– Рыбка моя! – «беременным» коршуном ринулся к ней любящий муж и защитник. Катерина не стала дожидаться итогов саммита между «котиком» и «рыбкой» и выскочила из палаты.
– Катерина Аркадьевна, «тазовое» поднимаем в операционную, первые роды, предполагаемый вес плода – четыре с половиной, – бойко отрапортовала Вера Васильевна, второй дежурный врач в бригаде.
– Хорошо, – кивнула Катерина. – С кем идете?
– С клинордом, хорошая девочка.
– Если что, я подключусь, – произнесла Катя, с удивлением глядя на двигающуюся по коридору маршевым шагом Людмилу Михайловну.
– Не успела предупредить, – быстро зашептала Вера Васильевна. – Этот скандалист из второй палаты еще до общения с тобой орал здесь, что весь город поднимет на уши, и вот, пожалуйста, «уши» уже здесь. Вон как Чингачгук скачет. Все. Уже в образе. Сейчас мир спасать будет.
Ни с кем не поздоровавшись, с выражением лица, будто от нее сейчас зависит по меньшей мере жизнь всего человечества, не сгибая колен – шагом парадного караула, Людмила Михайловна промаршировала в родильный зал номер два.
– Сейчас вылетит и будет вопить, что нужно срочно бежать в операционную, – тяжело вздохнула Вера. – Я тебе, Кать, искренне сочувствую, и хоть нас еще не звали, я от греха подальше пойду мыться, – и она тут же скрылась в небольшом коридорчике, ведущем в оперблок.
Людмила вышла из родзала чуть раньше, чем предполагала Катя, и немного позже, чем предсказывала Вера. Была она тиха, тошнотворно деликатна и предупредительна. Отозвав Катерину в сторонку, Людмила, оскалившись в счастливой улыбке и с бесноватым огнем в глазах, всем своим видом старательно демонстрировала, как ей повезло, что именно сегодня ответственным врачом дежурит «лучшая из лучших» – Катерина Аркадьевна Шереметина. И понеслось. Ах, как она высоко ценит не только профессиональные, но и те человеческие качества, которые присущи только ей, Катерине. Те же «мелочные недоразумения», которые были между ними, это всего лишь недоразумения, и они «выеденного яйца не стоят», и вообще – даже если что‑то и было, то все в далеком прошлом, а кто старое помянет, тому глаз вон, они же все одна дружная семья. Жарким полуинтимным шепотом Людмила долго и нудно, перемежая свою речь льстивыми эпитетами доказывала, что родоразрешение девицы из второй палаты должно состояться именно сегодня.
– Люда, у меня к тебе три вопроса, – Катя холодно смотрела куда‑то поверх головы заведующей дородовым, потому что один вид ярких синих теней под блондинистой челкой и лихорадочный блеск глаз на искаженном нездоровым возбуждением лице вызывал у нее острую нехватку воздуха. – Первый: каким образом ты собираешься ее родоразрешать, учитывая, что у этой абсолютно здоровой девочки срок беременности чуть больше тридцати шести недель? Соответственно, к родам она не готова, так же как и ее ребенок, значит, только кесарево, тогда вопрос второй. За что и по каким показаниям ты пойдешь ее оперировать? И третий: кто будет оформлять историю родов? Ведь у тебя с ними, как я понимаю, нет официального договора на роды, и ты не являешься их индивидуальным врачом.
– Катя, ну мы же взрослые люди, неужели не договоримся? – Людмила двусмысленно закатила глаза. – Или мне звонить главному? Ты же не первый день работаешь и прекрасно знаешь, что здесь быстро теряют интерес к несогласным идти навстречу, а твое положение в роддоме и так весьма неустойчиво. Ну и?
– Звони главному, – произнесла Катя и, развернувшись, пошла в первую палату, откуда доносился хрипловатый голос Евгении Анатольевны, настойчиво призывавший кого‑то тужиться. Потом приехал главный, и они вместе с Людмилой сходили в операционную и достали незрелого ребенка, который никак не хотел кричать. Педиатры неинтеллигентно и от всей души, склоняя по матери всех и вся, яростно бились за его жизнь. Завершилось все предсказуемо – был выставлен диагноз «преждевременные роды», и с синдромом дыхательных расстройств малыша перевели в детскую больницу. Когда кто‑то из бригады спросил, чем была вызвана такая срочность, ему на полном серьезе ответили – «гороскоп»: если ребенок этого «статусного» папы выживет, то по гороскопу ему суждено стать великим человеком, так расположились звезды. Это ни у кого не вызвало ни удивления, ни возмущения, здесь бывало и не такое. Главный после операции вместе с Людмилой уединились в его кабинете и в четыре руки ваяли историю родов, потом тихо, ни с кем не попрощавшись, уехали, и никто из бригады по этому поводу не расстроился. Утро Катерина с Верой Васильевной встретили в операционной. Доношенная двойня, мальчик и девочка, и оба лежали поперек. Уже в конце, когда они наклеивали на послеоперационный шов асептическую повязку, Вера Васильевна тихо произнесла:
– Теперь тебя точно съедят.
– Да, – равнодушно согласилась Катя. – Да я бы в любом случае оказалась виновата. Раз ребенок «плохой», ответственный врач всегда виноват. Никого из «официальных лиц» не будет интересовать, что молодую здоровую девочку прооперировали раньше срока только из‑за того, что муж, чиновник какого‑то там департамента, решил, что его ребенок, этот двухкилограммовый мальчик, в будущем, если, конечно, начнет самостоятельно дышать, должен стать хозяином мира, и в этом ему помогут планеты Марс, Сатурн, Уран и черт в ступе, которые именно сегодня встретились в созвездии Овна или Стрельца или что у нас там по гороскопу…
– Весы, – хмыкнула операционная медсестра Зиночка.
– Вот-вот, – злясь на собственное бессилие, продолжила Катя. – И бывает это только раз в тысячу или две тысячи лет. А ведь эта девочка через месяц могла совершенно спокойно родить самостоятельно доношенного и здорового малыша. Эх, да пропади все пропадом!
– Ладно, Катюш, будем надеяться, что страсти к понедельнику улягутся. Ты когда снова дежуришь?
– Знаешь, Вера, напрасно они надеются, что я такой «зайчик-пушистик», которого можно съесть и не поморщиться. Случаются иногда сюрпризы, и не всегда и не для всех они бывают приятными… А дежурю в среду. С Ольгой.
– Это хорошо. С ней спокойно. И не связывайся с этим гадюшником – береги здоровье, – по‑доброму посоветовала Вера, стягивая испачканные кровью перчатки и операционный халат. – Всем спасибо, и пойдем чаю попьем, а «ребенок» все нам напишет. Правда, ребенок? – спросила она у бледно-зеленого от усталости клинического ординатора. – А то больше на операцию не возьмем.
Клинорд к завершению дежурства приобрела такой вид, что могла бы без грима сниматься в фильме ужасов: глаза запали, нос и скулы заострились, губы потрескались, но боевой пыл полыхал с неукротимой силой. Она активно закивала, демонстрируя готовность умереть, но ни под каким видом не оставить боевой пост и выполнить, даже ценой собственной жизни, все, что прикажет начальство, причем в наилучшем виде.
