Non-stop – Не останавливаться — книга №4 серии «Современный иронический детектив»

Виктория Вита
Non-stop – Не останавливаться

Когда ты идешь сквозь ад,

главное – не останавливаться.

Черчилль

Какой бы сильной ни была женщина, она ждет

мужчину сильнее себя. И не для того, чтобы

он ограничивал ее в свободе, а для того, чтобы

он дал ей право быть слабой.

Ремарк

Часть первая. Катерина Аркадьевна и другие…

Большинство членов «научного сообщества» занимались делами, весьма далекими от вопросов, рассматриваемых на сегодняшнем заседании. Кто‑то развлекался играми, кто‑то переписывался, кто‑то с увлечением разглядывал в телефоне нечто, явно не относящееся к тематике конференции. Почти как в детском стишке: «кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел, кто‑то пел, а кто молчал, а кто‑то там ногой качал…» Исключением были те, кому не повезло оказаться в первых рядах перед сценой. Академики в президиуме откровенно скучали, перестав делать заинтересованные лица уже с середины второго доклада.

Катерине повезло – она сидела в предпоследнем ряду и чувствовала себя весьма комфортно. Покачивая ногой, она тщательно вырисовывала в своем блокноте толстенького чертика.

В это время с высокой трибуны вдохновенно вещал свежеиспеченный доктор наук. Эдакий породистый, розовощекий пухляш – «губки бантиком, бровки домиком», едва переступивший тридцатилетний рубеж и который, по‑видимому, получил степень кандидата наук вместе с дипломом медицинского университета, а еще через пару месяцев, чтобы не откладывать в долгий ящик, с триумфом защитил докторскую. Как в старом анекдоте: «у генералов тоже есть свои внуки», и судя по известной фамилии, это был именно тот случай. Имя его деда было во всех учебниках акушерства, об отце говорили немного, но с уважением, а внук вызывал лишь снисходительную ухмылку. С высоты положения, достигнутого предками, он, поблескивая из‑за пухлых щек маленькими глазками и причмокивая вареникообразными губками, хорошо поставленным голосом рассказывал о новых революционных методах лечения некоторых экстренных ситуаций в современном акушерстве.

Катерина откровенно скучала. Ей было жаль потерянного времени на этой «проходной, для галочки» конференции. В свое время она занималась наукой, даже сдала кандидатский минимум, собрала материал, и ей было интересно, очень интересно, а дальше как‑то не задалось. Любовь, и не просто любовь – вселенская страсть (аж искры из глаз летели) накрыла сразу и с головой, затем замужество, где эти самые искры вместо того чтобы разгореться в пламя, быстро превратились в еле тлеющие угольки, которые медленно и верно покрылись толстым слоем бытовой пыли. Мужа, умного, тонкого интеллигента черт знает в каком поколении надо было кормить, поить и одевать. Короче, холить и лелеять. И не абы как. Он же «в поте благородного лица» трудился во благо Отечества в элитном питерском университете и должен был соответствовать определенному статусу ассистента кафедры. Поэтому Катерина, как человек, далекий от научных изысканий, то есть приземленный и погрязший в мирских заботах, вкалывала не по‑женски днем и ночью, без праздников и выходных, чтобы у любимого все было на высшем уровне. Муж с удовольствием пребывал в мире своей «необыкновенности», был недоволен всем и всеми и упорно не хотел расставаться с собственным детством, изображая незаслуженно обиженного мальчика, застрявшего где‑то в границах пубертата, поэтому вопрос о настоящих детях в их семье даже не рассматривался. Дети… зачем им дети, их не надо… ну, пока не надо. Это шумно. Это хлопотно, а у него, такого «чувствительного» и «ранимого», научная работа, ему диссертацию надо писать, а они, дети, будут мешать. Весь мир должен крутиться только вокруг него и его проблем. Первые годы это доставляло ей удовольствие. Что-что, а материнский инстинкт у нее был развит хорошо, но то ли от хронической усталости, то ли потому, что в последнее время она все больше сама себе напоминала усовершенствованный кухонный комбайн, который готовит, моет, стирает, убирает, гладит, а еще работа… Работа, по сравнению с которой все фильмы из серии «Миссия невыполнима» представлялись безобиднее детских мультиков времен «глубокого застоя», а Итан Хант в исполнении знойного Тома Круза вызывал ассоциации со слепым и беспомощным котенком… Мелочи вроде беготни по магазинам не в счет – они рассматривались как поддержание физической формы, и прочее, прочее, прочее. Обычная жизнь обычной женщины в современном мире: «косец, и жнец, и на дуде игрец», желательно все одновременно. Почти как в прошлые века, только в наши дни быт облагорожен техникой, если, конечно, на нее есть деньги и место на кухне. А если нет ни того, ни другого, то на нет и суда нет. Правда, в том «далеком прошлом» женщины вроде не работали на производстве, а занимались в основном домом, но эмансипация, свобода и равенство – дело святое, поэтому надо продолжать «наслаждаться» плодами многовековой борьбы. Учитывая «насыщенный» образ жизни, который она вела последние годы, этот самый материнский инстинкт, как резиновый ежик с дырочкой в правом боку, присвистнул через эту самую дырочку и впал в глубокий летаргический сон на грани комы.

Катерина тряхнула головой, отгоняя крамольные мысли, а они, особенно в последнее время, стали посещать ее все чаще и чаще, и в сто первый раз попыталась сконцентрироваться на докладе. Все‑таки интересно, «молодому гению» уже есть тридцатник или нет? Ну, всяко если и больше, то ненамного, и сразу видно, что «пороха» родилки не нюхал, а весь свой «накопленный опыт» черпал из домашней библиотеки и рассказов близких. Хотя в экспрессии изложения материала ему отказать было нельзя – что-что, а говорил он красиво, даже захватывающе. У Кати был достаточный опыт посещений такого рода мероприятий, где торжественно освещались разного рода достижения в медицине. Затем они, эти достижения, активно внедрялись в практику. Практика же, в свою очередь, категорически отказывалась подтверждать результаты этих самых научных изысканий и оправдывать затраченные на них средства и дифирамбы. Вроде бы начинали возникать резонные вопросы по поводу достоверности представленных результатов ноу-хау, и вообще, была ли необходимость в проведении таких исследований, и действительно ли это уж такой прорыв в науке, такой шаг вперед, как настаивали на этом молодые светила, эдакий скачок в будущее? Или все‑таки нет? Но выданные гранты уже были растрачены на насущные нужды, диссертации защищены, научные степени и полагающиеся к ним должности и привилегии получены, поэтому некоторые особенно шумные и не оправдавшие себя проекты потихоньку спускались на тормозах и хоронились в анналах истории, все или почти все возвращалось на круги своя, в очередной раз подтверждая, что «все прекрасное новое – это хорошо забытое старое». Итак, научная поросль «молодых и рьяных», многие из которых только теоретически представляли, каким образом и откуда на свет появляются дети, продолжали с задорным энтузиазмом «двигать» науку вперед, отрабатывая большие зарплаты. Тем же, кто пахал в родилке, на переднем крае, иногда до дрожи в ногах, до полусознательного состояния, до кровавой пелены перед глазами, оставалось только согласно кивать, типа «жираф большой, ему видней», и работать, работать и работать. Впрочем, «проблемы индейцев шерифа не интересуют».

Катерина пририсовала чертику длинный хвост в виде большого вопросительного знака, потом в центре арбузовидного животика поставила жирную точку и получился довольно пикантный пупок, а в завершение вложила в его когтистую лапку огромную морковку.

– У вас талант, Катерина Аркадьевна, – прошептала ей в ухо сидевшая рядом Светлана, на мгновение оторвавшаяся от игры в смартфоне. – На докладчика чем‑то похож, – и, хихикнув, вновь уткнулась в свой мобильный, продолжая активно стучать пальцем по экрану.

Светка, юное дарование, без году неделя как закончила ординатуру и находилась, как и положено совершенно неопытному специалисту, в состоянии полной уверенности, что все знает и все умеет. Она шла своим, только ей известным путем, гордо задрав маленький носик и абсолютно уверенная в своих силах. То, что в их работе самое что ни на есть главное – это вовремя подставить руки, не вызывало у нее абсолютно никаких сомнений, а мозги, тем более какая‑то там «чуйка», о которой твердят старые, впадающие в маразм динозавры от медицины, – это все от лукавого. Фраза «большие знания рождают большую скорбь» вызывала у нее не только кривоватую «всё понимающую и всепрощающую» улыбку, но и легкий вздох с печальным оттенком: мол, о чем еще здесь можно говорить, тут уж точно годы взяли свое, и взяли хорошо. По большому счету работала Светлана не так и плохо, кроме того была необидчивой, а за ее звонкий заразительный смех, перед которым практически невозможно было устоять, ей многое прощалось. Чтобы амбициозное создание не путалось под ногами и меньше раздражало своим нездоровым оптимизмом корифеев роддома, ее при каждом удобном случае ссылали от греха подальше, пока она чего не напортачит, набираться уму-разуму на конференции со старшим товарищем. В данном случае «старшим товарищем» была она, Катерина. На этом конгрессе Светлана должна была набраться научного опыта, который, как показывала реальная жизнь, не всегда был неотъемлемо связан с практикой, а «красной девице» не хватало ни того, ни другого, то бишь ни теоретических знаний, ни практических, но энергии было немерено. И молодая светоч совершенно не собиралась ее, эту самую энергию, аккумулировать, живя по принципу «новое место – новые свершения», ну или «подвиги», тут уж как получится. Она могла бесцеремонно втесаться в круг ученых мужей и брякнуть что‑нибудь не к месту, что должно было выглядеть как «молодой специалист делится своим клиническим опытом». Однако, несмотря на старательно изображаемый мыслительный процесс, со стороны это выглядело смешно и вызывало чувство неловкости за происходящее, но, правда, не у всех. Зрелые ученые мужи с пониманием относились к симпатичному юному созданию, которое неудержимо рвалось вверх, и не столько к славе, сколько к более теплому и высокому месту, и больше уделяли внимания не речам, а скорее выпуклостям и округлостям ее фигуры и, конечно, ногам, которые Светлана демонстрировала с нескрываемым удовольствием. В какой‑то степени она добилась своего – на нее обратили внимание и запомнили. Академическая профессура с отеческой улыбкой (независимо от возраста) раскланивались с «красной девицей» в коридорах и обращалась к ней по имени-отчеству, а иногда по‑отечески, с едва уловимой иронией, просто по имени, но без фамильярности. Катя без зависти подумала, что эту девочку, приехавшую в северную столицу из российской глубинки, где она росла в семье очень среднего достатка, без «золотой ложки во рту», ждет большое будущее. Теперь Светлана была готова вырвать эту самую ложку у любого, и если понадобится – вместе с верней и нижней челюстью владельца.

Решение вдруг пришло само собой. Тоскливую скуку как ветром сдуло, и на ее место пришла здоровая женская злость. Главное – определиться со своими желаниями, и чтобы они совпадали с твоими возможностями. А захотелось удрать отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Конечно, хорошо бы сейчас прямым рейсом на Мальдивы, но нет возможности. Да и по большому счету: зачем ей эти Мальдивы? – жарища, всякие тропические насекомые, а в океане акулы – еще откусят что‑нибудь. «Хочу домой», – мелькнувшая и пропавшая было мысль вернулась, стала разрастаться, заполняя все ее существо. Приехать, устроить «романтический ужин» и потом уснуть, уткнувшись носом в мягкое, теплое, пусть не совсем надежное, но родное плечо такого вроде большого, все‑таки росточек – метр восемьдесят, и сто килограммов живого веса, и между тем такого еще маленького и беззащитного Вини. Она невольно улыбнулась, вспомнив, как иногда, если ему что‑нибудь было нужно, он смешно надувал щеки, делал серьезно-задумчивый чуть удивленный взгляд и становился похожим на мультяшного медвежонка. Это на нее действовало, как криптонит на Супермена, и она сдавалась без боя, идя на все мыслимые и немыслимые уступки. Катерина смяла лист с рисунком, при этом у чертика на сморщившейся мордочке появился злобный оскал, перешедший в насмешливо-сардоническую улыбку, вызвавшую в ее душе неприятное, тревожное чувство. Чертыхнувшись, она так толкнула Светлану локтем в бок, что та от неожиданности едва не выронила из рук телефон.

– В перерыве я исчезаю отсюда, – яростно зашептала Катя ей в ухо. – Мое седалище больше не выдерживает такого долгого нахождения в одном положении. Еще немного – и чтобы меня отсюда извлечь, понадобится домкрат. У тебя есть домкрат?

– Нет у меня никакого домкрата, Катерина Аркадьевна, но еще же завтра целый день доклады, фуршет… И потом, если начальство узнает… – нервозно попыталась возразить в ответ Света.

– Ну, это «если», а здесь ты меня прикроешь. Скажешь, что у меня дома ЧП, ну, там трубу прорвало, потолок рухнул, принц Чарльз в гости приехал, короче, придумай что‑нибудь. Если я к пяти попаду на вокзал, то к полуночи уже буду дома.

