В тот вечер море было какого-то причудливого синего цвета. Оно не набрасывалось на камни, а ласкало их и шептало свои тайны. Две острые скалы, одинаковые, как близнецы, горделиво взметнули вверх свои остроконечные вершины. Несколько катеров причалило к ним, и смельчаки взбирались по выбитым в них ступеням, чтобы поразить своими залихватскими прыжками.
Спрашивается, чего ради? Ради видео в интернете или улыбки своих девушек? По мне, так они безголовые дурни, рискующие сломать шею ради минутного восхищения.
Пахло степью и морем. Кажется, Сергеев-Ценский сказал, что море пахнет арбузом. С этим я, пожалуй, соглашусь. Странно: про арбуз никто не говорил, что он пахнет морем, но это уже детали. Цикады орали так истошно, что хотелось их прогнать.
– Здесь очень красиво, правда? – Она улыбнулась и даже немного похорошела. – Обожаю это место. Но давайте что-нибудь закажем. Я ужасно голодная.
Я тоже чувствовал бурление в животе, но опасался предложить ей меню. С детства меня учили, что джентльмен должен платить за свою даму. Этот ресторан считался самым дорогим в городе, и ужин в нем мог пробить существенную брешь в моих доходах. И все же я не мог ударить лицом в грязь.
– Закажите любое блюдо. – Я слышал, как дрожал мой голос. – Я с удовольствием…
Надежда покачала головой:
– Нет, это я с удовольствием угощу вас. Я давно не выплачивала вам премию, верно? Считайте это хоть какой-то компенсацией.
«В конце концов, она права», – я открыл меню и заказал самые дорогие блюда.
Когда я назвал их официанту, в ее лице ничто не изменилось. Грымза ограничилась коктейлем из морепродуктов и фруктовым салатом.
– Обычно я не ем после шести, – призналась она и покраснела как девочка. – Но сегодня особенный день, вы так не считаете?
– Разумеется, считаю, – поддержал я ее, хотя и сам не знал ответ на этот вопрос.
Свидание с начальницей могло закончиться для меня чем угодно. Грымза была непредсказуема. Одно неверно сказанное слово – и вылетишь с работы.
Официант принес заказы достаточно быстро. Наверное, Надежду здесь знали и старались угодить.
Мы ели в молчании. Честно говоря, я даже не знал, о чем разговаривать.
За чаем мы перекидывались ничего не значащими фразами старых приятелей – о погоде, пляжах и развлечениях, которых у меня было мало. На мое удивление, и она оказалась не любителем повеселиться.
– У меня дом в центре города, неподалеку от набережной, – призналась Надежда и виновато посмотрела на меня. Конечно, виновато. Благодаря мизерной зарплате в банке я и мечтать не мог о таком домике! – Люблю уехать туда на выходные, отключить телефоны и завалиться на террасу с какой-нибудь книжкой.
Я промолчал, ибо что мог добавить?
Любезный до приторности официант принес счет, она бросила несколько тысячных купюр и пробормотала:
– Сдачи не надо.
Он так угодливо изогнулся, что мне стало за него стыдно.
– Пойдемте. – Надежда взяла меня под руку.
Половина ресторана глазела на нас как на редкие музейные экспонаты. Наверное, одни завидовали, а другие осуждали.
Мы спустились по ступенькам к стоянке, я распахнул перед ней дверцу, но она покачала головой:
– Такой хороший вечер. Мне бы не хотелось ехать домой. Знаете что? Давайте спустимся к морю.
Если вы когда-нибудь были на Тигровом мысу в наших местах, то знаете, что к любому пляжу в этом месте просто так не спустишься. Желающим придется преодолеть восемьсот ступенек, любителям дикой природы – горные кручи. Но и те, и другие в результате не жалели, оказавшись на пляжах с кристально чистой водой, спрятавшихся между скал, по цвету напоминавших тигровую раскраску.
Легкое французское вино придало Надежде храбрости, и она решила спуститься со скалы по узенькой тропинке.
Несколько раз я думал, что она сорвется и я останусь без работодателя. Но в конце концов Грымза с честью преодолела опасные склоны, и мы оказались в райском уголке.
Мне всегда казалось, что эти пляжи напоминают Майами, хотя там я никогда не был. Нереально белая галька обрывалась таким же белым песком, неизвестно как оказавшимся на галечном пляже. Вода была чистейшая.