– Грамотный «ребенок», – проводила ее взглядом Катерина. – Жаль, если уйдет из акушерства.
– Молодец, если уйдет, – возразила Вера, переодеваясь. – Девочке нужно семью создавать и самой детей рожать, но, честно говоря, действительно будет жаль.
В ординаторской уже был полный сбор, пришла новая смена, на столе стояли чайник и огромное блюдо с разномастными бутербродами, отдельно громоздился кремовый монстр – торт в маслянистых розочках – его притащил счастливый отец толстого «тазовика», весившего при рождении без малого четыре килограмма девятьсот тридцать граммов.
Говорили все одновременно: отдежурившие делились информацией о прошедших сутках, вновь пришедшие рассказывали, «что нового в мире», и все дружно смаковали приезд главного и Людмилы, выдвигая разные предположения, чем эта история может закончиться для Катерины.
– «Наградят талонами на усиленное питание и путевкой в Крым», – войдя в комнату, Катя сразу закрыла тему будущих репрессий. То, что они последуют, и совсем скоро, сомнений у нее не вызывало, но это будет потом, а пока – дежурство закончилось и впереди радостно маячили выходные. – Лучше признавайтесь, у кого есть кофе? Пусть даже растворимый, я сейчас на все согласна.
– У меня есть, и даже в зернах, – красная, как переспелый помидор, почти шепотом произнесла Светлана. – Будете?
Катерина не ответила, схватив еще не зазвонивший, но уже отчаянно вибрирующий мобильник, лишь махнула рукой, что можно было расценить и как согласие, и как отказ.
– Катюшка, куда пропала? Я тебя не разбудила? – жизнерадостно завопила трубка Наташкиным голосом.
– Не сплю, еще на работе, только дежурство закончилось, – выскочив в коридор, ответила Катерина. – Ты чего в такую рань звонишь? Что‑то случилось?
– Ну прям! Не дождутся! Я сейчас за тобой в роддом заеду, адрес помню. Жди, подруга, буду минут через двадцать. Если задержишься, прямо в халате заберу. Все. Пока. Еду.
– Стой, малахольная! Куда?! – крикнула было Катерина, но трубка уже частила гудками. – Вот зараза, – незлобно и привычно обращаясь неизвестно к кому, произнесла Катя. – Я хочу спать… и горячую ванну…
Одиноко мигающий конвертик на экране сообщил, что есть непрочитанное сообщение. Открыв его, Катерина расплылась в самодовольной и наиглупейшей улыбке. «Привет, хочу верить, что вы не забыли «ниндзю» из кафе с ноутбуком вместо нунчаков. Срочно пришлось вылететь в Барселону. Предложили совместный проект. Вернусь дней через десять, или вам это совсем неинтересно? Но, может, встретимся? Позвольте вам позвонить. Может, что‑нибудь захватить из Испании?» «Тепла и солнца!», – тут же отбила она ответ, мобильный пикнул и блеснул новым конвертиком: «Заберу все!!! До встречи!» Через двадцать минут она сидела в машине рядом с Натальей.
– Ну у тебя и вид! – это были ее первые слова, а потом последовал словесный речитатив, в мельчайших деталях описывающий ее, Катину, «безрадостную и не внушающую оптимизма» внешность. Окончательным приговором прозвучало, что так жить нельзя. Катерина слушала вполуха, согласно кивая в нужных местах, будто дрессированный пони. По опыту она знала, что прерывание подруги на полуслове, когда ту несло, не только приведет к продлению обличительных речей, но и их усилению.
– А что это у тебя за странный блеск в глазах? – в специфической для нее манере резко перескакивать с одной темы на другую внезапно заинтересовалась Наталья.
– С Вини развожусь, – равнодушно ответила Катя, стараясь подавить зевоту. – Спать хочу. Всю ночь на ногах…
– Давно было пора, – не обращая внимания на ее физические страдания, холодно и категорично выдала Наталья. – Никогда не понимала твой выбор.
– Подожди, Наташ, – дремотное состояние у Катерины будто рукой сняло. – Ты же всегда им восхищалась, его манерами, «фактурой», интеллектом, «голубой кровью». С чего это такие кардинальные перемены во взглядах?
– Да ничего не произошло, мне было легче его терпеть, чем тебя потерять. Это был твой выбор. Что хорошего, если бы я тебе сказала, что он мне напоминает липкого, распускающего нюни по любому поводу паразита-неудачника? Ну какой он мужик? Так, ни рыба ни мясо. Сама его выгнала? С какой‑нибудь «привокзальной» застукала?
– Угу, – согласилась Катя. – Застукала… Ты бы ее видела… А как ты догадалась?
– Судя по его похотливой роже, этим и должно было все закончиться. С такими высокими запросами и малыми возможностями ему выше «уценённого секонд-хенда» не подняться. Наверняка из себя при этом миллионера корчил или будущего Нобелевского лауреата, которого никто не ценит и все зажимают.
– Так все и было… Слушай, а куда мы едем?
– К нам. Будем отмечать твое освобождение! Секс, наркотики, рок-н-ролл!!!
– ????!!! К-к-как‑к-кой секс?! К-к-к-как‑кие наркотики?! Наташ, ты о чем?
– Шутка юмора! Просто Никитос с мальчишками в гости к Виктору поехал. Ты его знаешь, они вместе работают, а потом своих трех богатырей у тебя рожал, – Катерина согласно кивнула. – Так там у младшего день рождения, – продолжила Наталья, не отрываясь от дороги, – пять лет исполнилось, вот они и собрались чисто «мужской компанией» с пиццей и мороженым для младшего поколения и пивом для старшего. Вот пока моих мужчинок дома нет, посидим по‑нашему, по девичьи… И гульнем! Такое событие! И не отметить?! Да ни за что… А мы пить будем, а мы гулять будем!.. – радостно заорала она.
– Натусь, я спать хочу …
– Катя, никаких возражений… Даже не надейся… Можешь расценивать это как похищение, – безапелляционно заявила Наталья и, допев «…а смерть придет – помирать будем», решительно вырулила на Выборгское шоссе.
Новый коттеджный поселок встретил их закрытым автоматическим шлагбаумом и амбалом-охранником. Его выраженные надбровные дуги с густыми, сросшимися в непрерывную линию бровями, которые терялись где‑то в височных областях волосистой части головы, нависали над глубоко посаженными глазами. Мощная квадратная челюсть двигалась в непрерывном, будто автономном, режиме, что‑то старательно перемалывая в пыль, и, казалось, существовала отдельно от хозяина.
– Новый Гамадрил Гамадрилович, – тихо прокомментировала Наталья, – внучатый племянник Аль Капоне, наверное, выписан из Чикаго наложенным платежом, – и тут же, расплывшись в самой обаятельной из всех возможных улыбок, обратилась к «гангстеру»: – Здравствуйте, Эдик, это моя подруга, она занесена в список постоянных гостей нашей семьи, так что постарайтесь ее запомнить.
Гамадрил Эдик, казалось, почти сломался пополам, когда, склонившись, чтобы заглянуть в салон машины, вперил в Катерину два немигающих глаза. «Сейчас скажет, что у меня камни в желчном пузыре, или еще какую‑нибудь гадость», – подумала Катя, поежившись под его пронизывающим взглядом.