Не вникая в звучавшие предостережения и услышав объявление о перерыве, Катерина бодрой рысью, при этом едва не затоптав пару коллег, неосмотрительно оказавшихся на ее пути, ринулась из зала заседания.

Здание медицинской академии, где проходила конференция, находилось, по московским меркам, совсем недалеко от их грустного и печального трехзвездочного отеля для командировочных. В советское время это было общежитие «улучшенной планировки» для рабочих какого‑то там завода, что предполагало многоместные комнаты и «удобства», ну, пусть не на улице, но «где‑то там, на этаже». В лихие перестроечные годы завод тихо отдал Богу душу и был растащен «по винтикам, по кирпичикам». Саму же общагу за копейки выкупил у города «прогрессивно мыслящий» предприниматель. Не мудрствуя лукаво он что‑то чуть подлатал, что‑то чуть подкрасил, переименовал комнаты в «нумера» и продал новоиспеченный отель за баснословную сумму тому же городу. Эту историю дежурная по этажу рассказывала всем, кто более минуты задерживался возле ее «блокпоста», где она после обязательной проверки документов выдавала ключ от заветной двери. Катя даже не пыталась запомнить имя этой женщины, которая никак не могла выбраться из девяностых и всем своим видом демонстрировала, что страдает от дефицита внимания. Чтобы каждый раз не выслушивать одно и то же, Катерина при получении ключа с брелоком в виде увесистой деревянной груши, с выжженным на боку номером, дарила дежурной плитку недорогого шоколада, и уже вместо истории возникновения гостиницы ей в спину неслись слова искренней благодарности.

Ураганом сметя в дорожную сумку косметику, бытовую мелочовку, так необходимую в подобных поездках, она бросила сверху кое‑как сложенный спортивный костюм и уже на него с нежностью уложила бутылку итальянского (по утверждению продавца) сухого красного вина с серебристой этикеткой, на которой витиевато и совершенно нечитабельно было выведено название. Туда же последовали несколько вакуумных упаковок с московскими деликатесами (визуально ничем, кроме ценников, не отличающихся от таковых, продающихся в ее родном городе). Все было куплено накануне в небольшом магазинчике рядом с отелем. С удовольствием осмотрев «джентльменский» набор гостинцев и застегнув сумку, она, не сбавляя темпа, провожаемая удивленным взглядом коридорной, покинула «отель-ночлежку».

Она успела на вокзал, успела поменять билет, успела на нужный поезд и успела восстановить сбитое дыхание еще до того момента, как началось движение электропоезда. Все складывалось наилучшим образом, и через несколько часов – здравствуй, милый дом! Катя поудобнее устроилась в кресле, задумавшись, что столько везения – это не к добру. Но вроде поводов для глобальных неприятностей на горизонте не наблюдалось, и она, легко разогнав дурные мысли, задремала.

***

Он ехал в следующем от нее вагоне и, несмотря на удобства бизнес-класса, чувствовал себя некомфортно.

Он не любил поезда, но еще больше он не любил самолеты. Он их боялся. Однажды в одной из горячих точек, где пришлось проходить службу, подбили вертолет, в котором летела его группа. Они падали бесконечно долго, а потом был оглушительный взрыв. В том месиве из одиннадцати человек выжили трое… Прошло много лет, он давно ушел из армии, но почти каждую ночь ему снилась падающая с нарастающим свистом огромная машина… Никто из команды не кричал, они смотрели друг другу в лица, до последнего не веря, что это конец… И в этот момент он просыпался. Ничто не помогало забыть тот кошмар. Ни алкоголь, ни женщины, ни наркотики… и тогда он начал изматывать себя работой. Той работой, для которой, наверное, и был рожден, – он продолжил воевать, возглавив охрану человека, к которому испытывал двойственные чувства.

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, кто есть кто. Хозяин не просто занимал место в высшем эшелоне криминалитета – если он и не был самим Зевсом на криминальном Олимпе, то уж точно его правой рукой. Но он старался об этом не думать, считая, что по большому счету его это не касается и он не вправе судить о моральных качествах своего работодателя. У шефа был ум, отточенный до уровня лазерного скальпеля, железный характер, ни с чем не сравнимая выдержка и еще огромное везение. Все это стало основой его несметных богатств и почти неограниченной власти. При устройстве на службу собеседование с ним проводил САМ, и тогда он сразу расставил приоритеты. Никаких темных дел и заказных убийств, только охрана, но охрана на самом высоком уровне – серьезнее, чем у президента, потому что у того врагов меньше. САМ согласился – у него для грязных дел существовала другая команда – «тайная канцелярия». Возглавив службу охраны, он не стал делать вид, что ничего не знает о существовании «канцелярии», приняв ее наличие как факт и максимально от этого дистанцировавшись – хватало своих забот.

За окном стремительно летящего сквозь густую темень поезда иногда прорывались полоски света мелькавших фонарей. В пустом вагоне бизнес-класса, где он был единственным пассажиром, сгустился полумрак, кто‑то предупредительно выключил верхний свет, и из углов, подрагивая, потянулись темные тени. Он нажал на одну из кнопок, расположенных на ручке кресла, и оно мягко приняло почти горизонтальное положение.

Через несколько часов он будет в Питере, и ему должно хватить этих пяти дней, что так «милостиво» дал хозяин в счет мифического отпуска. Информация питерской группы не радовала. Два дня пропали впустую. Вот уж действительно: хочешь, чтобы дело было сделано хорошо, сделай его сам. Хотя кто мог подумать, что у этой девицы окажется столько прыти. Как ей удается так лихо скрываться от трех профессионалов? А в том, что эти мужики знают свое дело, у него не было никаких сомнений. Это он знал совершенно точно. Так что им мешало? И еще Матвей… К «тайной канцелярии» было не подступиться. Если кто‑нибудь попадал в их руки, то надежды увидеть или даже узнать, что стало с этим человеком, не было. Он сжал губы, на скулах невольно задвигались желваки, и в глазах заплясал ледяной огонь. Никто не знал, что они с Матвеем друзья… больше, чем друзья, больше чем братья… Матвей был вторым, кто выжил тогда… Он вздрогнул от удара памяти. Сейчас надо решить питерский вопрос, и если окажется, что кто‑то или даже все из этой «канцелярии» виновны в исчезновении Мотьки… они пожалеют, что родились на свет… даже если в этом замешан САМ… им ничего не поможет, их никто не спасет. А потом он возьмет под опеку сына Матвея, Матвея-младшего, и его мать. И невольно порадовался, что у него самого личная жизнь «почасовая». Блондинки и брюнетки, шатенки и рыжие, известные, с неприступным видом мелькающие почти на всех телеканалах, и не очень, стройные и пухленькие – всякие. И при этом ни забот, ни обязательств – только «цена вопроса». И это его устраивало. Прошлое возвращалось к нему только во сне, настоящее было выверено до минуты, а вот будущее – здесь возможны варианты. Вот это‑то ему и не нравилось. Когда «возможны варианты», то может произойти и такое, о чем меньше всего думаешь, а неожиданностей он не любил. В граде Петровом его ждали неотложные и весьма серьезные дела. Казалось, все проще простого. Адрес известен, фотографии во всех ракурсах, все данные вплоть до количества зубных пломб… и ничего. Ее нигде не могут найти. Может, у нее новый любовник и она сменила гнездо? Даже если она спряталась в аду, он знал, что все равно ее найдет, только на это понадобится больше времени. За окном замелькали знакомые пригороды. Поездка подходила к концу, и он с облегчением вздохнул.

***

Работа в родильном доме, состояние хронического экстрима быстро научили ее использовать для отдыха каждую свободную минуту. Закрыла глаза в Москве, открыла в Питере. Результат такого отдыха: затекла спина, шея, плечи и ноги. Казалось, что комфортно себя чувствуют только нос и уши. Ко всему, еще и настроение – в душе занозой засела появившаяся еще до сна какая‑то пакостная тревожинка.

«Все хорошо. Сегодня все идет просто замечательно, – произнесла про себя с максимально возможной уверенностью Катерина, одновременно потянувшись так, что от раздавшегося хруста в спине едва не заложило уши. – А до завтра еще дожить нужно, хотя завтра суббота, и, соответственно, тоже ничего плохого случиться не может, потому что выходной. К тому же у меня все просто замечательно: и дома, и на работе. Ну и что мне еще надо? – спросила она сама себя. – Конечно, еще много и много чего надо, но основная база все же есть, а остальное (надо обязательно верить в лучшее!) приложится». Вся эта мантра для поднятия духа звучала, несмотря на приложенные старания, как‑то неубедительно, то есть ва-аще неубедительно. «А еще такое активное общение с самой собой – это уже показание для встречи с психиатром», – промелькнула было шальная мысль, но вслух тем же полушепотом она самоуверенно произнесла: «Ну и пусть, а я все равно счастлива. Ну, почти счастлива». В конце концов впереди дом, итальянское вино и, возможно (а почему бы и нет?), немного романтики, благо впереди выходные, и можно будет поваляться в постели подольше. Эти мысли, если полностью и не прогнали тревогу, то все же сдвинули барометр настроения в сторону «ясно».

На перроне, где торопливо двигались немногочисленные приехавшие, ее уверенным шагом обогнал высокий, худощавый, в удлиненном черном пальто мужчина. Он шел, не обращая ни на кого внимания, но вокруг него была такая аура, что все, кто оказывался на его пути, расступались, давая дорогу. На него трудно было не обратить внимания, и Катерина тоже невольно проводила его взглядом, пока он не скрылся за большими, с замысловатыми витражами дверьми.

Катерина нырнула в салон такси очень «эконом-класса», которое она вызвала сразу, как вышла из вагона, и чьим преимуществом был быстрый приезд и очень, просто очень демократичные цены. Именно поэтому она была готова выдержать специфический запах, обязательно сопровождавший такие машины, их водителей, говорящих с ярко выраженным южным акцентом и совершенно не знавших ее любимый город (да благословен будет тот, кто создал «навигатор»). Но на этот раз опасения не оправдались. Салон был чист, умеренно попахивало бензином – водитель извинился, мол, только с заправки, и, не следуя слепо указаниям подозрительно радостного женского голоса, вещавшего из черной коробочки с ярко светящимся экраном, не путаясь в переулках спального района, довез быстро, да еще и сдачу дал в полном объеме, не стеная при этом, что у него нет, ну, абсолютно нет никакой возможности разменять тысячу рублей. В машине она напрочь забыла о странном «черном человеке».

Дверь в подъезд была привычно распахнута. Летом прорвало трубы с горячей водой и затопило подвал. Аварию ликвидировали, но запах сырости настолько въелся в стены, что при глубоком вдохе, проникая в легкие, рвал их в клочья, вызывая при этом судорожный кашель. На общем собрании жильцов было решено, во имя сохранения остатков здоровья проживающих и пока не проведут ремонт, оставлять парадную открытой в надежде, что запах постепенно выветрится сам. Но лето закончилось, близилась середина осени, по стенам поползла плесень, к сырости присоединился запах гнили, а о ремонте никто даже не заикался.

Катерина, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, в итоге решила, что «перед смертью не надышишься» и идти все равно придется, нырнула в полутемный подъезд. Стараясь подольше задерживать дыхание, она в быстром темпе, перескакивая через две ступеньки, бежала на четвертый этаж. Мысль, что дома ждет «одинокий, голодный и холодный» Вини, который её отсутствие более суток воспринимал как личную трагедию, а командировки на несколько дней – настоящим концом света, закружила и придала сил.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажами в позе римского патриция на отдыхе, крепко держась за перила, как всегда весь грязненький и пьяненький, грустил Жорик. Он жил в соседней с Катериной квартире, слыл этаким местным дурачком и тихим алкоголиком. Родившись в восьмидесятые, он подростком (когда гормоны неудержимо били в голову) на волне вседозволенности просто влетел в «лихие» девяностые. Его семья по тем меркам была благополучная: пара ларьков – дешевое спиртное, сигареты, чипсы и жевательная резинка – позволяли не зависеть от социальных выплат типа зарплаты от государства или пенсии. Родители Жорика дни и ночи проводили в борьбе за жизнь в мире дикого капитализма. Они изо всех сил старались расширить свой бизнес, увеличивая количество ларьков, которые в то время «украшали» практически все автобусные остановки. Поэтому момент, когда сыночек перестал ходить в школу, «бизнесмены новой волны» как‑то пропустили. Жорик не только решил, что образование ему ни к чему, но и связался с себе подобными представителями «позолоченной» молодежи спального района. Это подрастающее поколение не хотело учиться, тем более работать, тусило на деньги родителей и считало, что им все обязаны. На одном из таких сборищ, во время очередных посиделок Жорик получил пару раз битой по голове. Следствием такого «тесного» общения была закрытая черепно-мозговая травма с кровоизлиянием в мозг, а так как голова у него и до того момента была не самым сильным местом, то после произошедшего дальнейшее развитие этого мыслительного органа и вовсе остановилось. Больше года он провел в клиниках и санаториях. Едва его руки и ноги начали двигаться, Жорик с радостным блеском в глазах вернулся на улицу к своим братанам (к тем, кто был еще жив или не сидел в местах не столь отдаленных) и тут же почти у собственного подъезда получил несколько ножевых ранений. В итоге новоявленный «гроза района» лишился одного легкого и большей части кишечника, но остался жив и, получив нерабочую группу инвалидности, стал пить. Родители его развелись, поделив все движимое (кроме сына, на него никто из них не претендовал) и недвижимое, и зажили каждый своей жизнью. Многострадальный Жорик от своей семейки получил откупного в виде малюсенькой квартирки в старенькой хрущевке и ежемесячного денежного пособия, скудного до неприличия. Взамен предоставленным «любимыми родителями» щедротам он пообещал никогда не напоминать им о своем существовании и, кажется, действительно о них напрочь забыл. О его жизненной истории знали все жильцы пятиэтажки и помогали чем могли, особенно старались сердобольные старушки, которыми изобиловал не только их дом, но и весь район.

