изнутри.
Перешептывания стихли. Беспокойство, которое охватило паству на первых минутах молчания Савонаролы, перешло в страх. Они не знали, чего ждать. Не понимали, почему он молчит. И все замерли. В огромном соборе повсюду стало бы слышно падение четок, такой гробовой сделалась тишина.
– Милосердия! – внезапно закричал Савонарола.
Крик пронесся по мраморному собору, сотряс его до самого купола, врезался в уши и сердца испуганных слушателей. Савонарола поднял руки к потолку и продолжил:
– Милосердия, милосердия прошу у Тебя, Господи! Простишь ли Ты нас? Мы тонем во грехе! Священники разбрасывают достояние Церкви, проповедники проповедуют пустое тщеславие, клирики предаются излишествам и содомскому греху, отцы и матери дурно воспитывают детей, князья давят народы, разжигают страсти, ненависть, сеют смерть! Граждане и купцы думают только о наживе, женщины – о пустяках, крестьяне – о краже, солдаты – о богохульствах и преступлениях! Господи! Я хотел бы молчать, но не могу! Слово Твое горит в моем сердце, если я не уступлю ему, оно сожжет мозг костей моих!
Он вцепился в парапет кафедры и наклонился вперед. Паства сидела, бледная и безмолвная, полностью во власти его грохочущего голоса. Он посмотрел еще раз на Лоренцо: выдержка у Великолепного была нехилая. Тот слушал спокойно, даже выпрямился, чтобы по нему не было видно, что он испытывает боль. Савонарола желал бы испепелить его взглядом. Но не мог, и потому, переведя дух, продолжил:
– Князья Италии посланы ей в наказание! Их дворцы – убежище разврата и дурных страстей. Дочь Рима, распущенная Флоренция! Ты пьяна от бессменных пиров, спектаклей, маскарадов, празднеств, в твоих ушах вместо молитв звучат карнавальные песни и бальные канцоны. Ты насмешливо смотришь на других, считая себя умнее и просвещеннее. Даже женщины твои возомнили, что имеют право спорить с мудрецами! Под твоей карнавальной маской прячется похоть, разврат и горе бедняков. Господи, дай мне силы сломать крылья испорченности этой вавилонской блуднице!
Джованна еле дышала от ужаса. Казалось, ее волосы встали дыбом. Монах смотрел на нее из-под своего капюшона, как будто она и была олицетворением Флоренции. Она постаралась успокоить сердце, внушив себе, что ей показалось. Она слишком впечатлительна. Они просто сидят у него перед глазами, вот и кажется… Ее рука нашла руку Валентина, они переплели пальцы. Стало спокойнее.
– Где же старые учителя и прежние святые, где ученость, христианская любовь, чистота минувших времен? Вы отринули их! Вам теперь по вкусу язычники! Что ты делаешь, о Господи? Приди освободить Свою Церковь из рук демонов, тиранов и злых пастырей! Повсюду вижу я, как оскверняете вы невинное и святое, поддаетесь влиянию распущенности. Мадонну вы рисуете с лицом модницы, а ангелу придаете облик уличного франта!
Это был прямой удар по Джованне и Валентину Альба. Лоренцо Медичи нахмурился: атаки, направленные на него, он привык сносить стойко, но когда набрасывались на тех, кто ему был дорог, глухой гнев поднимался в душе. Джованна Альба дарила вдохновение впавшему было в глухую тоску после смерти Симонетты Алессандро Боттичелли, юный одаренный скульптор Микеланджело говорил, что никто из натурщиков не терпелив так, как Валентин Альба. Скульптуры богов с его лицом, казалось, дышат и движутся, так они были прекрасны. Лоренцо Медичи бросил взгляд на брата с сестрой: они держали удар так же стойко, как и он. Продолжали смотреть на Савонаролу, не дрогнув. Но что творится у них в душе?
– О неверующие, не желающие ни слушать, ни обратиться на путь истинный! Господь говорит вам: так как Флоренция не ищет исцеления, так как Рим болен смертельной болезнью, так как Италия полна куртизанок, сводников и негодяев, Я наведу на нее худших ее врагов, низвергну ее князей и подавлю гордыню Рима. Когда настанут ужас и смятение, тогда захотят грешники обратиться на путь истинный, но уже не смогут сделать этого. Ковчег будет закрыт. Спасутся только покаявшиеся. Казни пойдут за казнями, бич войны сменится бичом голода, бич чумы дополнится бичом войны… У вас не хватит живых, чтобы хоронить мертвых! Могильщики пойдут по улицам и станут кричать: «У кого есть мертвецы?», горами будут сваливать их в телеги и сжигать. О Флоренция! О Рим! О Италия! Прошло время песен и праздников! Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! Господи, Ты свидетель, я с братьями старался поддержать словом эту падающую руину, но я не могу больше, силы мне изменяют. Я не хочу более, я не знаю, что еще говорить, остается лишь плакать. О, Флоренция, сколько всего возвестил тебе Господь! Блаженна была бы ты, если бы вняла Его словам. Милосердия, милосердия, Господи!
Он сделал паузу, опуская воздетые к небу руки. Слушатели были потрясены, кто-то рыдал, кто-то тревожно и с мольбой в глазах ловил каждое его слово. «Как же жить нам, Отче?» – читал он на их лицах. После яркого праздника такая проповедь была верной: люди вернулись к обычной жизни без живых красок и бесплатного угощения. И снова поняли, насколько бедны и несчастны. Многие раскаивались за содеянное во время карнавала. И теперь страх, ужас и стыд жгли их души. Впечатлительные женщины рыдали, мужчины ждали от проповедника решения своих бед.
– Говорю вам: князья падут в своей скверне, нечестивые служители Церкви умрут, а Флоренция откроет свои ворота псам с севера. Вы падете вместе с ними, если не спасетесь вовремя. Многие из вас живут подобно животным: безвольно и бездумно, не размышляя о спасении. Если что нас и отличает от животных, так это свободная воля. Она дана нам была Господом, чтобы мы могли бороться со страстями. Мы выбираем, спастись или погибнуть. Так что же побеждает все, пересиливает и очищает?
Он подождал, пока каждый из слушателей не задаст себе этот вопрос. А затем, поймав вновь их внимание, продолжил:
– Любовь. Ничто не создается без любви. А христианская любовь есть величайшая среди других родов любви, ибо создает великое и чудесное. Она есть мерило и путеводная нить для всех человеческих поступков. Кто обладает этим законом христианской любви, тот может хорошо управлять собою и другими, следовать правильно всем законам. У вас в домах больше книг, чем должно быть, потому что в них написано много бесчестного. Сожгите такие книги, их не подобает читать христианину. Я привел вас к Распятому и показал Его любовь к человеку, ради спасения которого Он пошел на смерть. Я призываю вас иметь любовь к Богу и ближнему. Посмотрите на мать и ее дитя. Кто научил эту молодую женщину, не имевшую прежде детей, воспитывать дитя? Любовь. Какие труды выносит она днем и ночью, ухаживая за ним, и как все кажется ей легко! Какая этому причина? Любовь. Любовь привязала Иисуса Христа к столбу, любовь привела Его к кресту, любовь воскресила из мертвых. Так ищите ее в своих сердцах. Взращивайте в себе христианскую истинную, чистую любовь. И вы найдете спасение. Господь дал меня вам в качестве отца, чтобы указать вам путь исправления ошибок, дабы вы заслужили Его прощение. Покайтесь, о сыновья, о дочери, и Господь будет к вам милосерден. Ходите, пока имеете свет – когда наступит ночь и тьма, света уже будет!