– Здравствуйте, Наталья Николаевна. Проезжайте, я запомнил вашу подругу, – прочревовещал он, почти не раскрывая рта.
– Господи, страшный‑то какой, – пробормотала Катерина, видя, что они отъехали от охранника на приличное расстояние, и, не рискуя быть услышанной, добавила громче: – Я не то что сегодня, но и еще пару суток не усну. Это просто Кинг-Конг какой‑то.
– Ага, а я думаю, кого он мне напоминает? – хохотнула Наталья. – Точно, именно Кинг-Конга, только у того натурала шерсти больше. Ну, вот мы уже и дома.
Загнав машину в гараж, они рассредоточились по дому. Катерина отправилась в душ, предварительно заскочив в свою комнату, чтобы захватить сменную одежду. Наталья не первый раз таким образом «похищала» крестную мать своих отпрысков, поэтому ее гардероб здесь был представлен от купального костюма (у них был небольшой бассейн с подогревом) до старенькой дубленки, в которой можно было зимой без опаски получить простуду, кататься с ледяных горок и валяться в сугробах. Хозяйка дома отправилась в кухню-столовую, пытаясь объединить меню завтрака и обеда, создав при этом что‑то среднее. Когда Катя появилась на кухне, стол был накрыт с расчетом на двух женщин, которые периодически, не пытаясь довести себя до анорексии, следили за своими фигурами. Рядом с мясной нарезкой и соленьями стоял запотевший от перепада температур только извлеченный из холодильника небольшой хрустальный графинчик, заполненный прозрачной жидкостью.
– Это водка? – не поверила своим глазам Катерина. – Ты что, подруга, смерти моей хочешь?
– «Водка? Помилуйте, королева! Предлагать даме водку? Это чистый спирт», – сморщив нос и сведя глаза к переносице, Наталья почти дословно процитировала Булгакова. – Хотя нет, должна тебя расстроить – это действительно водка, ну, нет у меня спирта. Шампанское под селедочку, отварную картошечку с зеленым лучком и соленые огурчики не пойдет, а твою свободу мы просто обязаны отметить. Кстати, когда ты снова дежуришь?
– Еще не скоро, времени для доведения себя до белой горячки будет более чем достаточно, если, конечно, к тому времени не уволят.
– А что, уже есть повод? – поинтересовалась Наталья, одновременно разливая водку в крохотные, размером с наперсток, рюмочки.
– Был бы повод – меня бы уже перед роддомом под бой барабанов и ритуальные пляски аборигенов сожгли на жертвенном костре, – ответила Катерина, при этом стараясь так подцепить ломтик красной рыбы, чтобы с нее не свалился кружок слезящегося соком лимона, и, заполучив желаемое в свою тарелку, довольно, по‑кошачьи муркнула. – Но такие темы, как моя работа и мой бывший, это все неинтересно. Самое главное, я познакомилась с таким потрясающим мужчиной. Это Ален Делон, Бельмондо, Бандерас и Джонни Депп в одном флаконе. Умен, начитан, галантен, смел… Короче, это что‑то фантастическое…
– Момент, – не закусив после первой, Наталья наполнила по второй, – он что, иностранец? Насколько я помню, «фантастическое» у тебя уже было, и ты до сих пор еще это не расхлебала.
– Наташ, ну подожди, – Катерина почувствовала, что «поплыла» от первой рюмки, быстро затолкала в рот рыбу и горячую картофелину и по этой причине вынуждена была временно замолчать.
– И не собираюсь, – тут же заполнила паузу Наталья. – Я знаю продолжение: брутален, хорош собою, интеллигент до мозга костей и ко всему еще и интеллектуал. Ну и в чем я была не права? Да проглоти ты в конце концов эту несчастную картошку. На, запей, – и протянула ей стакан с водой.
– Горячая, зараза, – кое‑как проглотив еду, ответила Катя. – Это я про картошку. Да, он интеллигент, да, интеллектуал – у него свое издательское агентство, да, хорош собой…
– Читает Гамлета на английском, и зовут его Вениамин, – перебила ее Наталья. – У тебя шишки от прежних граблей не прошли, а ты уже по новым топчешься.
– Ну и при чем тут грабли? Ко мне в кафе с непристойными предложениями пристал нетрезвый олигофрен, а Марк меня от него спас… И вообще, я же не замуж за него собираюсь… И прекрати мне наливать, у меня и так перед глазами все плывет.
– Значит, рыцаря в сверкающих латах зовут все‑таки не Ланселот, а Марк, – вслух осмысливая полученную информацию, прокомментировала Наталья. – А не много ли достоинств для простого смертного? Ты там, случаем, над его головой светящегося нимба не видела? Со стороны – так это явный перегруз программы… Ну, ладно, жизнь покажет… А ты, подруга, ешь давай, ведь на работе наверняка в лучшем случае на голодный желудок бутерброд схомячила… Отдохнешь у нас, выспишься, а потом поговорим с тобой на светлую голову: о любви, о дружбе и как с этим бороться.
– Вот как у тебя все так получается – разложить по полочкам, и сразу все, ну, почти все становится понятным? – хмельно и искренне удивилась Катя. – Все знаешь, и ничем тебя не удивить. А вот если бы ты минут на пять задержалась, я бы еще на работе успела кусок торта съесть.
– Обойдешься. Торт бы она съела! Так, еще глоточек – и как раз мясо будет готово, – Наталья волшебным пассом руки извлекла из электрогриля говяжий стейк. – Аллле-опп – и триста граммов животного белка средней степени прожарки готовы к употреблению.
– Ну вы красавы! Только-только полдень, а они уже тепленькие, – прозвучал откуда‑то сверху мужской голос. Катерина оторвалась от мяса и, подняв голову, попыталась сфокусировать взгляд. В дверном проеме, практически полностью его заполняя, стоял мужчина.
– Э-Э-Эдик? – с трудом выдавила из себя Катя, пытаясь одновременно удержать в пойманном фокусе лицо гостя и собрать расползающиеся во все стороны мысли.
– Я не Эдик, – внезапно обиделся вновь прибывший.
«Ой, неужели все‑таки действительно Гамадрил?» – мелькнула у нее дикая мысль, которую она не успела высказать вслух, услышав голос Натальи: «Иван, это Катя, подруга и крестная…»
– Наслышан, наслышан, – мужчина склонился над Катериной и, взяв ее руку в свою лапищу, осторожно пожал.
– Катюш, это Иван, друг Никиты, он недавно приехал из…
Откуда приехал Иван, Катя уже не слышала: подперев голову рукой, она провалилась в здоровый спокойный сон, сквозь который просочились отрывочные слова «не спала», «сутки», «куда нести тело». Ей очень хотелось спросить, о чьем теле идет речь, но решила отложить это на потом.
***
– Ну и здоровы вы спать! – пророкотал подозрительно радостный мужской голос. – Просыпайтесь, уже утро, и только, пожалуйста, не называйте меня Эдиком.
Катерина, у которой не только сон, но и легкую полудрему как рукой сняло, поняла, что ей совершенно не хочется открывать глаза. Воспоминания накатывали урывками: горячая картошка, которой она обожгла язык, и мясо, которое не успела съесть. «Кажется, я хочу есть, нет, ну, я определенно очень хочу есть».