– П-п-привет, – заплетающимся языком произнес Жорик и, цепляясь грязными руками за лестничные перила, попытался приподняться, но, быстро осознав бесплодность своих попыток, устроился поудобнее и замер в полусидячем положении.

– Жорик, ты так вальяжно здесь возлежишь, прямо загляденье, – улыбнулась Катя. – Давай руку, помогу до квартиры дойти, сидеть на ступеньках очень холодно, еще простынешь.

– Мне не до-омой, это я вниз иду, – с трудом подбирая слова, еле выговорил Жорик, пожевал что‑то невидимое и с гордостью добавил: – В гости… к да-аме…

– И давно идешь? – невольно морща нос от запаха, идущего от давно не мытого тела и грязной одежды «патриция», поинтересовалась Катерина. – Может, она уже и не ждет.

– Не-е-е, ждет, это лю-юбовь, во как, – и Жорик, вытянув указательный палец с грязевой траурной каемкой под ногтем, потыкал куда‑то в сторону потолка. – Еще чуть по‑си-жу и дальше пойду…

– Тебе далеко идти? – Катерина перехватила сумку в другую руку, мысленно немилосердно ругая себя на чем свет стоит за то, что затеяла этот разговор.

– Не-е-е, – и он, утробно икнув, добавил: – На пе-ервый… Еще по‑осиж-жу и п-п-пойду…

– Жорик, ты все‑таки долго здесь не рассиживайся, – уже на ходу добавила Катя и, ускоряя шаг, продолжила подниматься, стараясь на ходу достать из перекинутой через плечо сумочки ключи. Уже стоя у себя на площадке, она бросила взгляд в лестничный пролет: сосед медленно, но верно, переползал со второго этажа на первый.

Когда она открыла дверь, в первый момент у нее промелькнула мысль, что она попала в чужую квартиру. Но тут же пришло осознание, что все‑таки это ее собственный «скворечник», и тогда сразу возник следующий вопрос: а кто, собственно, этот голый (если не считать «семейных» до колена трусов, разрисованных плейбоевскими кроликами и красными перчиками), толстый, блестящий потными телесами мужик? Его бордового цвета лицо и шея просто вопили о приближающемся апоплексическом ударе, но вместо того чтобы вызывать себе скорую помощь, он, забросив ногу на ногу, нахально развалился у нее на кухне и пил из пузатого бокала коньяк, о чем свидетельствовала стоявшая рядом полупустая, в золотом плетении бутылка. Это был не просто коньяк (его когда‑то подарила благодарная пациентка), а элитный, чуть ли не столетней выдержки напиток, привезенный из Франции, а именно откуда‑то из Бордери (что в общем‑то Катерине ничего не говорило. Главное, что к нему прилагались сертификаты, подтверждавшие его подлинность и несомненную ценность. Она, едва ли не буквально, хранила этот раритет на груди, собираясь, в свою очередь, переподарить его на сорокалетие Никитосу, мужу своей лучшей подруги.) От осознания, что этот растекающийся по кухонному столу «гоблин» и есть ее Вини, у нее перехватило дыхание и остановилось сердце. Было ощущение, будто она получила удар в солнечное сплетение от самого Тайсона.

Новый шок спас её от преждевременной смерти. Катю будто окатило ледяной волной, когда резко распахнулась дверь ванной и оттуда появилось анорексичное, изрядно потрепанное житейскими бурями создание далеко не первой, и даже не второй свежести. Дама «полусвета» была завернута в любимое Катино полотенце из натурального льна, всем своим видом и манерами демонстрируя постулат, что каждый в этой жизни зарабатывает как может и чем может. Яркий, вызывающий макияж на дряблом лице и редкая поросль кудряшек морковного цвета, через которые просвечивала бледно-розовая кожа головы, делали ее жалкой пародией на «женщину мечты» – это была явно не та красота, которая должна спасти мир. Дама в сложившейся ситуации сориентировалась первой (видимо, уже имея определенный опыт) и, выставив вперед, будто защищаясь, развернутую от себя ладонь, неожиданным баском прохрипела:

– Ничего личного! Просто работа!

Дальнейшее происходило как в немых черно-белых фильмах, то есть динамично и в полной тишине, без пояснительных титров и музыкального сопровождения тапера. Первой через распахнутую настежь дверь на лестничную площадку вылетела сама «дама», «голубцом» завернутая в полотенце. Вслед, разлетевшись по лестнице разноцветным веером, последовала ее амуниция. Вини в трусах и уже без бокала в руке неуверенной походкой покинул кухню и из коридора следил налитыми кровью глазами за происходящим. Как раз в этот миг на лестничную площадку вслед за «блестящим» гардеробом «красотки» стремительно перемещались его вещи. «Морковка» быстро собирала свою одежду и, сбросив полотенце, тут же натягивала ее на еще влажное тело.

– Ты вот все неправильно поняла, – вдруг произнес Вини с трагическим надрывом в голосе. Насмерть вцепившись обеими руками в дверной косяк, он с видимым отчаяньем пытался удержаться на ногах. Развернув во всю ширь плечи, набрав полную грудь воздуха, Вини внезапно вернулся в образ Вениамина Валентиновича – интеллигента, ассистента кафедры, без пяти минут кандидата наук, при этом сменив амплуа обвиняемого на обвинителя. Едва ворочая непослушным языком, стараясь максимально четко выговорить слова, он, будто читая драматичный отрывок из трагедии Шекспира, выдал целую тираду:

– Ведь все вообще не так, как это кажется на первый взгляд и как ты думаешь своим скудным, недалеким умишком… Ты никогда даже не пыталась меня понять… Я, конечно, могу уйти, но мне тебя жаль… Ведь потом сама будешь жалеть, будешь плакать… А будет поздно. Ведь по большому счету ты сама во всем виновата… Командировки, дежурства… а я не тупой… – Вини погрозил кому‑то невидимому огромным кулаком. – Я все понимаю, поэтому просить прощения не буду… Не за что… Предлагаю просто все забыть. Мы же с тобой все‑таки интеллигентные люди. – Он замер, подбирая слова для продолжения, но вовремя остановился, увидев выражение лица Катерины, а главное, молоток, который она крепко сжимала в руке.

– Если ты сейчас не уберешься, я тебя убью, – глядя ему прямо в глаза, ровным голосом произнесла она, и Вениамин, несмотря на состояние выраженной степени «остекленения», как‑то сразу этому поверил и, выпустив из своих рук дверной косяк, в одних трусах, оловянной походкой вслед за своей «подругой» переместился на лестницу. Его дама в полной экипировке, не дожидаясь завершения драмы под названием «конец семейной жизни», уже быстро тарахтела на своих высоченных каблуках вниз по ступенькам. Катя, не выпуская молоток из руки, вслед бывшему «любимому» выкинула его обувь и собранную в дополнительную кучу верхнюю одежду, в беспорядке громоздившуюся на вешалке. Захлопнув за ними дверь, она так отшвырнула «ударный инструмент» в сторону, что тот с грохотом пролетел через весь коридор и закончил свой путь в большой комнате, что было ознаменовано звоном бьющегося стекла.

– Ваза, хрустальная, одна штука, – по характеру звука определила она понесенные потери и добавила: – Да, расставаться надо красиво и интеллигентно, вот как я сейчас. Хорошо еще молоток оказался под рукой, а то эта катавасия на всю ночь могла растянуться.

Оружие возмездия – тот самый молоток, который так вовремя попался ей в руки, – валялся в коридоре с того момента, как она уехала в Москву. В последнюю минуту перед выходом из квартиры ей пришлось прибивать крючок к вешалке, так несвоевременно оторвавшийся, когда она снимала с него свое полупальто. На Вини в бытовых вопросах не было никакой надежды: он был выше занятий хозяйственными мелочами, да и не только мелочами, но и средними, и большими делами, живя по принципу «не для царей холопские заботы». Поэтому забивание гвоздей, замена перегоревших лампочек, владение в совершенстве вантузом, как и многое другое, стали ее прерогативой. Легче было сделать самой, чем вступать с ним в многочасовые дебаты, стараясь объяснить, почему некоторыми делами в доме должен заниматься именно мужчина, а не женщина.

Достав из дорожной сумки вино и раскупорив бутылку, она налила рубинового цвета жидкость в чашку, разбавила водой и залпом выпила. Электронные часы показывали начало второго. Жаль, нельзя позвонить Наталье и пообщаться с ней по поводу Вини: «Ах, твой Вини! Такой фактурный (надо же подобрать словечко), красавец, эстет, интеллектуал, а какие манеры (!) (это был намек на Никитоса, который, по ее мнению, не обладал ни первым, ни вторым, ни третьим). Вот у Вини сразу видна порода, голубая кровь». Интересно, как бы Наташка смогла объяснить экзотическое сочетание «голубой крови», трусов с перчиками и особы со сниженной социальной ответственностью, которой красная цена в базарный день – три рубля и полтора сдачи по нынешнему курсу. В отличие от ее «породистого» Вини Наташкин Никитос вкалывал до седьмого пота, полностью обеспечивая семью, и, кстати, весьма неплохо обеспечивал. Кроме того он мог не только сам забить гвоздь, отремонтировать сантехнику и электропроводку, но еще очень и очень много чего, а главное, обожал Наташку и двух погодков сыновей, крестников Катерины. Никитос не пил, не курил, правда, цветы Наташке дарил редко и не называл тещу «мамой», так как его жена давно была круглой сиротой, и «погибший» коньяк предназначался именно ему.

– Вот гад какой! – произнесла она вслух, подразумевая в этом случае не тех, кто принадлежал к классу пресмыкающихся, а конкретно своего мужа. – И как он им не подавился?! – последнее относилось уже к благородному напитку. Об его утрате она жалела больше, чем о разрушенном семейном очаге. Да и был ли на самом деле, этот очаг, или только видимость, картинка, как на холсте в каморке папы Карло? Странно, но она не испытывала, как часто описывают в романах, разрывающей душевной боли, не было «неудержимого потока слез», и «израненное» сердце не обливалось кровью и не рвалось наружу. Теперь даже мысленно она не могла себе представить Вини, Вениамина Валентиновича, тем человеком, с котором и в радости, и в горе, и пока смерть не разлучит. Сейчас ей было досадно до зубного скрежета, что в свое время она повелась на эти «охи-вздохи под луной», а потом просто категорически отказывалась задумываться о происходящем. А эти постоянные жалобы, что его нигде не понимают, не ценят, зажимают, не дают расти на кафедре, и никому в этом мире не дано понять его «души великие порывы». Она, взрослая и неглупая женщина, никак не могла поверить в очевидное – что ему просто была нужна домработница без запросов, да еще способная прокормить не только себя, но, главное, его, такого неприспособленного к реалиям жизни, «чувствительного и ранимого». «И тут раз! – вот она я. Тут как тут: „Кому нужна даровая рабсила?!“ Я здесь, кто меня искал?» Получилась обычная женская забава – влюбиться в мелкого мерзавца и доказывать всем, в том числе и себе, что он самый лучший в мире.

Все к чертям собачьим, лучшее лекарство от глупых мыслей, воспоминаний и депрессии – это работа, в данный момент – работа по дому. Кто‑то хорошо пошутил, что «квартирка – скворечник, а начинаешь убирать – пентхаус», и это именно ее случай. Катерина умыла лицо холодной водой, стараясь убрать с себя всю ту липкую гадость, с которой пришлось столкнуться, и на максимально возможной при данной ситуации мажорной ноте приступила к уборке. Первым делом из комнаты были выметены осколки вазы и вынесен молоток: осколки она выбросила, а молоток, чуть подумав, оставила в коридоре, положив его под вешалку на тумбу для обуви, резонно решив, что иногда бывает полезно держать его под рукой. Вторым этапом было извлечение из кладовой огромного и зверски тяжелого (даже без вещей) кожаного чемодана – подарок свекрови на их свадьбу. Еще тогда у Катерины возникло подозрение, что Сильфиде Авраамовне было жаль его выбросить, а хранить, несмотря на огромные размеры ее квартиры, было негде, поэтому она им его и сбагрила, да еще с такой помпой, будто в нем находился весь золотой запас Российской Федерации. Чемодан занимал большую часть кладовой и никогда не использовался по прямому назначению. При желании в нем можно было спрятать достаточно крупного человека, причем целиком.