Мне до смерти надоели такие описания, как «был виден каждый камушек, каждая травинка», но в данном случае все было именно так.
– Здесь никого нет?
– Если только рыбаки, – произнес я. – Но они просто проплывут мимо. Если проплывут.
– Тогда мы можем искупаться. – Она расхохоталась. – Испугались?
Я покраснел:
– Бояться мне, собственно говоря, нечего. Насколько я понимаю, это не нудистский пляж, а я не взял плавки.
– Но вы сами сказали, что здесь никого нет. – Она хихикнула, как школьница, собравшаяся нарушать запреты мамы. – Я тоже без купальника, и меня это не пугает. Мы можем раздеться в этих расщелинах, а потом нырнуть и поплавать по отдельности.
– Давайте так и сделаем. – Я потакал всем ее прихотям.
Кто знает, может быть, Грымза повысит мне зарплату?
Мы разошлись каждый в свою расщелину. Я видел, как она, нагая, прыгнула в воду.
Сумерки делали ее привлекательной, но я знал, что это ненадолго.
Тем не менее когда женщина подплыла ко мне и обняла, прошептав, что я напоминаю ей греческого бога, я ее не оттолкнул.
Глава 10
Санкт-Петербург, 1895 г.
Брат Волоховой, такой же белесый и невзрачный, как сестрица, встретившись с Марией на Невском, подвез ее к внушительному дому на Литейном, и они поднялись на пятый этаж, в квартиру Мережковского и Гиппиус.
На удивление Тарновской, дверь оказалась открытой – и они беспрепятственно вошли в святая святых поэзии. Спутник провел ее в большую, модно обставленную гостиную, полную оживленно разговаривавших мужчин. Возле окна, на софе, полулежала рыжеволосая голубоглазая женщина, одетая в строгий мужской костюм.
Увидев гостей, она скорчила гримасу и навела на них лорнет.
– А, это вы, Жорж. – Красавица едва улыбнулась, узнав брата Волоховой: судя по всему, она была очень близорука. – Что за прелестное создание рядом с вами? – Ее тонкая изящная рука потянулась к высокой прическе и вынула шпильки. Волосы тяжелыми волнами упали Зинаиде на плечи, и она, взяв черепаховый гребень, стала медленно и томно их расчесывать.
– Это молодая поэтесса из Киева, – представил мужчина Тарновскую. – Мечтает познакомиться с вами.
Рука Зинаиды, плававшая по золотистым волосам, на мгновение замерла:
– Вот как? И какие же стихи мы пишем?
Тарновская сделала реверанс:
– Мои стихи не могут сравниться с вашими. Я пришла, чтобы увидеть вас. Я так много о вас слышала.
Ее заискивающий тон понравился Гиппиус: она любила лесть.
– Вы такая же рыжеволосая, как я. – Тонкие губы сложились в улыбку. – Так и быть, я познакомлю вас с моими гостями. А потом вы почитаете мне свои стихи.
Мария собиралась запротестовать: она не считала, что ее произведения заслуживают внимания, но Гиппиус подняла указательный палец, как бы приказывая молчать:
– Кроме меня, их никто не услышит. Слово Антона Крайнего.
Тарновская знала, что под этим псевдонимом Зинаида писала фельетоны и статьи.
– Как вам будет угодно. – Она слегка наклонила голову.
Гиппиус встала с софы и, взяв Марию под руку, подвела к невзрачному мужчине маленького роста, с худой впалой грудью, черными влажными глазами и вздыбленной редкой бороденкой.
– Познакомьтесь, дорогая. Будете рассказывать о нас в Киеве. Это мой муж, Мережковский.
Дмитрий Сергеевич надменно кивнул и повернулся к худому мужчине с желтоватым лицом:
– Я всегда говорил, что с помощью символа можно познавать действительность.
– Он разговаривает с Валерием Брюсовым, – пояснила Гиппиус. – Вы слышали о символизме? Мой муж последовательно изложил все его особенности в своих лекциях. По его мнению, символизм способен возродить культуру, продолжить традиции девятнадцатого века. – Видимо, поэтесса оседлала любимого конька.
Она стала подробно объяснять Марии, как нужно писать стихи, но молодая женщина ее не слушала. Полузакрыв глаза, она думала, что волей судьбы попала в волшебный мир литературы, познакомилась с лучшими людьми своего времени.