– Катерина, вы очень выгодный гость, всего двадцать граммов… и какой эффект. Проспать без перерыва почти семнадцать часов – это сильно.
Глаза распахнулись сами собой. Напротив ее кровати в огромном кресле сидел здоровый детина.
– Только не волнуйтесь, переодевала вас Наталья. Она сейчас повезла наследников в детский сад. Никита на работе. Я в вынужденном отпуске – и оставлен в ваше полное распоряжение. Кофе и легкий перекус будут готовы через пять минут. Я жду вас внизу.
Несмотря на свои габариты, он легко поднялся из кресла и бесшумно вышел из комнаты.
– И что это было? – резко сев, спросила саму себя Катя. – Как же его зовут?
– На всякий случай, если вчера это прошло мимо вас, – раздался голос за дверью, – позволю себе напомнить: меня зовут Иван.
Катя рухнула обратно в кровать и от стыда закрылась с головой одеялом. «Надо спуститься вниз и испить чашу позора до дна. Лучше сразу умереть, чем жить в мучительном ожидании», – решила она и, спихнув с себя одеяло, резко встала. Надев старенькие джинсы и мужского кроя рубашку, аккуратно приготовленные для нее Натальей, она постаралась привести то безобразие на голове, что называется волосами, хотя бы в относительный порядок. После нескольких попыток к ней пришло осознание тщетности прикладываемых усилий. Успокоив себя тем, что до этого было немногим лучше, она сделала вид, что именно в таком анархистско-демократичном стиле все задумывалось, и вышла из своего убежища.
На кухне витали ароматы свежемолотого кофе и еще чего‑то очень вкусного. Иван колдовал у плиты, и из‑за его спины было не видно, на каком именно этапе находился творческий процесс. Воспользовавшись удобным моментом, а женское любопытство сродни кошачьему, она рассмотрела его внимательнее, даже с определенной долей бесцеремонности. Он не был таким высоким и огромным, как показался ранее, скорее широким, не толстым, а именно широким, громоздким, хотя, возможно, и это впечатление было обманчиво. Большой белый свитер крупной вязки не давал возможности составить окончательное мнение о его телосложении, но поднятые до локтя рукава демонстрировали сильные предплечья и широкие, совсем не аристократические запястья и кисти рук. Иван двигался легко, быстро, и движения его были четкими, уверенными, без лишней суетности. Он прекрасно знал, где что находится и как со всем этим обращаться. Между тем кушать хотелось немилосердно, и разливающиеся ароматы способствовали тому, что желудок почти готов был переварить сам себя. Катя, потеряв интерес к «шеф-повару» и не выдержав пытку голодом, цапнула из хлебницы хрустящую горбушку багета.
– Что я вчера натворила? – поинтересовалась она и, почти не жуя, проглотила хлеб, стараясь по мере сил отвлечься от происходящего у плиты. – Буйствовала?
– Так, сразу поставим все точки над i, – заговорил он, не поворачиваясь и не отвлекаясь от процесса готовки. – Вы не устраивали стриптиз и не танцевали на столе, не приставали ко мне с циничными предложениями, вы не храпели, ну, во всяком случае утром. Перестаньте, пожалуйста, наедаться хлебом. Во-первых, завтрак уже готов, а во‑вторых, так можно испортить желудок.
До этого момента полностью уверенная в своей безнаказанности, она успела, как ей казалось, незаметно стащить еще кусок багета. Вздрогнув от его слов, Катя тут же вернула хлеб на место и, сложив руки на коленях, уставилась в окно, таким образом показывая всю абсурдность его подозрений. Яичница с поджаренными ломтиками бекона, бережно выложенная на огромную тарелку из демидовского фарфора, не только прекрасно выглядела, но и была очень вкусной. Катерина внезапно вспомнила, что последний раз ей завтрак готовила мама, и это было очень-очень давно, кажется, в другой жизни. Кофе был крепким и тоже очень вкусным.
– Я о вас очень много знаю. Наталья с Никитой только о вас и говорят… – намазывая масло на хлеб, начал Иван.
– Не верьте, они лица заинтересованные и поэтому не всегда бывают объективными.
– Не будьте к ним так суровы. Я давно и очень хорошо их знаю, поэтому ценю их мнение. Плохой человек не станет практически членом их семьи.
– Вы таким образом и себе характеристику даете?
– В какой‑то степени да, – произнес Иван, наливая себе кофе. – Но это не реклама, а, если так можно выразиться, информация из первых уст. Мне сорок два, я две недели назад вернулся из Англии, где прожил несколько весьма интересных лет. Был небольшой бизнес, связанный с компьютерной техникой, но бывшая жена при разводе смогла отобрать практически все, поэтому жизнь начинаю с нуля и в принципе этим доволен. Вы еще что‑нибудь хотите?
– Я бы с удовольствием выпила еще чашечку кофе. Кстати, а почему вы решили, что я по утрам не храплю?
– Я сидел с вами в комнате с шести утра… Вы во сне так громко стонали, что едва не перебудили весь дом, но я проснулся первым… Моя комната напротив…
– И что было дальше? – сразу забыв о еде, внутренне напряглась и как бы «между прочим» поинтересовалась Катя.
– Ничего. Я у вас поинтересовался, что случилось. Вы все спрашивали про чье‑то давление, ну, я сказал, что все хорошо. В ответ вы с облегчением вздохнули, перевернулись на другой бок и продолжали спать дальше, ну а я не рискнул вас оставить одну.
– Молодцы. Боялась, что вы без меня умрете голодной смертью, – врываясь на кухню, радостно сообщила им Наталья о своих опасениях. – А меня никто не хочет покормить? Дайте хоть кофе глотнуть.
– Сначала завтрак, а кофе потом, – решительно заявил Иван.
– А иначе желудок испортишь, – Катерина повторила недавние предостережения Ивана, искренне обрадовавшись возвращению подруги и возможности уйти от разговоров о минувшей ночи.
– Вот именно, Катерина, не знаю, как вас по батюшке…
– Аркадьевна, – подсказала Наталья.
– Истину глаголете, Катерина Аркадьевна.
– Высоким штилем излагаете, господин хороший. Пажеский корпус изволили заканчивать?
– Ах, Катерина Аркадьевна, Катерина Аркадьевна, где я только не учился и что я только не заканчивал, но об этом не здесь и не сейчас, – он подхватил ее тон, рассматривая через хитроватый прищур эту взлохмаченную женщину с припухшими от крепкого сна глазами и сохранившимися на щеке следами от подушки. Она сейчас ощущала себя комфортно, и это было для нее главным, все остальное не то чтобы совсем не волновало, но было на втором плане. Ни тебе показательных хороших манер, ни позерства – мол, смотрите, какая я необыкновенная и независимая, но и пассивного равнодушия, граничащего с пофигизмом, тоже не было. Обычная женщина, каких тысячи: ни особенной внешности и фигуры, не глупа, но и ай-кью не зашкаливает, в другое время и при других обстоятельствах, возможно, он бы не обратил на нее внимания. Пожалуй, и она придерживалась того же мнения, и, видимо, просчитав про себя все за и против, решила «не надрываться» в стараниях его очаровать. А может, она со всеми такая? В общем, такая своеобразная дамочка, сделал он про себя вывод, решив, что это заключение далеко не окончательное, и, возможно, когда‑нибудь он к этому еще вернется. Если бы он смог сейчас прочесть ее мысли, то был бы крайне удивлен, узнав, что он «надутый и самовлюбленный пижон».