Кое-как разместив это страшилище в небольшом коридорчике, Катя стала сваливать туда вещи своего, вдруг так внезапно ставшего «бывшим», мужа. Куча росла как на дрожжах и в высоту, и в ширину. Чтобы крышка чемодана все‑таки закрылась, Катерина, решив не отказывать себе в удовольствии, с силой утрамбовала этот вещевой Эверест ногой. Дабы застегнулся замок-молния, крышку пришлось придавить сверху всем телом. Злясь на весь белый свет и пыхтя от натуги, Катерина решила обмотать чемодан скотчем, если замок сейчас не поддастся. Вид будет бомжеватый, но это уже не ее проблема. Замок посопротивлялся, но в конце концов закрылся. Поднимаясь с чемодана, Катя уже твердо знала – с семейной жизнью покончено. Последними в боковые карманы пошли умывальные принадлежности и дорогой мужской парфюм. В отдельную сумку она без всякого душевного трепета запихнула «макулатуру», которая до этого гордо именовалась «моя диссертация», и его ноутбук. Любое воспоминание, фото, вещь, связанная с ним, перекрывались образом девицы с оранжевыми кудряшками и волной физической брезгливости сметало на своем пути все, что было хорошего в их общем прошлом. Уборка квартиры съела остаток ночи. Постельное белье, полотенца из ванной, которыми могла пользоваться дама «полусвета», остатки коньяка, осколки вазы – все было собрано в огромный пластиковый пакет и выдворено на лестничную клетку с целью дальнейшей утилизации. Потом до блеска была выдраены ванная, кухня, коридор; в спальне была протерта вся мебель и даже в доступных местах обои. Вычищено и вымыто было абсолютно все, к чему эта «дива» могла прикоснуться даже гипотетически. По ходу уничтожались все фото Вини, даже те, где он едва просматривался на заднем фоне.

Закончив с уборкой и сбором вещей «бывшего», она пришла к выводу, что никогда не поздно начать жизнь с чистого листа и в любой ситуации можно найти свои плюсы. Например, сейчас у нее появилось огромное количество свободного места в шкафу и кладовке, а по углам квартиры теперь не собирают пыль кипы никому ненужных бумаг. Выпив кофе, она сбегала в ближайший строительный магазин, купила новый дверной замок и уже по дороге домой вызвала слесаря, чтобы он тут же его поменял. Слесарь из их жилищного управления не гнушался частными заказами, работу делал хорошо и оплату брал в пределах разумного, с учетом не только сложности ремонта, но и социального положения заказчика. С пенсионеров, инвалидов, матерей-одиночек брал поменьше, со всех остальных – как получится. Он был настоящим мастером – старый замок удалил с минимальными потерями для двери, а затем аккуратно приладил новый. За это время они успели поговорить о мировой политике – куда катится весь мир? О ценах – кошмар какой‑то, о жизненных перипетиях – все печально. Несмотря на общность взглядов, это не помешало ему содрать с нее двойную цену (врач, работает, плюс выходной, да еще и за срочность).

Закрыв за ним дверь, Катя пришла к заключению, что не только вся жизнь, но и все лучшее, конечно, еще впереди, главное, в это верить, и тогда все получится… Ну, может быть, получится. Настойчивая трель дверного звонка не стала полной неожиданностью, так же как и светящееся «полувиноватой» улыбкой лицо Вини. «Как денди лондонский одет», благоухая дорогой туалетной водой, блудный муж, свеж как майское утро, с видом «а что, собственно, такого криминального произошло?», объявился прямо ко времени кормежки, то есть к обеду.

– Котенок, ну не сердись, – продолжая улыбаться, начал он явно заранее подготовленную речь. – Понимаешь, мне нужна была разрядка, снять стресс. Ведь научная среда – совершенно другой уровень отношений. У тебя все просто – пришли, покричали, родили и ушли. Раньше бабы вообще в поле рожали и ни о каких родильных домах знать не знали. У меня психологические нагрузки несоизмеримы с твоими, и, конечно, в какой‑то момент мне потребовалась определенная разрядка, новые ощущения. Наконец, мужчины по своей природе полигамны, потому что именно мужчины – это альфа-самцы и на них все держится. Но не стоит расстраиваться, ведь по большому счету люблю‑то я тебя одну. Ну, подумаешь, гульнул на сторону, ну и что, дело житейское…

– Так говорил мужчина в полном расцвете сил, – перебила его Катерина. – Правда, у него был пропеллер на спине, кнопка на животе, и жил он на крыше, а теперь пошел вон, самец с Альфы.

Навалившись всем телом, она вытолкнула на лестничную площадку чемодан, за которым последовала сумка с диссертацией и ноутбуком. Перед тем как закрыть дверь, холодно добавила:

– На развод подам сама, так что не надрывайся, и больше не приходи и не звони. Инцидент, который мы по недоразумению считали браком, будем считать исчерпанным.

Напоследок, закрывая дверь, Катерина услышала, что она «последняя дура и еще пожалеет». Первое вызвало у нее определенное сомнение, а вот со вторым она и вовсе была категорически не согласна, но решила не вступать по этому поводу в полемику, ведь что‑либо ему доказывать – это все равно что метать бисер перед определенной категорией животных. Наталье она не позвонила ни в этот день, ни на следующий. Экзальтация по поводу того, что она так лихо расправилась с «бывшим», прошла быстро, и накатила усталость и пустота. Катерина не жалела о своем поступке. Где‑то на уровне мозжечка она уже давно понимала, что их отношения зашли в тупик и рано или поздно все должно было закончиться, может быть, не сейчас и не таким образом, но закончиться должно было обязательно. Ну и ладно, не она первая, не она последняя. Утешение, конечно, так себе, но она «большая девочка» и обязательно со всем справится.

Разобравшись таким образом с семейными взаимоотношениями, теперь можно было полностью сконцентрироваться на работе. Там ее ожидало внеплановое дежурство – у кого‑то заболел ребенок – и очередной выговор за нарушение трудовой дисциплины (самовольный уход с конференции без уважительной причины). Апофеозом, или апофигеем, прозвучало последнее предупреждение: не истек срок выговора, который последовал из‑за жалобы VIP-клиентки. Катерина (да как она посмела?) сделала ей замечание, что не надо разбрасывать грязные подгузники по палате (на полу их лежало пять или шесть штук), и указала «ее высочеству-величеству королевишне», что для них есть специальное ведро, которое находится рядом с пеленальным столиком. Пациентка – далеко «не прынцесса и не королевишна», а дебелая девица, похожая на страдающий акромегалией побочный продукт ГМО. То есть, кроме огромных губ, ресниц и груди, она еще имела необъятную филейную часть, плечи как у борца и ножку, своими размерами наводящую на мысль не о хрустальной туфельке, а скорее о ластах аквалангиста. «Дюймовочка» тут же заявила, что «кому эта грязь мешает, пусть тот и убирает», и сразу накатала жалобу, где в двадцати строчках сделала тридцать шесть ошибок. Все дружно посмеялись, включая начальство. Затем было ристалище, возглавляемое главным врачом, и как итог – выговор, потому что нечего быть такой умной и делать замечания, а надо было самой всю эту грязь убрать. Ну и что, что врач и что обязанности другие, конечно, было бы совсем здорово, если бы она – Катерина Аркадьевна – еще и к ручке бы приложилась этой, которая из «грязи в князи». Последнее они не произнесли, но подтекст показательной порки был именно таким.

Света, увидев приказ об очередном выговоре, вынесенном теперь уже не без ее участия, покрылась красными пятнами и, воровато пряча глаза, постаралась вначале объяснить Катерине, что она тут ни при чем и понятия не имеет, откуда там, наверху, смогли узнать, что у них здесь, внизу, ну, то есть абсолютно себе этого не представляет. Катя слушала с равнодушным молчанием, с тоской думая о том, что для данного существа, чтобы быть поближе к власти и дежурной «тарелке супа», действительно «нет преград ни в море, ни на суше», и, вдруг испытав жгучее чувство «испанского стыда», развернулась и ушла, не дослушав несущегося ей вслед жалкого лепетания. После этого Светлана старалась не попадаться ей лишний раз на глаза, а если вдруг складывалась ситуация, что им было не разминуться, делала крайне озабоченную мину и, ускоряя шаг, пробегала на максимально допустимой скорости. По большому счету Катерину это все мало волновало: выговором больше, выговором меньше, ну сдали, а в принципе, чего она ожидала? Что «молодой специалист» ее грудью прикроет? Да, скорее всего, «восходящая звездочка» еще из Москвы главному позвонила и доложилась, что она, Катерина Аркадьевна, самовольно покинула конференцию. Что было, то было. Самовольно – да, покинула – да, выговор – заслужила? По большому счету да. Закон суров, но это закон. Мужа выгнала за дело? За дело. Вот вроде все правильно. Тогда почему на душе такая хмурь? Надо срочно выйти из сумрака, а то так до депрессии рукой подать.

После поездки в Москву все стало разваливаться и рассыпаться. Даже отношения на работе – конфликты начали возникать из ничего, буквально на ровном месте. Особо усердствовала Людмила, заведующая дородовым отделением, высокая сухопарая дама далеко за пятьдесят. Ее характер, как и фигура, состояли из одних углов. Резкая, вспыльчивая, сразу влетающая в истеричную злость, у нее и при хорошем‑то настроении на ярко разрисованном лице сохранялось выражение вечной неудовлетворенности, а в ярости оно и вовсе представляло собой отталкивающее зрелище. Испытывая нездоровую любовь к ярко-синим теням и бордового цвета помаде, стараясь выглядеть моложе, она как‑то в одночасье из жгучей брюнетки превратилась в яркую блондинку, и поздно вечером столкнувшись в полутемном коридоре с пожилой акушеркой, едва не довела ту до инфаркта. Людмила стала демонстративно избегать общения, а если возникала «производственная необходимость», во время разговора старательно изображала глубокое презрение и брезгливо поджимала губы, мол, с кем только не приходится здесь общаться. Из-за полного отсутствия личной жизни она особо «выделяла» тех, кто был замужем или вообще имел хотя бы какие‑то намеки на эту самую личную жизнь. К начальству это никоим образом не относилось. Только восхищение и почитание, вплоть до «слепого обожания». Кроме всего прочего, она неизвестно по каким причинам негласно покровительствовала «очень многообещающему созданию» – Светочке, чем и объяснялось резкое изменение климата в их с Катериной отношениях. Заведующая дородовым перешла в обращении с ней на высокомерное «вы» и сама стала откликаться только на Людмилу Михайловну, заодно начав понемногу пакостить, вроде по мелочам, но часто. При составлении графика, слегка подсуетившись, устроила так, чтобы в следующем месяце все Катины дежурства попали на выходные и праздничные дни, а после общения с начальством внезапно «возникла производственная необходимость» перенесения ее отпуска с конца мая на февраль. Все катилось в тартарары, а о личном Катерина старалась вообще не думать, как там в свое время пел Максим Леонидов: «ну, вот только если с личным…», да, если б только с личным… Сейчас у нее со всех сторон был «один большой привет».

– Катерина Аркадьевна, – в дверном проеме ординаторской появилось растерянное личико Анечки, акушерки родильного отделения, – Катерина Аркадьевна, вас Ольга Петровна в пятый родзал просит зайти.

Посторонние мысли, в том числе и о личном, исчезли в мгновение ока. Она подхватилась, как на пожар, и бегом ринулась в родилку. Ольга Петровна, опытный, зрелый доктор, много лет проработавшая в родильном доме, просто так звать не будет. Здание было старое, между ординаторской и непосредственно родильным отделением была небольшая площадка, ограниченная тяжелыми деревянными дверями. Толстые стены царской постройки не могли заглушить дикие, рвущие тишину крики. Ворвавшись в палату, Катерина застала расстроенную Ольгу Петровну, которая безуспешно пыталась успокоить лежащую на кровати и орущую во всю мощь своих легких моложавую и очень ухоженную женщину с явно доношенным сроком беременности.

– Что случилось? – невозмутимо, будто ничего такого особенного не происходило, поинтересовалась Катя, присаживаясь на край кровати и положив руки на значительно увеличенный за счет беременности живот женщины. Схватки не было, но та продолжала кричать так, будто ее резали по живому.

– Она как поступила, так все время и кричит, – с плохо скрываемым раздражением произнесла Ольга. – Роды только-только в самом начале. Была пара небольших схваток, но она кричит даже тогда, когда их нет.

– Меня зовут Катерина Аркадьевна, я ответственный доктор, – как можно мягче представилась Катя и, взяв датчик кардиотокографа, начала искать сердцебиение плода. – А вас как зовут?