Она не заметила, как Дмитрий Сергеевич, теребя свою всклокоченную бородку, встал, явно собираясь прочесть что-то свое, и только звуки его голоса вернули ее в реальность.
С усильем тяжким и бесплодным
Я цепь любви хочу разбить.
О, если б вновь мне быть свободным,
О, если б мог я не любить!
Душа полна стыда и страха,
Влачится в прахе и крови,
Очисти душу мне от праха,
Избавь, о Боже, от любви!
Ужель непобедима жалость?
Напрасно Бога я молю:
Все безнадежнее усталость,
Все бесконечнее люблю.
И нет свободы, нет прощенья.
Мы все рабами рождены,
Мы все на смерть, и на мученья,
И на любовь обречены.
Закончив, он театрально поклонился и снова сел рядом с Брюсовым.
– Прелестно! – прошептала Тарновская, пораженная музыкальностью стихотворения. Она подумала, что, вероятно, в нем был глубокий смысл, который ей не удалось постичь. – Гений! Ваш муж – гений!
Гиппиус высокомерно посмотрела на гостью.
– Почитайте-ка свои стихи, дорогая, – надменно проговорила она, укоряя себя за то, что сразу не уделила внимание творчеству этой молодой особы – так было принято в ее салоне.
Тарновская стушевалась:
– Позвольте… Мне неловко, я не смогу… – Мария подумала, что едкая, язвительная Зинаида высмеет ее произведения, и литературная богема навсегда отвергнет жену богача Тарновского. – Я прошу позволения сделать это в следующий раз, – робко промолвила молодая женщина, теребя пуговицу серого платья.
Гиппиус тряхнула золотистыми волосами:
– Что ж, ваше дело. Давайте договоримся, что вы пришлете мне свои стихи по почте. Я почитаю и обязательно напишу вам, стоит ли заниматься литературой.
Мария поклонилась этой необыкновенной даме:
– Я так и сделаю.
Она засобиралась в гостиницу, и Гиппиус, проводив гостью до дверей, довольно равнодушно с ней простилась.
Мария быстро сбежала по большой мраморной лестнице и, оказавшись на улице, с удовольствием вдохнула свежий вечерний воздух.
Муж, как верный паж, ждал ее у подъезда и, подхватив под руку, потащил в экипаж, предусмотрительно нанятый еще час назад:
– По дороге расскажешь, как тебя приняли. – Его маленькие глаза загорелись необычным блеском – такое всегда бывало, когда речь заходила о хорошей гулянке. – А сейчас едем в ресторан Бореля. Волоховы нас там ждут. Ух и повеселимся…
Мария слегка кивнула, не выразив радости. Она еще находилась под впечатлением поэтического салона Гиппиус.
Разбитной извозчик довез молодых до Большой Морской и высадил возле дома, на первом этаже которого располагался один из самых модных ресторанов Петербурга. Расплатившись с извозчиком и щедро добавив ему на чай, Василий повел Марию внутрь.
Ее поразило великолепие огромного зала, белоснежные скатерти, тяжелые синие бархатные занавеси на высоких окнах. Юркие официанты, все как один смуглые и черноволосые, сновали между столиками, разнося подносы, наполненные едой.
Пахло так аппетитно, что Мария почувствовала голод. Чета Волоховых, занявшая стол у окна, махала им руками:
– Идите сюда!
Василий почти подбежал к ним, его переполняло желание как следует покутить в знаменитом ресторане.
– Садитесь. – Тощий как палка Петр Волохов щелчком подозвал официанта: – Нам десять бутылок шампанского, любезнейший, рябчиков и трюфеля.
Тарновский замотал головой, выражая несогласие:
– Десять бутылок? Это смешно, Петя. Ну-ка тащи два ящика шампанского! И самую дорогую закуску, да побольше.
– Разгуляемся сегодня, – хихикнула Дарья Волохова, которую Мария про себя обозвала мышью – она была маленькой, бесцветной, с острым личиком. – Не мешало бы немного подбавить веселья. – Дарья достала из кожаной сумочки пудреницу, открыла ее, но, к удивлению Марии, не припудрила острый носик, а, вытащив немного какого-то белого порошка, поднесла его поочередно к каждой ноздре и сделала глубокий вдох.