– О чем это вы? Какие там пажеские корпусы? – не выдержав, вмешалась Наталья и, намазывая на тост паштет, тут же в свойственной для себя манере перескочила на другую тему и рассказала о своих мальчишках, которые утром, нарисовав себе зубной пасты усы, пытались доказать, что они взрослые и никакие садики, тем более детские, им не нужны. После завтрака Иван заторопился по делам, туманно объяснив, что пусть они и не государственной важности, но близки к таковым. Принеся дамам извинения, что оставляет их в разгромленной кухне с кучей грязной посуды, Иван с искрой в глазах выразил уверенность, что они справятся с уборкой и без его помощи, и быстро ретировался.
– Однако мутный тип, – хмуро оценивая взглядом объем работы, произнесла Катерина. – Вроде с тобой разговаривает, а думает о чем‑то другом. Неискренний он, будто с двойным дном…
– Хороший мужик, надежный, просто заметно отсутствие заботливой женской руки, – невозмутимо возразила Наталья, доливая кофе в их чашки. – Ему нужна нежная добрая женщина, которая не даст ему сбиться с истинного пути…
– Нет, это точно не ко мне. Я сейчас злая и независимая. Только хомут с шеи сняла, еще мозоли не зажили, а я должна в новый впрягаться. Ни за что!
– Свято место пусто не бывает, – задумчиво помешивая кофе в миниатюрной чашечке, будто не слыша продолжала Наталья. – Да и была бы шея, а хомут всегда найдется, и твои мозоли никого не интересуют. Так что допивай кофе и давай мыть посуду. И нечего кривиться, нам к этим самым мозолям лишние морщины не нужны.
– Дома убираю, в гостях убираю… – заныла было Катя, но, увидев выражение лица подруги, тут же изобразила состояние полного счастья и что уборка – это именно то, о чем она сейчас мечтала.
– Я не поняла последнего. Это кто сейчас в гостях? – с удивлением осведомилась Наталья. – Но я сделаю вид, что этого не слышала. Поэтому дружно встаем из‑за стола и с энтузиазмом и радостным блеском в глазах беремся за дело.
День прошел в домашних хлопотах и болтовне о том о сем, а заодно в периодических бурчаниях, что переделать все домашние дела – задача из невыполнимых. Между тем в один из перерывов Катя впервые позволила себе рассказать подруге о проблемах на работе. Разговор по этому поводу затянулся и оказался, неожиданно даже для самой Катерины, весьма серьезным. Вечером Никитос, возвращаясь с работы, забрал детей из детского сада, и они дружно орущей компанией заявились домой. Погодки пяти и шести лет, Паша и Саша, увидев крестную, ожидавшую их на застекленной веранде, издали мощный вопль радости, который едва не привел к повышению сейсмологической активности не только в их районе, но и во всей Ленобласти, а заодно и в большей части Суоми.
Дети ринулись к ней, ураганом сметая все, что встречалось на их пути. Оба ширококостные, пошедшие в отцовскую породу, розовощекие крепыши, одетые в осенние, с меховой опушкой яркие комбинезоны и веселой расцветки сапожки, они выдавали такое количество энергии, что могли бы обеспечить потребности небольшого городка. Катя с нескрываемым испугом смотрела, как к ней со скоростью пушечного ядра, выпущенного из мортиры, летят два орущих цветных колобка. «На месте затопчут», – это была ее единственная мысль. Она быстро села на широкую дубовую лавку, стоявшую посередине веранды, и, крепко вцепившись в нее руками, приготовилась достойно принять удар. Мальчишки набросились одновременно и тут же дружно попытались свалить ее на пол. Быстро поняв всю тщетность своих усилий, братцы, с усердием обнимая крестную, вцепились ей в шею так, что едва не задушили. Наталья, увидев, что подруга стала подозрительно синеть, бросилась к ней на помощь, стараясь высвободить из объятий хотя бы одного из них. Кое-как вывернувшись из цепких рук разбушевавшихся мальчишек, Катя тут же пошла в контратаку. Она немилосердно их тискала, щекотала, поочередно целуя куда попало. Те же, отчаянно уворачиваясь, хохотали и вопили во все горло, что «они не девчонки и не надо их целовать». Веранда по раздающимся оттуда звукам стала напоминать отделение для буйнопомешанных. Преимущество в этом массовом дуракавалянии было попеременно то на стороне крестной, то на стороне подрастающего поколения. Наталья, махнув рукой на «все эти безобразия», скрылась в доме, куда за несколько минут до этого, заранее предвидя всю эту катавасию, быстро проскочил Никита, предварительно чмокнув крестную в щеку. На секунду освободившись от ошалевших от радости и чувства полной безнаказанности мальчишек, Катя, вскочив с лавки, что было сил помчалась с веранды, задыхаясь от смеха и взывая о помощи. Она бежала прочь в надежде найти укрытие от лихих братцев где‑нибудь во дворе.
А двор был прекрасен. Казалось, все, что там находилось, создано по мановению волшебной палочки, будто в чудесной сказке. Это было творение настоящего художника, мастера своего дела, дизайнера высокого класса. Небольшой сад с профессионально ухоженными газонами, фигурно постриженные кусты бирючины, искусственно насыпанная горка, укрытая последними, устойчивыми к ночным холодам, поздними осенними цветами, деревья, быстро теряющие красную с золотом листву. Аккуратные песчаные дорожки, ажурный, казавшийся невесомым мостик, переброшенный через искусственно созданный ручей, несущий проточную воду из подземного источника в небольшое озерцо, откуда она снова уходила под землю. Чуть поодаль стояла летняя беседка. Она будто парила в воздухе, окутанная деревянными кружевами и ветвями лозы дикого винограда. За самим домом располагалась вторая веранда, где в ряд стояли несколько удобных шезлонгов и открывался завораживающий вид на сосновый бор, и здесь, чуть дальше, в глубине заднего двора, стояла вторая большая беседка – для пикников. Это был мягкий симбиоз старинного русского терема петровских времен и английской хижины конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Беседка была всесезонная и имела раздвижные стеклянные стены, надежную кровлю, пол с подогревом, выстланный брусчаткой, и прекрасную вытяжную систему. Внутри находилось два мангала. Один большой, где при желании можно было зажарить среднего размера барашка, и второй поменьше, для шашлыка и барбекю, где порции были рассчитаны на небольшую компанию. В углу беседки располагался сложенный из грубого камня камин, а чуть поодаль высился массивный деревянный буфет, куда собирали посуду для застолья. Весь центр зала занимал огромный стол и скамьи из рубленых бревен.
Именно туда, неизвестно на что надеясь, со всех ног летела Катерина. Мальчишки, видя, что добыча вот-вот ускользнет из их рук, с криками «держи ее» бросились вдогонку. Пашка, как старший, лидировал и, перевалившись через скамью, бежал первым, Саша (на год младше), с усердием пыхтя «делжи ее», старался не отставать от старшего брата.