Ответом было громкое, душераздирающее «А-а-а-а-а-а-а-а!!!», потом перехват дыхания – и с новой силой: «А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!»

– Оксана, Оксана Николаевна она, – подсказала Анечка.

– Оксана Николаевна, – водя датчиком по животу, стараясь максимально сохранить спокойствие, тихо продолжала Катерина, – когда вы кричите, малышу не поступает кислород, а от его недостатка первым страдает его сердечко и головной мозг, тем более схваток‑то нет. Зачем вы кричите?

– Схваток нет, но они же будут, и будет больно, – вдруг совершенно спокойно произнесла Оксана, – поэтому я хочу кесарево сечение, а на его головной мозг мне наплевать. Я еще молодая, мне вообще этот головняк не нужен. А-а-а-а-а-а!!!

– Хорошо, – спокойно произнесла Катя, услышав ритмичное биение, – но у вас на животе останется шрам, рубец, и послеоперационный период бывает весьма некомфортным…

– А большой рубец? – тут же прекратив ор, заинтересовалась Оксана.

– Ну, достаточный, ведь надо целого ребеночка вытащить, – и обернувшись к Ольге, Катерина с полной серьезностью добавила: – Ольга Петровна, скажите анестезиологам, чтобы разворачивали операционную, у нас сейчас планируется кесарево…

– Постойте, как вас там, Катерина Аркадьевна, ведь рубец – это некрасиво, я хочу лапароскопию. Если вопрос в деньгах, то проблем нет, мой… э-э-э… друг, ну, отец ребенка – он заплатит.

– Простите, – растерялась Катерина, – вы хотите, чтобы кесарево сечение сделали лапароскопически? Я вас правильно поняла?

– Ну да, а что тут непонятного? И быстро с этим закончим.

– Оксана Николаевна, это невозможно, кесарево сечение – это полостная операция.

– Сколько?

– Что сколько? – растерялась Катя.

– Сколько стоит ваше согласие? – холодно и совершенно серьезно спросила Оксана. – Я же вам пообещала, что вам заплатят.

– Оксана Николаевна, я вам еще раз повторяю: операция кесарево сечение была, есть и будет полостной операцией.

– Каменный век какой‑то, – склочным голосом произнесла Оксана Николаевна и привычно надула губы. – В цивилизованных странах наверняка умеют это делать по‑другому. Даже азиаты, китайцы или вьетнамцы, ну, эти, как их, хелперы, нет, киллеры, ну, короче, те, которые оперируют голыми руками, и потом рубцов нет.

– Хилеры, филиппинцы, – взяв себя в руки, спокойно подсказала Ольга Петровна.

– Вот-вот, они, но у вас, конечно, никто так не умеет, – скорее констатировала факт, чем задала вопрос, Оксана Николаевна.

– Нет, никто, – согласилась с ней Катерина. – И филиппинцев в нашем коллективе тоже нет.

– Ну так учиться надо, а то только и знаете деньги вымогать и ножами размахивать…

Зазвонивший в кармане халата Катерины мобильный прервал эту гневную, обличающую мздоимцев в белых халатах тираду. Выхватив телефон, Катя не успела даже слово сказать, как трубка телеграфным текстом выдала: «Кровотечение. Уже поднимают в операционную. Анестезиологи разворачиваются. Срок доношенный, сердцебиение плода редкое, но есть. Неонатологи в курсе…»

– Оля, быстро в операционную! Похоже, отслойка. Ты мне ассистируешь, – и вернувшись к лежавшей с ошарашенным видом Оксане Николаевне, уже спокойно закончила: – У нас экстренная ситуация. С вами рядом будет высококвалифицированный и очень опытный доктор. Как только мы освободимся, тут же подойдем к вам.

Обернувшись в дверях, она ободряюще улыбнулась Оксане и не вышла, а скорее вылетела из палаты. Операционная была на одном этаже с родильными залами. Быстро, почти бегом пересекая широкий коридор, Катерина на ходу резким голосом позвала юное создание, которое, скукожившись в неудобной позе за небольшим столом, в поте лица что‑то активно писало:

– Александра, бросай все, потом историю допишешь. Быстро в пятый родзал, там пациентка очень нуждается в слушателях. Постарайся ей доходчиво объяснить, как себя правильно вести в родах и для чего это нужно. И ни в коем случае с ней не спорь, даже если она будет нести абсолютную чушь.

Ординатор первого года, к которой обратилась Катерина, до этого момента, прикусив от усердия нижнюю губу, старательно заполнявшая историю, тут же бросила писанину и метнулась в указанном направлении. Пожалуй, только в акушерстве тишина и спокойствие могут быть столь обманчивы. Порой ничто не предвещает бури, и она накрывает, вдруг возникнув из ниоткуда, на фоне благостного покоя, и буквально из ничего. Никто из опытных и уважающих себя врачей акушеров не сможет дать стопроцентную гарантию, что роды пройдут на ура. Первые, вторые… пятые, любые. Везде могут таиться «подводные камни» или «мины замедленного действия», и где и когда, на каком этапе они могут рвануть, одному Богу известно. В операционной стояла напряженная тишина, прерываемая отрывистыми репликами на медицинском сленге, мягким звоном хирургических инструментов, мирным гудением аппаратуры, обеспечивающей искусственную вентиляцию легких и контролирующей гемодинамические показатели пациентки. С начала операции и до момента извлечения малыша прошло чуть больше минуты. Ребенок был слишком маленьким для такого срока беременности, его тельце почти полностью помещалось на Катиной ладони, а ручки, ножки и голова беспомощно свешивались, как у тряпичной куклы. И он не дышал. Совсем не дышал. В одно мгновение была пересечена пуповина, и малыша передали детским врачам. В операционной было по‑прежнему тихо, иногда звучали короткие фразы: «сушим», «зажим», «шить», «посмотрите, моча есть?», «как давление?»

– Живой, на «трубе», то есть заинтубирован, – тут же поправилась Анечка, на мгновение появившаяся в дверном проеме операционной и в мгновения ока пропавшая за ее пределами. И сразу отлегло от сердца, и стало легче, и лица просветлели. Операцию закончили красиво, кровотечение остановили и сохранили женщине возможность в будущем еще иметь детей. Оксана Николаевна, которой ординатор активно «заговаривала зубы», отвлекая ее от неприятных моментов, встречающихся во время родового процесса, справилась самостоятельно и в положенное время произвела на свет прекрасную здоровую девочку, а потом еще два часа рыдала в голос, объясняя всем, как она счастлива и какая у нее дочь необыкновенная красавица и умница, ей всего ничего от роду, а у нее уже такой осмысленный взгляд. И все этому радовались, и еще были роды, и еще операции, и опять роды. За ночь никто из бригады практически не присел, если только заполнить историю, а принесенные, завернутые у кого в фольгу, у кого в пакет бутерброды так и томились в холодильнике до утра. Когда же наступило временное затишье и была возможность выпить чай или кофе, то сил на это ни у кого не было.

На утренней конференции Катерина, как ответственный доктор, получила очередной нагоняй за то, что плохо написаны истории и присутствуют не только стилистические, но и орфографические ошибки, что, естественно, недопустимо, и вообще в историях не виден ход врачебной мысли. Совершенно неважно, что на трех врачей было тридцать пять родов, и все детки хорошие, и мамочки здоровы, а ведь иногда было непросто, ох как непросто, ну, как говорится, «кто на кого учился», поэтому бригада сидела молча, виновато понурив головы. После окончания разбора «ночных полетов», усвоив в очередной раз, что они ничего не знают, не понимают и не умеют, отдежурившие в радостном настроении, что все закончилось хорошо, в том числе и внеочередная раздача, и получение терновых венков, наконец добрались до хранившихся в холодильнике бутербродов. Все было съедено быстро, без разведения каких‑либо политесов типа кружевных салфеток или японской чайной церемонии, да и другие возможные варианты тоже не рассматривались. Упаковки, в которых была еда, не разворачивали, а разрывали самым неэстетичным образом, кушали стоя, болтая, смеясь и перебивая друг друга. Вспоминали интересные моменты, которые случались во время любого дежурства, и не было сказано ни единого слова о тех сложностях, с которыми пришлось столкнуться, и что от этого зависела чья‑то жизнь, а иногда и две, и чего это им всем стоило, всем, кто сегодня отстоял на переднем крае.

По дороге с работы Катя успела заскочить в магазин и еще заехать в суд, чтобы подать заявление на развод, для чего, специально пересев на другой автобус, сделала приличный крюк. Очередь в суде оказалась безнадежно большой и состояла из одних женщин. Они были разного возраста и, судя по одежде (от заношенного пальто и стоптанных сапог, по‑видимому, купленных еще во времена царя Гороха, до жилета из меха экзотического животного и бриллиантовых колец почти на каждом пальце), разного социального статуса. Единое у всех было одно – выражение лиц – холодная и решительная отчужденность. Трезво оценив свои силы после суточного дежурства и полное отсутствие желания умереть в ожидании, когда подойдет ее очередь, она пришла к выводу, что подать вожделенное заявление можно и через пару дней. Конец света от этого не наступит, главное, что решение принято и возврата к прошлому нет.

Дома после горячего душа, не испытывая даже тени сомнений, она легла в гостиной на диван, закрыв поплотнее дверь спальни, при этом подумав, что хорошо бы ее заколотить – но это в другой раз. Накрывшись с головой толстым пледом, Катерина попыталась подумать о планах на следующий день. За внеплановое дежурство и ударный труд начальство «с барского плеча» дало выходной, и это было здорово, но мысли стали путаться, и она, казалось, только прикрыла глаза – и тут же кто‑то требовательно позвонил в дверь. Темнота за окном говорила, что уже наступила ночь, а ярко светящиеся цифры электрических часов – что она проспала добрых пять часов. В десятом часу ночи и так настойчиво к ней мог ломиться только один человек. Кое-как поднявшись с дивана, Катя, не торопясь, с покорным видом принятия неизбежного побрела в прихожую, даже не посмотрев в «глазок» и не спросив «кто там?», открыла дверь. На лестничной площадке, намертво прилипнув к звонку, стояло весьма замурзанное и одетое явно не по сезону «нечто». Распахнутое оливкового цвета пальто из жаккарда (которое скорее было рассчитано на середину весны, а не начало октября) демонстрировало шикарный некогда костюм от Гуччи. «Нечто» икнуло, обдав Катерину спиртным амбре, и попыталось оторвать палец от звонка, чей непрекращающийся трезвон не только разогнал остатки полусонного состояния хозяйки квартиры, но и начал пробуждать «жажду крови». Другой рукой, крепко сжимая в ней початую бутылку коньяка, незваная гостья с манерной грациозностью попыталась убрать с лица спутанные волосы и, резко покачнувшись, едва не упала.

– Где ты шлялась? – снова икнуло «нечто» и вновь угрожающе качнулось назад. – И чего так долго не открывала?

Эта неопрятного вида пьяная особь была соседкой по лестничной площадке. Она переехала в их дом почти полгода назад после какого‑то жуткого скандала со своим «папиком». То ли он ей изменил, и она его застала, то ли наоборот, он ее застал с кем‑то в самый неподходящий момент, но следствием был скандал, после которого последовало изгнание с «волчьим билетом» из «Эдема» для нуворишей и пожизненная ссылка в спальный район Питера со старенькими хрущевскими пятиэтажками и одинаковыми панельными девятиэтажками брежневских времен. Печальную историю низвержения с заоблачных вершин материального благополучия с разными вариациями Катя выслушивала минимум пару раз в месяц. Про «жаккард» и «Гуччи», а также о других шедеврах текстильного, кожно-галантерейного и ювелирного искусства она, не очень разбирающаяся в высокой моде, знала со слов бывшей первой леди Рублевки. Та не только рассказывала, но и с удовольствием демонстрировала некоторые из оставшихся у нее предметов былой роскоши. Правда, эти «шедевры» имели весьма потрепанный вид, впрочем, как и сама жертва неразделенной любви к олигарху. Нона – именно так представилась эта «дива» в первый день появления в своих новых «апартаментах», то есть однокомнатной квартире с пятиметровой кухней и совмещенным санузлом. Эта высокая и скорее худая, чем стройная, блондинка сразу ринулась знакомиться с ближайшими соседями. Из тех троих, кто еще проживал на их лестничной площадке, только Катя (Вини не было дома), услышав звонок, открыла дверь сразу и настежь (решив, что муж пораньше пришел домой)… и тут же стала «лучшей подругой» этого «секс-символа всех времен и народов», или «рублевской селедки», как дружно окрестили ее местные бабульки.

– Опять ключи потеряла? – вопросом на вопрос ответила Катя и, подхватив под руку пьяную в дым соседку, втащила ее в полумрак прихожей, тем самым предупредив очередную попытку Ноны рухнуть на бетонный пол. Та после удачной расстыковки со звонком, потеряв точку опоры, конкретно вознамерилась поменять вертикальное положение на горизонтальное, но, подчинившись «превосходящим силам», хотя и с видимым трудом, все же смогла сохранить изначальную позу. Не оказывая сопротивления и даже не попытавшись снять сапоги (видимо, решив понапрасну не рисковать жизнью), соседка, свободной рукой цепляясь за стены, чтобы не упасть, – габариты коридора не были для этого предусмотрены – вихляя всем телом, будто совершая дефиле по подиуму, протопала прямо на кухню, заметно прихрамывая на левую ногу. Глядя на ее экзотическую походку (куда там участницам бразильского карнавала!), Катя подумала, что не снимать обувь – это было правильное решение, хотя, скорее всего, такая мысль даже не возникла в нетрезвой голове соседки. Достигнув заветной цели – кухни, та с чувством явного облегчения рухнула на ближайший стул и, откинувшись на спинку, расслабилась. Осмотрев мутным взором помещение, без всяких церемоний (чего уж там) Нона с такой силой поставила на стол початую бутылку, что при этом едва ее не расколола. От звонкого удара вздрогнул не только весьма хрупкий предмет мебели отечественного производства, но и хозяйка квартиры.

– Ты что так хромаешь? – ради приличия поинтересовалась Катерина, с тоской думая о том, что, судя по тому, как основательно устроилась соседка на стуле, сейчас в очередной раз последует долгая «песня», как было хорошо раньше, и как плохо сейчас, и что все мужики – «гады недобитые и большие сволочи» (вот этот аспект она совершенно не собиралась оспаривать). Кроме того, на полу теперь прослеживалась четкая цепочка следов от грязных сапог, и, следовательно, нужно будет на ночь глядя протереть полы.

– Каблук, блин, сломала, – заполняя жизненное пространство коньячным ароматом, с хмельной горечью произнесла Нона. – Так, блин, еще его и потеряла. Теперь сапогам трындец, надо выбросить, а ведь это же дизайнерская модель, это же Prada, блин… Еще мобильник потеряла, и ключи тоже… А ты все пашешь за копейки? Эх ты, нищета, – вновь переключилась она на Катю. – Небось, опять дежурила? А где твой «любимый, дорогой, единственный»?

– Тебя это не касается, и вообще лучше не нарывайся.

– Что, все‑таки застукала? И неужели выгнала? – Нона залилась на удивление чистым и звонким смехом. – Эх, жаль, не видела.

– Так это было не впервые, и ты знала? Знала и молчала?

– Ха, так все знали, – хмыкнула та и, не поморщившись, сделала из бутылки большой глоток. – А чего говорить? Первыми всегда убивают тех гонцов, которые приносят плохую весть. Да ты бы и не поверила. У тебя… это… как его… комплекс жертвы…

– Я тебя не спрашиваю, какие у меня комплексы, ты со своими разберись, – начала раздражаться Катя. Но довести мысль до логического конца не успела – мобильный взорвался мелодией «О боже, какой мужчина». Вини установил этот рингтон, чтобы она знала – это звонит именно он, и нет на свете такой причины, чтобы она не взяла трубку, если только не умерла, конечно. На экране высветилась улыбающаяся во весь рот физиономия бывшего.

– Ну? – холодно спросила она, жестом призвав Нону заткнуться, и вышла из кухни, стараясь сохранить хоть видимую приватность разговора. – Слушаю.

– Котенок, я не вовремя? – с запредельной душевностью зазвучал в трубке мужской голос.

– Я тебе не «котенок», документы на развод подала… – соврала она, не моргнув глазом. В конце концов, сегодня не получилось – подаст завтра или послезавтра.

– Кать, пожалуйста, очень надо встретиться и поговорить. Пожалуйста! Я прошу тебя! Мне есть чем тебя удивить! Поверь мне!

– Ты последнее время вообще не перестаешь меня удивлять, и говорить нам не о чем, лично я все, что хотела, уже сказала, а встретиться – так это не проблема. В суде. О дате заседания сообщу заранее. Я ради такого торжественного случая даже отгул возьму на работе.

Он попытался что‑то еще сказать, но Катерина, не дослушав, отключила телефон, предварительно внеся его номер в черный список. Вернувшись на кухню, она застала соседку находящейся все в той же расслабленной позе и продолжающей свой нескончаемый монолог. Видимо, она так и не заметила, что хозяйка куда‑то выходила, и усердно продолжала развивать любимую тему.

– То, что ты его застукала, так это рано или поздно должно было случиться. Он и ко мне подкатывал, но у меня тоже есть принципы. С мужиками подруг – ни-ни,– на слове «подруг» Нона сделала выразительный акцент и, громко икнув, еще раз приложилась к бутылке. – Ну, хоть бы стакан дала, видишь же, что мучаюсь – неудобно из горлышка, и себе доставай, тебе капелька тоже не помешает.

Катерина молча поставила на стол один снифтер и придвинула его соседке, та не удивилась и, кивнув одновременно головой и почти всем телом, с глубокомысленным видом вдруг выдала:

– Вот напрасно ты с ним так, ну, подумаешь, сходил мужик на сторону. Хоть и плохонький мужичок, да свой, и вообще, верных мужиков не бывает, это только в кино: увидел – полюбил – потерял – и потом хранил ей верность до конца экранной жизни, ну, там полтора-два часа. И даже в кино это бывает очень и очень редко.

– Все сказала? – окончательно теряя терпение, резко оборвала ее Катя. – Когда мне будут нужны твои советы, особенно по личным вопросам, я обязательно тебе сообщу, а пока бери новый ключ – и гуд-бай. И еще, чтобы не ждать меня в будущем под дверью, ты поищи кого‑нибудь другого, кому сможешь доверить связку с запасками от своей пещеры.

– Кать, ты не обижайся, – сразу сбавив тон, заныла Нона, глядя с печалью брошенной собаки на кучу одинаковых ключей, собранных на металлическом кольце. Оно было больше похоже на модульный браслет со множеством шармов-подвесок, апофеозом которых был брелок из настоящей кроличьей лапки. – Ты же знаешь, что, кроме тебя, у меня никого нет. Тетя Поля из сто восьмой квартиры смотрит на меня и не видит, будто я стеклянная, и даже не здоровается при встрече…

– Она тебе не «тетя Поля», – прервала ее Катя, – а Апполинария Евдокимовна.

– Плевать, – не меняя тона, продолжала та. – А этот ханурик и алкаш Жорик из сто десятой все время при встрече предлагает постель, если может говорить в этот момент, а сам на столетнего бомжа похож и воняет. Я, конечно, «голодная», но еще не настолько. И вообще, кроме тех, кто живет на нашей площадке, я никого в этом подъезде не знаю. И в этом городе у меня никого, кроме тебя, нет…

Она бросила перебирать ключи на кольце-браслете и начала усиленно тискать и мять несчастную лапку кролика, затем, наконец убрав с лица сальные волосы, преданно уставилась на Катерину огромными, в обрамлении нереально длинных ресниц, карими с поволокой глазами. Ее лицо, даже без косметики и опухшее от чрезмерного употребления спиртного, все равно было красивым.

– Ключей осталось девять, как жизней у кошки. Слушай, а давай все‑таки выпьем, я же вчера деньги получила. Папик стипендию прислал.

– Нет, спасибо, неделя была очень тяжелая… А насчет Жорика не беспокойся – у него любовь…

– Ага, «неделя была тяжелая», – не дослушав про романтическое увлечение соседа, передразнила ее Нона и с явным осуждением в голосе добавила: – Как и предыдущая, и до этого. У тебя скоро два горба вырастет, как у верблюда. Только у того на спине, а у тебя один будет сзади, а другой спереди – для равновесия, – тут же пояснила она, увидев, как у Катерины удивленно взметнулись брови. – Это я так, для смеха пошутила. Ну, я, наверное, пойду. А можно ключи еще у тебя побудут?

– Конечно, пусть остаются, – устало согласилась Катя. Запал агрессивности угас так же быстро, как и разгорелся, и хотелось только одного – чтобы этот визит уже закончился. – И бросала бы ты уже пить, а то скоро на нашего Жорика будешь похожа.

– Ой, да ладно! – махнула рукой Нона. – От марочного коньяка еще никто не спивался, – и вновь отпила прямо из бутылки, несмотря на то что перед ней продолжал стоять толстобокий бокал.

– Коньяк ты пьешь первые десять дней после получения денег, вторые десять идет дешёвая водка, а последнюю декаду месяца от тебя и вовсе пахнет какой‑то бормотенью.

– Ничего, ничего, скоро у меня будет столько денег, что можно будет принимать не только ванну, а целый бассейн из шампанского. Вот, Катя, ты когда‑нибудь купалась в шампанском? – и она, видимо, вспоминая минувшее, мечтательно закатив глаза, едва не упала со стула.

– Белая горячка началась? – с осторожной «нежностью» полюбопытствовала Катерина. – Зеленые чертики по стенам не прыгают?

– Насмехаешься, а я серьезно. Ну, пусть не бассейн, но ванную обещаю. И еще виллу в Италии… Вот всем нравится Испания, а мне – Италия… Поедем вместе?

Возвратившись было в настоящее и быстро минуя его, она вновь стремительно унеслась в будущее, при этом опять закатив глаза, но в этот раз на всякий случай держась за стол.

– Нет, не хочу ванны с шампанским, и виллы в Италии тоже не хочу, и хватит болтать глупости. – Катерина встала, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена. Соседка, даже не стараясь скрыть своего глубокого разочарования, попробовала еще что‑то говорить про горы золота, россыпи бриллиантов, про «молочные реки и кисельные берега», и что совсем скоро весь мир будет у ее ног. Наконец приняв как неизбежное, что пора уходить, поднялась и, продолжая бурчать себе под нос что‑то о «неимоверных богатствах», вяло потащилась в сторону выхода, оставляя за собой вторую цепочку грязных следов. Распахнув входную дверь, Катерина едва не смела с порога траурного вида даму. Та в этот момент тянула к дверному звонку худую, скрюченную артритом руку, туго затянутую в черную кружевную перчатку, что делало ее похожей на когтистую лапку какой‑то птицы.

– Я так и знала, – произнесла ледяным тоном дама, поднимая вуалетку и крепя ее на кокетливо сдвинутой набок и вперед маленькой черной шляпке, чудом державшейся на пышно взбитых локонах. Перед глазами «восхищенного» зрителя предстали: ярко нарумяненные щеки, вишневого цвета губы (непомерно увеличенные ботоксом), растянутые пластическими операциями и теперь имеющие японский разрез глаза, которым черная подводка и полуопущенные веки придавали выражение томности, причем не только самому взгляду, но и всему лицу. Густой слой тонального крема скрывал мелкие морщины, превращая ее физиономию в застывшую маску. Наращенные опахала ресниц, чья тяжесть не давала глазам раскрыться в полной мере, довершали образ Мальвины на пенсии.

– Я так и знала, – повторила маска. – Ты выгнала Венечку, чтобы устроить здесь вертеп…

– Сама ты вертеп, мумия сушеная, – оттеснив Катерину, вышла на авансцену Нона. – Я к Кате зашла ключ от квартиры взять, а ты, старая карга, небось притащилась, чтобы своего недоделанного пасынка обратно сбагрить.

Произнеся гневную тираду, соседка встала в боевую позицию, подперев бока кулаками.

– Брэк, – быстро произнесла Катерина, увидев, как чуть приоткрытые глаза свекрови стали угрожающе наливаться кровью, а выщипанные в ниточку брови, где татуаж был сделан в виде прямого угла, что видимо по замыслу автора, должно было добавить ее томному взгляду выражение «легкого удивления», взлетели к корням волос, собрав кожу лба в жуткую гармошку. – Высокие стороны обменялись мнениями и одновременно покидают великосветский раут…

– Чего? Чего? – удивилась Нона, едва не выронив бутылку с остатками «живительной жидкости».

– Ты идешь к себе домой, а Сильфида Авраамовна заходит ко мне. Все, пока, до следующего ключа.

Катя, изобразив на лице радушную улыбку, похожую на оскал Дракулы, страдающего от зубной боли, настойчиво подтолкнула ее к выходу.

– Кать, если будут сложности, зови, я эту жертву пластики за свой счет в Египет отправлю, там Рамзесу невесту ищут…

Оставив последнюю реплику Ноны без комментариев, Катерина быстро закрыла за ней дверь. Сильфида Авраамовна не была родной матерью Вениамина. Свекор, несколько лет назад помпезно отметив свое восьмидесятипятилетие, хотя и был глубоким пенсионером, но оставался академиком, которого помнили и чтили. Заслуженный член Российской академии наук, лауреат множества премий, пожалуй, кроме Нобелевской, обладатель кучи как отечественных, так и зарубежных наград, вернувшись домой после банкета, прилег отдохнуть и больше не встал, во сне тихо и мирно отойдя в лучший из миров. Сильфида была его второй женой, старше пасынка чуть больше чем на десять лет и на тридцать лет моложе своего покойного мужа, Валентина Арнольдовича. Первая жена академика, мать Вениамина, умерла, когда сын приближался к своему сорокалетию. Возраст, внешность, полученное образование и воспитание – все предполагало, что он давно должен был перейти из образа «мальчика» в статус «мужа» и стать зрелой, сформировавшейся личностью. В принципе все так и выглядело, но только выглядело, и не более того.