Иван, чье появление во дворе никто из вопящей братии не заметил, выйдя из машины, за долю секунды оценил происходящее и в два шага возглавил операцию «догонялки».
– Да здравствует мужская солидарность! Держи ее!!! Ур-р-р-р-ра!!!
– Ур-р-ра!!! – дружно взревели братья.
– Мам-м-м-ма-а-а-а-а!!! – подпрыгнув на бегу, завопила Катя, увидев, насколько теперь превосходят ее «силы противника». Хотя это все была игра, но внезапно возникшее ощущение затравленной жертвы, которую нагоняют хищники, и спасения нет, вызвало у нее ужас и панику. Теперь она бежала молча, петляя, будто заяц, в поисках ближайшего укрытия, и в первый момент даже не поняла, что произошло – ее ноги сами собой оторвались от земли, она взлетела куда‑то вверх и, перевернувшись, оказалась лежащей в очень неловкой позе.
Погоня длилась недолго, и ее результат был предопределен. Настигнув условную «жертву», Иван, издав победный рык, одним неуловимым движением легко подхватил ее и забросил себе на плечо. Даже в «дурашливой» погоне мужчина, как генетически запрограммированный охотник, получает истинное удовольствие в движении и захвате добычи. Иван и малышня не были исключением.
– Что будем делать с добычей, орлы?! – довольный, обратился он к беснующимся братьям.
– Счикотать! – кровожадно кричал Пашка, и ему, радостно подхихикивая и прыгая от нетерпения, поддакивал младший.
Катерина, совершенно не привыкшая передвигаться подобным образом, со всей силы колотила своего «похитителя» по монолитной спине, и судя по отсутствию какой‑либо реакции, эта часть его тела была совершенно бесчувственной. Между тем троица строила в отношении нее планы один кошмарнее другого: кроме щекотания, поступали предложения обмазать ее вареньем (лучше абрикосовым – оно вкуснее), это предложил Иван, за что тут же получил от Катерины очередной тумак по спине.
– Самое вкусное – это моложеное, – с вдохновенной мечтательностью произнес Саша.
– Крестной будет холодно, и она замерзнет, – резонно возразил Павел и тяжело, не скрывая своего сожаления, вздохнул.
Их появление в доме в таком виде произвело настоящий фурор.
– Поставьте крестную на место, – с искренним возмущением потребовала Наталья, безуспешно пытаясь перекричать продолжавших сходить с ума сыновей и оглушительно хохочущего Никиту.
– Быстро поставьте меня на место! – придушенно рявкнула Катя и тут же оказалась стоящей на своих ногах. – У, хулиган! – с устрашающим выражением лица прорычала она, погрозив Ивану пальцем. – Больше так не делайте… – и чуть подумав, добавила: – Пожалуйста…
– Дядя Ваня – хулиган, дядя Ваня – хулиган! – радостно вопили на разные лады мальчишки, продолжая неистово скакать вокруг них.
– Так, Никита, иди переодевай детей, – взяла бразды правления в свои руки Наталья. – Всем мыть руки и через десять минут за стол. Катя, ты со мной на кухню.
– Считай, что я уже на месте, – откликнулась та, вовсю сердито гремя посудой, при этом продолжая недовольно бормотать о том, что «везли в гости, а используют как бесплатную рабсилу».
– Почему бесплатную? – удивилась Наталья, присоединяясь к подруге. – А кормёжка? А крыша над головой? А ласка и внимание? Сабинянка моя…
– Почему сабинянка? – Катерина едва не выронила из рук нож, которым резала хлеб.
– Был такой исторический период, когда в Риме жили одни мужчины. Они похищали женщин у других племен, в том числе у сабинян, – выдал краткую историческую справку Никита и подхватив отчаянно брыкавшихся сыновей, скрылся в глубине дома. За ним с видом незаслуженно оскорбленного в своих лучших порывах проследовал Иван.
– Только потом эти самые сабиняне римлянам хорошо по шее надавали, – процедила сквозь зубы Катя и с силой резанула батон.
– Если быть справедливой до конца, потом на помощь римлянам пришли их боги, и для сабинян все равно все закончилось плохо, а ты сейчас дубовую доску для нарезки чуть пополам не расколола, – заметила Наталья, стараясь снизить накал страстей.
После ужина, уложив юное поколение спать, они еще немного посидели в гостиной у горящего камина. Никита рассказывал о новом заказе в стиле барокко, постепенно переходя к самой истории появления этого стиля и тем знаменитостям, кто его предпочитали. У них с Натальей была небольшая фабрика по производству уникальной мебели из натурального дерева редких пород (иногда даже не встречающихся на просторах России). Обивочные ткани, наполнители для мягкой мебели – все только самого высокого качества. Бывало, что они работали себе в убыток, но хорошая репутация того стоила, и в конце концов это себя оправдывало. Все изделия были ручной работы и шли только под конкретный заказ. Клиент мог запросить мебель в любом стиле, от рококо и ампира, советского неореализма и модерна до хай-тек и ар-деко, вплоть до, если такой существовал, стиля «фэнтези». Если клиент не мог определиться со своими желаниями и вообще не знал, чего ему хочется, то для этого существовал отдел, где активно занимались творчеством несколько талантливых художников и дизайнеров по интерьеру. Фабрика работала по известному в деловых кругах выражению «любой каприз за ваши деньги». Они твердо стояли на ногах, занимая свою нишу в мебельном бизнесе. Заказов было много: и от частных лиц, и от представителей гостиничного бизнеса, и от служителей Мельпомены, и от власть предержащих. Учитывая огромную востребованность и высокий рейтинг на мебельном рынке, Никитоса, как хозяина, как генерального директора, как консультанта по почти любым вопросам, могли выдернуть на работу в любое время. Наталья возглавляла юридический отдел, без нее не заключался ни один договор, ни даже мало-мальский значимый контракт. Был еще Виктор – соратник и товарищ Никитоса, а также его заместитель, надежный партнер и правая рука. Еще он был большой умник, счастливый обладатель замечательной жены Ниночки и трех сыновей от четырех до восьми лет. Их дома с приусадебными участками располагались рядом, разделенные условной оградой, представленной увитым диким виноградом штакетником с постоянно широко открытой арочной калиткой.
Расходились около полуночи, шла рабочая неделя, и надо было рано вставать. Катерина решила, что завтра подольше поваляется в кровати и домой уедет на послеобеденной электричке, не дожидаясь возвращения Наташкиных мужчин. Ночью ей снилось землетрясение, оно все усиливалось и усиливалось, и откуда‑то издалека требовательный женский голос звал ее: «Катя! Катя!!! Да проснись ты наконец!!» Катерина распахнула глаза и как игрушечный ванька-встанька села в кровати, едва не столкнувшись лицом к лицу с Натальей, которая, перестав трясти ее за плечи, едва успела отпрянуть.
– Ну наконец‑то, полчаса пытаюсь тебя разбудить…
– Который час? Что случилось? – ошалев от крепкого сна, вскинулась Катя. – За окном темнотища…
– Кать, ты нужна срочно… Ты пока одевайся, только побыстрее, – Наташа подала ей одежду и, торопясь, скороговоркой продолжила: – Только что звонила Ниночка, ну, ты же ее знаешь, жена Виктора…
– Да помню я, кто такая Нина, давай быстрее, – перебила ее Катерина, уже застегивая джинсы.