– Смотрю, у тебя вечер визитов, – произнесла свекровь и, сбросив со своих хрупких плеч пальто из шерсти альпака, всем своим видом демонстрируя, что его дальнейшая судьба ей совершенно безразлична, знакомой дорогой прошествовала на кухню. Катя рефлекторно подхватила дорогую вещь, не дав ей упасть на грязный пол, и, не рискнув повесить его за воротник (петелька вешалки отсутствовала, а может, в этой модели и не была предусмотрена), замерла в нерешительности, не зная, куда пристроить это шелковистое чудо, да так и проследовала за свекровью, продолжая держать пальто в своих руках. Свекровь была невысокого росточка, очень миниатюрна и грациозна, в прошлом балерина, танцевала в Большом и Мариинке, правда, выше кордебалета как‑то не пошло, но стать осталась, и, если бы не многочисленные пластические операции, почти полностью обездвижившие ее лицо, она бы выглядела значительно моложе своего биологического возраста.

– У тебя здесь дурно пахнет, я открою окно, а то дышать нечем, – продолжила она голосом, не терпящим возражений. – Да… скажи мне, кто твой друг… но я пришла говорить не об этом. Твои друзья – это твои проблемы, но Веня должен вернуться к себе домой, и это не обсуждается. Он мне все объяснил. Он глубоко раскаивается и очень страдает. Он обещал, что ничего подобного больше не повторится. Ты должна понять: мальчик ошибся, у него переходный возраст, и он все осознал.

Она замерла и, невзирая на то, что почти на голову была ниже Катерины, умудрялась смотреть на ту свысока, надменно оценивала эффект, который должна была произвести ее речь.

– Если вы, Сильфида Авраамовна, думаете, что я сейчас упаду перед вами на колени и в приступе благодарности за ваше рвение сохранить наш брак слезами омою вам ноги, то этого не будет, – Катя старалась говорить спокойно, не давая прорваться наружу распирающему ее раздражению. – Но хочу напомнить, что вашему, как вы соизволили выразиться «мальчику», в этом году исполняется сорок четыре года, а переходный возраст, скорее всего, у него начался, когда он сделал свои первые шаги, и, судя по всему, закончится, когда сделает последние. Кроме всего прочего, именно сейчас он находится у себя дома – там, где он прописан, а здесь все принадлежит только мне. Абсолютно все, начиная с бумажного носового платка и закачивая сломанной розеткой в коридоре. Эта квартира, если вы этого не знали, оставлена родителями мне в наследство еще задолго до того, как я встретила вашего «мальчика», поэтому здесь он не имеет права даже на самый последний ржавый гвоздь, и, если вы еще не в курсе, я подала документы на развод. Водички налить или сразу корвалол?

– Не хотела говорить, но ты меня вынуждаешь, – проигнорировав ее предложение, свекровь повернулась лицом к окну и, уходя взглядом в ночную тьму питерской осени, с явным трудом мучительно выдавливая из себя слова, продолжила: – Я встретила мужчину. Он моложе меня. Значительно моложе и не из нашего города. Приезжий. Я люблю его. Это последнее, что мне осталось в этой жизни. Вениамин сейчас там не к месту. Катерина, я не в том возрасте, чтобы встречаться по гостиницам и съемным квартирам. Вениамин должен уйти.

– Но он и здесь лишний, – чуть успокоившись, тихо и как можно мягче произнесла Катя. – Я очень рада, что вы встретили интересного вам человека, но даже ради вашего счастья я категорически не могу превращать свою совмещенную двушку в коммуналку. Извините, но Вениамин больше не переступит моего порога ни в качестве мужа, ни в качестве любовника, ни даже в качестве простого знакомого.

– Ну что же, ты сделала свой выбор, – к свекрови тут же вернулись ее надменность и высокомерие. Она с каменным выражением лица обернулась к Кате, и будто не было только что никаких откровений. Теперь ее голос звучал холодно и отчужденно: – Придет время – и ты поймешь, что сейчас ты сделала самую крупную ошибку в своей жизни. Но будет поздно…

– Я совсем недавно слышала что‑то подобное от Вениамина, – Катя тоже сменила тон на более официальный. – И еще насчет ошибки. Пока моей самой крупной ошибкой было это замужество.

Сильфида Авраамовна развернулась и, не глядя на Катерину, резко вырвала из ее рук пальто. Не проронив больше ни единого слова, она с царственной осанкой и гордо поднятой головой пошла к выходу. «Так, наверное, Мария Стюарт шла на эшафот», – подумала Катя, провожая ее в полном молчании. Говорить по большому счету было не о чем. Сейчас она не испытывала ни жалости, ни сочувствия к членам семейства покойного академика и тем более не испытывала потребности к самопожертвованию. Не тот случай. Закрыв за свекровью, она немного постояла, в тоске разглядывая грязный пол, затоптанный незваными гостями.

– Если сегодня еще кто‑нибудь позвонит в дверь, я выйду в окно, – предупредила она вслух неизвестно кого. – Да, кстати, насчет окна…

Рассудив, что воздух в квартире уже достаточно свеж и ароматное ассорти из запахов коньяка, не очень чистой одежды и дорогого парфюма выветрился полностью, чтобы квартира не превратилась в район Крайнего Севера, она плотно закрыла настежь распахнутые створки. Затем, достав швабру, яростно выдраила пол в коридоре и на кухне.

– Что ж за жизнь такая? Как ночь, так или дежурю, или квартиру убираю, будто больше заняться нечем, – завершая уборку, бормотала она с раздражением. «Браслет» с соседскими ключами был возвращен на свое привычное место – на пустующий крючок вешалки в коридоре, при этом кроличья лапка, и так державшаяся «на честном слове», наконец оторвалась. Чертыхнувшись, Катя бросила ее на тумбу для обуви, решив, что пришьет на место эту «мечту любителей амулетов» завтра или послезавтра, ну, где‑то на днях уж точно. Распечатав пакет с новым постельным бельем, перестелила диван, забросив собранное в комок использованное в стиральную машину, и, свернувшись уютным калачиком, попыталась вновь сосредоточиться на планах завтрашнего дня. Хорошо бы сходить в магазин, на этой неделе еще два дежурства, одно из них в субботу, надо купить что‑нибудь вкусненькое. Дежурить в субботу – одно удовольствие, хотя раз на раз не приходится, но уже грело душу то, что на следующий день нет утренней конференции: не надо было отчитываться, и поэтому можно уйти домой без лишней нервотрепки. А потом… хотя почему потом, у нее уже началась новая жизнь, просто осталось пережить несколько неприятных моментов, и дальше уж точно все будет замечательно…

Утро следующего дня выдалось необыкновенно теплым, солнечным и радостным. Осень, запоздало о чем‑то вспомнив, на прощание выдернула из рукава джокер в виде последнего дня бабьего лета. Небо было синим, солнце – ярким, кофе – на редкость крепким и ароматным, более того, Катерина даже успела вовремя подхватить турку с плиты, а именно тогда, когда его душистая «шапочка» только начала подниматься над медной горловиной. Поставленные накануне задачи и пути их решения испарились сами собой, не вызвав ни малейших угрызений совести. Здраво рассудив, что магазины – явление постоянное, а хорошая погода осенью, да еще в Питере, явление случайное, временное и непредсказуемо меняющееся, она пересмотрела текущие планы и приняла решение в пользу себя любимой. Прикинув свои финансовые возможности и количество перенесенных стрессов, она решила, что заслуживает небольшой праздник. Конечно, с поездкой в Лас-Вегас и Рио‑де-Жанейро в очередной раз придется повременить (хотя, честно говоря, туда не больно и хотелось), но прогуляться по любимому городу, зайти перекусить в кафе, чтобы не готовить дома, посмотреть в кино что‑нибудь незатейливое – почему бы и нет? Она теперь свободная женщина и начинает жизнь с чистого листа. Вот интересно, если каждое утро начинать с зарядки и установки, что сегодня у тебя будет самый счастливый день в жизни, на каком этапе это сработает, если сработает вообще? Хотя с зарядкой по утрам она, кажется, несколько погорячилась, и, сладко потянувшись, Катерина с удовольствием взлохматила волосы. Ее короткое каре не требовало ухода с применением «высоких технологий» типа дорогущих желе, муссов, закрепителей и всяких там выпрямителей-закудрителей, поэтому она могла, не нанося значимого урона своему имиджу, запустив пятерню в волосы, сделать легкий массаж головы, чем регулярно и занималась. Настроение было презамечательное, и душа пела что‑то невразумительное.

На улице вдохнув полной грудью запах влажной земли и сладость прелой листвы, она ощутила небывалую легкость, будто вернулась та прекрасная пора надежд, мечтаний и искренней веры, что мир представляет собой бескрайний океан праздника жизни… Так, как это бывает в юности. Во всяком случае – в ее юности. Теперь смешно вспоминать, но в то время у нее была полная уверенность, что впереди ждет дорога из желтого кирпича и после небольших трудностей, о которых даже не стоит задумываться, будет Изумрудный город с прекрасным принцем (Гудвин, даже несмотря на свое могущество, как возможный вариант рассмотрению не подлежал). Катерина, улыбаясь своим воспоминаниям, шла, с удовольствием загребая ногами опавшие листья, которые ковром устилали тротуар. Может, именно здесь и начинается волшебная дорога. Новая жизнь – это здорово, ощущение такое, будто чулком слезла старая больная кожа, а под ней оказалась новая, с золотистым отливом, чистая и здоровая. В кино она пошла на диснеевский мультик, при этом, не задумываясь, отказалась от фантастического блокбастера, мелодрамы и какого‑то заумного триллера. Мультфильм был веселый, музыкальный, красочный, как ее настроение, и, конечно, с предсказуемым счастливым финалом. Давно, как давно она не испытывала такой легкости, а всего‑то – хорошая погода, удачный выбор фильма и замечательное настроение.

Время подходило к обеденному, но в кафе, куда она зашла, было почти пусто. Катерина заходила сюда и раньше. Здесь был один зал – не очень большой, уютный, выдержанный в духе неоклассицизма, и весьма приличная кухня, от паназиатской до европейской, и, что особенно радовало, – весьма разумные цены. Устроившись у окна за небольшим, рассчитанным на двоих столиком, она развернула меню. Хотелось побаловать себя, и не просто «комплексным обедом», а чем‑нибудь таким-эдаким вкусненьким, пусть оно будет чуть дороже, но «если очень хочется, то можно», тем более был повод – хорошее настроение.

От изучения и выбора блюд по вкусу и по карману ее отвлекли громкие голоса мужчин, сидевших в глубине зала за пару столиков от нее. Они будто только вышли из девяностых: крепко сбитые, лысые, одетые в похожие кожаные куртки. Издали эта группа чем‑то напоминала героев известной рекламы драже «Эм-энд-Эмс», с одной только разницей – эти были одинакового цвета. Несмотря на неподходящее время, перед ними, кроме множества тарелок с едой, высились графины, содержащие явно не лимонад. Что называется, «братва гуляла». Катерина оглядела присутствующих посетителей: пожилая пара, закончив с трапезой, торопливо рассчитывалась с официанткой. В дальнем углу спиной к ней сидел мужчина и, видимо, в ожидании заказа работал на ноутбуке, не замечая ничего вокруг. Спор среди братков набирал обороты. Один из них, которому, видно, была неинтересна тема общего разговора, вальяжно откинулся на спинку кресла и, увлеченно ковыряя в зубах зубочисткой, равнодушно осматривал зал. Катерина не успела отвести глаза и, случайно встретившись с ним взглядом, изобразила на лице высшую, граничащую с легкой формой идиотизма степень равнодушия. Скользнув далее взглядом по интерьеру зала, она вновь уставилась в меню, одновременно стараясь придумать благовидный предлог, чтобы уйти.

– Привет! – прогундосил, усаживаясь к ней за столик, откормленный, лет тридцати молодец в кожанке с низким лбом, глубоко посаженными глазками-буравчиками и тяжелой нижней челюстью. – Привет! – еще раз повторил он и поставил на стол стеклянный графин с прозрачной жидкостью и два стакана, при этом перекатив разжеванную зубочистку из одного угла щелеобразного рта в другой. – А ты ничего, хоть и в возрасте. Люблю женщин постарше. Такие, как ты, занимаются сексом как в последний раз…

– Эй, подруга! – это уже неслось вслед проходящей мимо официантке. – Заказик прими! Нам тут столик накрой под водочку и учитывай, что я теперь с дамой, – при этом он залихватски подмигнул Кате.

Катерина, не поднимая глаз от меню, почувствовала, как на нее мутной волной начала накатывать злоба. Она знала за собой такую дурную черту, когда в момент опасности могла очертя голову кинуться в самое пекло, не думая о последствиях. Тип, сидевший сейчас напротив, вызвал у нее ни с чем не сравнимую антипатию. Чтобы не сорваться, она под столом с силой наступила себе на ногу и, не поднимая глаз, голосом, каким обычно говорила с пациентами, отличающимися пониженным интеллектом и плохим воспитанием, произнесла:

– Если вас не затруднит, пожалуйста, попробуйте поискать женщину своей мечты среди тех дам, что родились до «исторического материализма». Возможно, именно у них вы получите те ощущения, которых вам так не хватает.

– Хамишь, – с печалью в голосе то ли спросил, то ли констатировал новоиспеченный кавалер. – Это ты напрасно. Так и схлопотать можно.

– Вы мне угрожаете? – поинтересовалась Катерина и, подняв на него глаза, постаралась просчитать для себя возможные последствия, если она стукнет его по голове графином с водкой. При любых раскладах перспективы вырисовывались в мрачных тонах: от травм различной степени тяжести с преобладанием, судя по размерам его кулаков, все‑таки тяжелых и до свежего земляного холмика с одиноким траурным венком. Однако, если положение будет безвыходным, все‑таки стоит рискнуть.

В это время за столиком, где продолжали сидеть друзья этого «красавца», атмосфера накалилась до критического уровня, и наконец полыхнуло, да так, будто произошло извержение вулкана средней величины. Двое, прекратив ругань, вдруг резко вскочили из‑за стола, при этом перевернув его набок, что сопровождалось грохотом и звоном бьющейся посуды, и дружно схватились в ближнем бою. Молча, со зверским выражением лиц они начали топтаться по осколкам, размазывая по полу остатки незавершенного банкета, при этом отчаянно пыхтя и с диким неистовством стараясь вытряхнуть друг друга из одежды. Третий, что‑то усердно бубня, кружился вокруг трясущейся парочки, прикладывая усилия, правда без фанатизма, влезть между ними то ли с целью разнять, то ли с целью поучаствовать в завязавшейся склоке. Более высокий, внезапно отпустив полы куртки своего визави, нанес ему кулаком, похожим на молот, удар под дых, одновременно получив от того сильный контрудар головой в лицо. От полученных тумаков оба разлетелись в разные стороны, круша своими телами все, что попадалось на их пути.

Где‑то громко завизжали официантки…

– Сиди и никуда не уходи, – приказал Казанова и, одним махом сбросив с себя куртку, ринулся в гущу событий. Бойцы, довольно быстро выбравшись из‑под обломков разнесенных ими в щепки соседних столов и кресел, не переводя дыхание, вновь ринулись в бой и, столкнувшись корпусами, начали отчаянно молотить друг друга кулаками, при малейшей возможности пуская в ход ноги и части разломанной ими же мебели. В драку тут же вписался бывший «миротворец» и подоспевший несостоявшийся герой-любовник. Катя, решив, что при любом раскладе имя победителя ее не интересует, быстро направилась к выходу. Резкий рывок за плечо отбросил ее на недалеко стоящее и еще целое кресло.

– Я сказал сидеть! – прорычало склонившееся над ней налитое кровью лицо. Раздавшийся глухой удар и закатившиеся под лоб глазки-буравчики позволили сделать вывод, что клиент находится в процессе глубокого переосмысления своего поведения. Пошатнувшись, он стал заваливаться на бок до тех пор, пока благополучно не оказался на полу. За его спиной, с легким удивлением наблюдая за тем, как тело располагается у ног Катерины, сжимая в руках разбитый ноутбук, стоял мужчина.

– Я предлагаю покинуть это заведение и не мешать сим джентльменам обновлять здесь интерьер! И давайте поторопимся… – окончание его фразы потонуло в оглушительном грохоте.

– С удовольствием… – согласно кивнула Катя и быстро последовала за своим спасителем, который, перешагнув через поверженного соперника, уже стоял у двери, ведущей на улицу. Когда они садились в машину, драка в зале была в самом разгаре, а где‑то вдали уже были слышны звуки полицейской сирены.

– Позвольте представиться, – заводя двигатель, произнес он, – Марк, Марк Станиславович. Непростое сочетание, поэтому лучше Марк. А как можно к вам обращаться?

– Катерина Аркадьевна.

– Катерина Аркадьевна, – выруливая со стоянки, продолжал Марк, – я знаю здесь недалеко весьма приличное место. Там можно посидеть в спокойной обстановке и к тому же неплохо перекусить. Прошу простить меня за неделикатные подробности, но я зверски голоден. Вы ведь никуда не спешите? Может, вы не откажетесь составить мне компанию и отобедать?

– У меня сегодня масса свободного времени, и тем более мне тоже до неприличия очень хочется есть, – внутренне содрогаясь от собственной бесцеремонности, она тут же перешла к тому, что сейчас ее волновало больше всего. – Спасибо, что выручили меня там… Жаль, что пострадал ваш ноутбук, но, может, его еще как‑то можно восстановить…

Он притормозил на светофоре, загоревшемся тревожным красным светом, и улыбнулся.

– Не переживайте, будем считать, что нам очень повезло: во‑первых, в том, что я не успел уйти, – перехватив ее удивленный взгляд, тут же пояснил: – Деловой партнер позвонил буквально за пару минут до начала поединка, предупредил, что не может прийти. Позвонил бы раньше – и я бы раньше уехал. А во‑вторых, в том, что ноут вовремя оказался под рукой. Честно говоря, я не ожидал такого эффекта от удара. Саму технику не жаль. Когда собираюсь выключить комп, наработанные материалы тут же сбрасываю на флешку – научен собственным горьким опытом. В данном случае это пригодилось как никогда.

Ресторан, куда они приехали, был в меру респектабельный и в меру демократичный, поэтому Катерина, сняв полупальто, в джемпере и джинсах чувствовала себя достаточно уверенно. Марк ухаживал ненавязчиво, демонстрируя безупречные манеры, при этом совершенно не вызывая у нее ощущения неловкости или чувство быть в чем‑то ему обязанной. Он был прост в общении, но без пошлого панибратства, а еще он был красив, высок и хорошо сложен. Одежда не от кутюр, но дорогая и высокого качества. Возраст – чуть старше сорока. И она, подведя итог увиденному, вынесла безапелляционный вердикт – «мистер великолепие». Уже дома, поздно вечером, забившись в угол старого дивана, она, вспоминая проведенный день, не переставала удивляться, с какой легкостью он вызвал ее на откровения о работе, о разладившейся семейной жизни и о ней самой. Скорее всего, это была реакция на перенесенный стресс и на его такую искреннюю доброжелательность и внимание. Большинство из нас действительно больше любит говорить о себе, тем более с малознакомыми людьми. Хотя о себе он тоже рассказывал. Скупо. Не жалуясь, а скорее, как талантливый художник, несколькими яркими мазками писавший картину своей жизни. Он владелец небольшого издательства, которое сейчас переживает не лучшие времена, так как печатные издания стали меньше читать. Разведен, и его бывшая, выйдя замуж, уехала в Америку, забрав с собой самое дорогое, что у него есть в жизни, – их общую маленькую дочь. И теперь он очень скучает по малышке, но не жалеет, что дал разрешение на выезд, ведь они там счастливы, а для него это самое главное. Катерина думала о том, что существует другая жизнь, как в параллельной реальности, – с другим уровнем взаимоотношений, кругом интересов и моральных ценностей. Как бы там дальше ни сложилось, но сегодняшний день дорогого стоил. Все было как в сказке: нападение разбойников, спасение прекрасным принцем, романтический обед, прогулка по городу и доставка прямо к подъезду с многообещающим прощанием, в котором прослеживалось продолжение. Это было сказкой, волшебным сном – оказывается, и в наше время чудеса возможны. Уснула она ближе к утру…

Весь следующий день она лихорадочно проверяла пропущенные звонки и сообщения на мобильном, но, кроме рекламных агиток о предоставляемых кредитах и открывшихся новых медицинских центрах, ничего больше не было. «Мистер совершенство» не звонил. Не позвонил он и на следующий день, и на третий, и на четвертый. Вначале она затосковала. Придумывая ему в оправдание массу весомых причин, вплоть до похищения инопланетянами, хотя в голове, как заезженный мотив, крутилось только одно: «истинный джентльмен не позвонит только в одном случае – если он умер, во всех остальных случаях он просто не хочет». Потом призналась себе, что у нее самой проблемы с головой и иногда стоит брать инициативу в свои руки. Что ей по большому счету мешало попросить у него номер телефона? Ну так, на всякий случай. Мол, если душа запросит общения с высокодуховной особью мужского пола. Так нет же, возомнила себя эдакой Белль, которая в виде благодарности за спасение дала свой номер и, окруженная свитой из принцев голубой крови, отбыла в Версаль. Еще бы за хорошее поведение шоколадку ему подарила на прощание. Нет, только она могла упустить такого мужчину, а ведь он практически был в ее руках. Может, это была компенсация, посланная ей свыше, за Вини, или это было новое испытание, а она вся такая оптимистка в розовых перьях. Пожалуй, второе было ближе к истине. Когда тебе около сорока, пора объективно относиться к своим потенциальным возможностям. Выпоров себя морально и доходчиво объяснив себе, что Шер в свои восемьдесят выглядит лучше, чем она, Катя тут же утешилась тем, что она может смеяться, а та даже улыбается с трудом. Постепенно чувство обиды на саму себя стало сходить на нет, и она пришла к утешительному выводу, что этот вариант был просто не ее, и, как показывает жизненная практика, все, что случается, к лучшему. Хотя иногда этот тезис вызывал определенные сомнения. Удивительным было другое: последние дни вообще никто не звонил – ни в дверь, ни по телефону. Как‑то все сразу, одновременно забыли о ее существовании. Спасала работа. Дежурства были «атомными», иногда не было времени даже воды попить, не то что бередить душевные раны. В субботу им сдали пустую родилку, но дежурная бригада, умудренная жизненным опытом, расценила это как затишье перед бурей, и та грянула после обеда. Казалось, все беременные с доношенным сроком решили родить именно в этот день и именно в их родильном доме. Поток был нескончаем.

– Катерина Аркадьевна, там во втором родзале папа скандалит, требует ответственного, – толкая впереди себя стойку с капельницей, на ходу проворчала Евгения Анатольевна – старейшая акушерка родильного дома, которая знала все и про всех до десятого колена. – В первом уже подтуживает, а «ребенок», – что в переводе на человеческий язык означало «клинический ординатор первого года», – в приемном покое принимает «тазовое».

– «Тазовое» рожает? – спросила Катерина, задержавшись перед входом во второй родзал.

– Так кто же его там знает? – нейтрально ответила Евгения Анатольевна и скрылась за соседней дверью.

– Сколько можно здесь ждать доктора? – эти слова принадлежали невысокому полному мужчине лет пятидесяти с огромным животом, тремя подбородками, большими залысинами и жировыми отложениями на затылке в виде объемных складок. – Я спрашиваю, сколько еще я буду здесь ждать доктора?

Его лицо демонстрировало высочайшую степень недовольства, и казалось, еще чуть‑чуть – и из его головы через все отверстия повалит крепкий пар, как из закипевшего чайника.

– Я доктор, – представилась Катерина, стараясь сохранить спокойствие и вложить в голос всю доброжелательность, на которую только была в этот момент способна. – Ответственный доктор этой смены. Что вас интересует?

– Моя жена, – и он показал пальцем на беременную девицу, едва достигшую фертильного возраста, с хорошеньким вульгарным личиком, – у нее вчера вечером болел живот, а она до сих пор еще не родила. Я вас спрашиваю, почему?

– Уважаемый… – Катя запнулась, – как я могу к вам обращаться?

– Павел Александрович.

– Уважаемый Павел Александрович, ваша жена еще не рожает. Вчера у нее были подготовительные схватки, и они могут длиться две-три недели. Вашу жену полностью обследовали, ее состояние и состояние вашего ребенка замечательное, но время рожать еще не пришло, а для экстренного родоразрешения показаний нет, поэтому сейчас запишем кардиограмму малыша и будем переводить вас в дородовое отделение.

– Что значит не рожает? Живот же болел? Болел. А то, что сейчас не болит, это еще ничего не значит! И что значит, нет показаний для родоразрешения? Так найдите, она должна родить сегодня, и родит, нравится вам это или нет. Поставьте капельницу, или что там у вас делается, не мне вас учить. И если вы, лично вы не хотите иметь неприятностей, то вы тут же займетесь своим делом, а не будете праздно разгуливать по коридору. Вы же не думаете, что я ничего не вижу…

– Я ничего специально делать не буду, – медленно чеканя каждое слово, произнесла Катерина, – нравится вам это или нет, – повторила она его слова. – А если вы еще попробуете мне или кому‑нибудь из медперсонала угрожать, я вызову охрану, и вас выдворят за пределы родильного дома.

– Котик! – раздался приглушенный голос со стороны кровати, где, натянув одеяло до самых бровей, лежала будущая мама. – Котик, пусть эта тетка уйдет, я ее боюсь.