– Там что‑то случилось с Петей, это их средний, уже была скорая, сделали укол, вроде стало ничего, а сейчас… Нина сказала, что… это, Петя… умирает…
Катерина летела вниз по лестнице, перескакивая через две-три ступени. В холле с встревоженными лицами стояли и тихо переговаривались Никита и Иван.
– Никита, дети на тебе. Одеть, накормить и отвезти в садик, – Наталья говорила тихим, не терпящим возражения голосом. – Мы с Катей и Иваном – к Володиным.
Они практически бежали. Первый этаж дома соседей был залит желтым тревожным светом, второй и третий уходили в глухую темноту ночи, создавая атмосферу глубокой, какой‑то страшной, прощальной печали. Ниночка, невысокого роста женщина, хрупкая как девочка, больше похожая на школьницу, чем на мать троих детей, стояла черной горестной фигуркой в освещенном дверном проеме.
– Он там, – мертвым голосом произнесла она и махнула рукой куда‑то вглубь дома.
– Температура? – взбегая на крыльцо и не здороваясь, спросила Катерина.
– Сейчас тридцать девять и восемь.
– Стул был? Мочится?
– Нет…
– Давно?
– Я не помню, – захлебнулась она слезами.
В гостиной на большом диване на правом боку, подтянув ножки к животу и закрыв глаза, прерывисто дыша, укрытый огромным клетчатым пледом, лежал мальчик. Кожа на его лице была серовато-зеленой, на висках мелким бисером блестели капли холодного пота, под закрытыми глазами залегли огромные, черные, в пол-лица тени, губы были покрыты сухими корками, личико осунулось от страданий и стало каким‑то очень взрослым. Виктор, его отец, каменной глыбой стоял перед ним на коленях, заслоняя сына своим телом от всех, даже от самой смерти.
– Петенька, солнышко, ты меня слышишь? – осторожно оттесняя Виктора от дивана и занимая его место, мягко произнесла Катя, становясь перед мальчиком на колени. – Петенька, открой глазки, посмотри на меня, это же я, тетя Катя.
Ресницы ребенка дрогнули, с трудом приподнялись тонкие, ставшие полупрозрачными веки, и Катя увидела его покрытые мутной пленкой глаза. Взгляд, ничего не выражая, блуждал, ища того, кто говорил, на минуту задержался на ней и угас. Он не узнал ее.
– Петя, Петенька, покажи мне язык. Пожалуйста, открой ротик и покажи мне язык, – команды до него доходили плохо, но он все же смог высунуть самый кончик. Этого было достаточно, чтобы увидеть – язык сухой и покрыт белым налетом, пульс – за сто ударов в минуту, живот вздут и напряжен. Катя попробовала мягко нажать на переднюю брюшную стенку, и ребенок отозвался болезненным тягучим стоном, и маленькая, будто маслянистая, слеза выкатилась из угла глаза.
– Больно, – еле слышно простонал он. – Мне больно.
– Маленький мой, попробуй подышать животиком, ну хоть попробуй, – головой она понимала – просьба абсолютно бессмысленна, он не сможет, а сердце категорически отказывалось верить в то, что сейчас перед ней разворачивалось. Ответом было молчание и прерывистое поверхностное дыхание. Вся клиническая картина и эта вынужденная поза с подтянутыми ногами – все складывалось так, что ей стало страшно…
– Пить… – тихо простонал малыш. Нина с Виктором, опережая друг друга, рванулись к сыну.
– Не поить! – успела крикнуть Катя, одновременно набирая номер на мобильном, и сама, испугавшись своего голоса, уже тише добавила: – Не поить. Нельзя. Только губы смочите …
Она уже была готова трясти трубку, чтобы хоть как‑нибудь ускорить соединение, когда та наконец ответила.
– Катя, с ума сошла?.. Пять утра… – хриплым со сна голосом ответил ее мобильный.
– Геннадьевна, быстро проснись. У меня ребенок, шесть лет, перитонит, возможно перфоративный аппендицит. Почти терминальная стадия… Мы за городом, по Выборгскому шоссе… Быстро соберись – куда нам его везти? Мы сейчас выезжаем. Твоя задача – звони туда, нас должна ждать развернутая операционная, кладу трубку – перезвони мне. Слышишь, срочно!! Мне! Срочно! Надо знать, куда нам ехать. Еще раз повторяю: мы уже выезжаем.
Когда она обернулась, на нее с ужасом смотрели четыре пары глаз. Терминальная стадия – это было понятно всем.
– Наталья, останься с их мальчиками, – спокойно, будто ничего особенного не происходит, Катерина продолжала говорить, поочередно обращаясь к присутствующим. – Нина, нужны документы Петра: свидетельство о рождении, полис и ваши паспорта, ну, кто с ним будет находиться в больнице. Витя – теплое одеяло для ребенка. Иван, едем на вашей машине, она самая большая, и вы за рулем. И последнее: все делаем без суеты, но быстро, у нас мало времени. – А в голове билось: «У нас уже нет этого чертова времени».
Через десять минут они уже мчались по шоссе в город. Когда стрелка спидометра, нервно подрагивая, замерла в районе ста пятидесяти километров в час, они, не сбрасывая скорости, пролетели пост ГАИ, и от него тут же отделились две машины с проблесковыми маячками, догнав их внедорожник, взяли его в клещи. Одна машина шла перед ними, другая аккуратно пристроилась сзади. Катя, сидя на переднем сидении, обреченно закрыла глаза. Единственное, о чем она могла думать: сколько они потеряют времени на объяснения с гаишниками, когда у них сейчас каждая секунда на счету. Но не было многократно усиленных мегафоном требований немедленно остановиться, и никто не стрелял по колесам. Она открыла сначала один глаз, затем второй. Ситуация не изменилась – гаишники с мигалками впереди и сзади, стрелка спидометра перелетела через цифру сто семьдесят. И вдруг неожиданно прерывистым воем, разрывая предрассветную тишину, ударила сирена.
– Перекресток, – даже не поведя бровью, пояснил Иван. – Они нас сопровождают… У меня друзья в ГАИ…
Зазвонивший у Кати мобильный прервал его объяснения, она успела сказать: «да», «хорошо», «перезвоню».
– Нас ждут на Литовской, в Педиатрической академии. В приемном покое.
– Это недалеко, мы уже на Энгельса, – спокойно произнес Иван и, набрав номер на своем мобильном, не повышая голоса, сказал: – Литовская, Педиатричка.
В ответ гаишники включили сирену, и им везде был дан «зеленый коридор». В клинике все было быстро. Врачам, встретившим их у входа, было достаточно одного взгляда, брошенного на едва виднеющееся из‑под одеяла лицо ребенка, чтобы понять всю критичность ситуации. Выхватив его из рук Виктора и крикнув: «С нами только мать», они бегом скрылись за дверью приемного отделения. Нина, как была, в домашнем халате и тапочках, быстро семеня, побежала за ними, прижимая к груди пластиковый пакет с документами.
– У него живот заболел еще вчера утром, – ровным, без каких‑либо эмоций голосом заговорил Виктор, – но он ел и играл, мы думали, что он просто в садик идти не хочет… А вечером боли стали сильнее, и его вырвало, и вроде стало легче. Мы решили, что отравление, и дали активированный уголь. В час ночи он проснулся и сказал, что снова болит живот, и появилась температура. Невысокая, тридцать семь и пять. Мы вызвали скорую. Те приехали быстро. Их доктор сказал, что это отравление и ничего страшного нет. Сказал: «Давайте побольше пить, если будет плохо, вызывайте», и еще укол сделал, сказал «обезболивающее». Петя поспал. Поспал совсем недолго, а потом ему стало совсем плохо…
Они втроем стояли в холодном коридоре приемного покоя, и то ли от холода, то ли от стресса Катерину начала бить мелкая противная дрожь, которая зародилась где‑то в животе и очень быстро охватила ее всю, от кончиков пальцев на ногах до макушки. Иван снял с себя легкую куртку и, укутав, крепко обеими руками прижал к себе, стараясь согреть. Время тянулось бесконечно долго.
– Кто здесь с Володиным приехал? – громко спросила появившаяся из ниоткуда полная, с тяжелым, отекшим от усталости лицом дама в белом, не первой свежести халате и, не дождавшись ответа, сразу направилась к ним, профессионально вычленив их из массы толкущегося там народа. – Вы же Володины? Мне сказали, что среди вас есть врач…
– Я врач, – выскользнув из рук Ивана, произнесла Катя.
– Я Осипова, дежурный доктор. Ваш мальчик в крайне тяжелом состоянии, – она говорила привычными для нее в таких ситуациях четкими, отрывочными фразами, не отводя от Катиного лица своих красных от постоянного недосыпания глаз. – Его подняли в операционную. Прогноз, скорее всего, неутешительный, но будем надеяться… – и уже другим, прорвавшимся из‑под защитной маски равнодушия тоном человека, так и не привыкшего к детским страданиям, добавила: – Вы же врач, вы должны знать, что чудес на свете не бывает… Но иногда происходит необъяснимое… и вы это тоже знаете…
Повернувшись к ним спиной, неестественно сгорбившись, она быстро затерялась в толпе.
– Нам надо ехать домой, – не оборачиваясь к мужчинам, тихо произнесла Катя. – Сейчас от нас ничего не зависит. Нужно Нине привезти одежду и обувь… и еще телефон, она наверняка его забыла, и еще зарядку к нему. Я видела, она ничего, кроме документов, с собой не взяла. И, Витя, у тебя дома еще двое, и там ты сейчас очень нужен…
– Да… Нужен… Поехали… телефон… конечно, ей нужен телефон, – послушно повторил он за ней.
Обратно они ехали молча, а навстречу им двигался нескончаемый поток машин – начинался рабочий день. Катерина, не выдержав давящей тишины, позвонила Наталье, предупредив, что они возвращаются и что с Петенькой еще ничего неизвестно. В ответ прозвучало, что с детьми все хорошо, напоены, накормлены, старший готов к выезду в школу, а с самым маленьким посидит баба Нюра. Катя понятия не имела, кто такая баба Нюра, но по тому, как кивнул Виктор, эта личность была ему хорошо известна. Дома их ждала встревоженная Наталья, которая, несмотря ни на что, успела приготовить легкий завтрак. Никита уехал пораньше, чтобы успеть отвезти малышню в садик, а старшего сына Виктора – в школу.
– Я не хочу есть, спасибо, – ни к кому не обращаясь, глухо сказал Виктор. – Пойду к себе, надо собрать вещи для Ниночки, потом в больницу и на работу…
– Никита сказал, чтобы ты не приезжал, занимайся своими делами… – попыталась остановить его Наталья.
Виктор неопределенно кивнул и вышел.
– Я тоже пойду, дела, – заторопился Иван.
– А завтрак? – растерялась хозяйка.
– Некогда. В городе перекушу. Все, милые дамы, держитесь. Если что, я на связи, – и, схватив бутерброд с сыром, исчез за дверью.
– Катюш, ну ты‑то… – обратилась Наталья к подруге.
– Извини, обычно на стрессе все сметаю, а сейчас даже думать о еде не могу, вот только кофе или чай… все равно.
– Кать, – начала издалека Наталья, продолжая колдовать над плитой, – я пока была у Володиных, ну, там старшего в школу собрала, пока бабу Нюру дождалась, маленького тоже надо было в порядок привести, Никитос здесь собирал наших, ну, короче, там на втором этаже такой погром, просто кошмар какой‑то. Поможешь прибраться? – ее последние слова прозвучали заискивающе.
– Наташ, скажи прямо: ты не хочешь, чтобы я уезжала.
– Да, не хочу, – честно призналась Наталья и развернула разговор на сто восемьдесят градусов: – А как тебе Иван? Он, кстати, в разводе…
– Иван? – растерялась Катя от такого резкого поворота. – Пожалуй, я выпью кофе. Налей мне, пожалуйста, и немного молока. Он кое‑что, так, в общих чертах, рассказал о себе: кто он, что он, и, кстати, о семейном положении тоже… Мое мнение – неглуп, выдержан и сильный. Помнишь, как лихо меня на плечо закинул? До сих пор мурашки по коже… Плюс умеет готовить. Не пьет, не курит… Мечта, а не мужчина… но… – Катя чуть помедлила и, так как Наташа молчала, продолжила: – Сейчас меня пьянит воздух свободы, и еще…
– Ах, да, ну как же я могла забыть? – не выдержала та. – Есть еще таинственный мачо, владелец издательства. Только интересно, что такой «прынц» до сих пор делает на свободе?
– Офонарела? – деликатно поинтересовалась Катерина. – Я имела в виду, что еще впереди всякая тягомотина, связанная с разводом. Насчет мачо… не питаю ни малейших иллюзий… Короче, роковые обеспеченные красавцы и чудо-богатыри – отдельно, уставшие врачи зрелого возраста, не имеющие ничего, кроме кучи комплексов, – отдельно. Поэтому, реально оценивая свои возможности, после развода я в первую очередь куплю себе вислоухого котенка, буду чесать его за ушком, а он в ответ будет мне громко урчать. Хотя, если признаться, когда на тебя обращают внимание «знойные» мужчины, это чертовски приятно и повышает самооценку. А остаться и помочь – так я сама не очень рвусь домой, просто завтра дежурю сутки.
– Спасибо. Мы с тобой вдвоем быстро все сделаем. А для повышения своей самооценки нужно было подумать о разводе пораньше, ну, лет эдак на пять. Котенок – это конечно здорово, но пусть он будет не главным в твоей жизни, а так, только маленьким дополнением, – и, не дожидаясь ответа, Наталья, тяжело вздохнув, обреченно махнула рукой, что значило «полная безнадега».
Уборка и готовка лихо съели у них половину дня, но все имеет свое логическое завершение, и когда они вышли на финишную прямую, Наталья, заметив, что в расписании электричек сейчас перерыв, а рейсовые автобусы ходят раз в час, предложила передохнуть.
Катя не сопротивлялась и с мыслями, что после приезда в город надо будет забежать в ближайший магазин и купить какой‑нибудь перекус на дежурство и обязательно кофе, поднялась к себе в комнату.
***
