Невероятная белизна его ослепляла. И… раздражала. Возникло вдруг желание схватить этот треклятый горшок и запустить им в стену, а потом пройтись по осколкам. Глеб заставил себя отвлечься.
– Так что с тем местечком?
На плиту отправился чайник, а перед Глебом появилась доска, нож и кусок колбасы.
– Никто точно не мог сказать, с чего все началось. С мелочи… мелочи всегда и во всем виноваты. Но возник конфликт между двумя уважаемыми горожанами, который постепенно разрастался. – Вишневая рукоять ножа легла по руке. И вновь же тьма зашептала, что не стоит тратить время на колбасу. Кровь куда питательней, ведь недаром то существо любило пить ее.
И Глебу поможет.
Всего-то стакан крови, и он почувствует себя лучше. Уйдут головокружение и слабость… ему нельзя быть слабым. Мало ли, вдруг толпа уже идет к его дому? Анна испугается, конечно, но поймет. Она ведь понятливая. И сочувствующая.
А Глебу нужно.
Он отправил в рот кусок колбасы. И заставил себя резать аккуратно, осторожно, тонкими полупрозрачными ломтиками, которые падали на доску.
– Племянник старосты был темным. Активным. Дар был слабеньким, поэтому обучили самым основам. Проклятие мог снять. Защиту поднять. Вывести мелкую нежить. Его уважали в городе, многие обращались за помощью. Он и помогал. Он долго держался в стороне от конфликта, надеясь, что тот сам собой утихнет.
Колбаса была соленой, как кровь. И кровь определенно была бы лучше. Намного лучше.
– Но пошел один слух. Потом другой и третий… с каждым разом все гаже… знаешь, как бывает? Овца сдохла – темный виноват. Молоко скисло на жаре – так он же. Иногда, конечно, с контролем беда, но это больше у детей. Взрослые справляются, особенно если силы немного. Он давно там жил. И не верил, что добрые знакомые однажды придут к его дому. Двери подперли. Окна тоже. А после кинули огонь на крышу. Сгорел не только он, но и жена его, и ребенок… Меня отправили проводить расследование. Трое получили петлю, еще дюжина человек отправилась на кафедру. А самое страшное знаешь что?
– Нет. – Она присела напротив и отобрала нож: – Дай сюда, пока пальцы себе не отрезал.
Ветчина. И грудинка. Вяленое мясо, щедро посыпанное красным перцем. Он оставался на пальцах Анны, но она будто и не замечала.
– Они все были убеждены, что поступают правильно, что избавили мир от зла, что если он ничего и не сделал, тот парень, то всенепременно сделает. Вопрос времени. А жена и ребенок… сами виноваты. Она связалась не с тем. А дитя тоже могло стать магом, вот и… И такое время от времени происходит то там…
– …то тут. – Анна убрала нож. – Ешь. Я заварю тебе травы. А потом отправишься спать.
– Нет. Нельзя. Не сейчас. Мне бы пару часов… если хочешь, иди, я просто посижу в тишине.
Потому что скорбницы неплохо себя чувствуют в человеческих снах. Конечно, к здоровому человеку они не пробьются, но Глеб был далек от мысли, что он здоров.
– Тогда посидим вместе, – сказала Анна, убирая одну банку с травами, чтобы достать другую. – Но завтра ты покажешься целителю. И… в другом случае я бы уехала.
Анна с легкостью подняла чайник.
– Я вполне себе понимаю, что есть необходимость. И здравомыслия не чужда. Однако боюсь, в Петергофе для меня куда как менее безопасно. И в любом ином месте. Правда, я весь день пыталась понять, кому и зачем убивать меня, но…
Глава 7
Не поняла.
Анна перебирала причины, одну за другой, придумывая вовсе невероятные, вроде той, где Никанор умирает, а она оказывается единственной его наследницей.
Но бывший муж был жив. Весьма бодр. И вряд ли поставил бы Анну вперед сыновей.
Да и вторая жена имелась, за чьей спиной держался тихий, но весьма древний род, который бы не позволил обидеть вдову.
– Моя бывшая свекровь – единственная, с кем мне не удалось поладить. – Она устроилась напротив Глеба, стараясь не слишком смотреть на него. Но получалось плохо.
И Анна чувствовала, что краснеет.
Отворачивалась. Склонялась над кружкой, пряча лицо в пару, хоть как-то можно будет объяснить эту его красноту, и вновь смотрела – искоса, украдкой.
– Она с самого начала была не слишком мне рада, а уж после, когда появились деньги и Никанор стал их тратить на меня, эта нелюбовь стала явной.
Она звонила. Изредка.
Поздравляла с Рождеством или вот с Пасхой, подробно и муторно выспрашивая о ее, Анны, здоровье. Советовала чудодейственные настои и жаловалась на Наину, которая никак не желала понять, что нужно уважать мать мужа. И в этих звонках чудилась не тень вежливости – от вежливости мать Никанора была весьма далека, – но любопытство, желание узнать, сколько еще осталось Анне.
– Правда, сейчас она не любит Наину больше, чем меня. Да и убивать… К чему ждать столько лет? Не подумай, Никанор мать не обижает. Он вообще очень обязательный. И содержит ее. И братьев своих. И двоюродных братьев. И про троюродных не забывает.
Поверх повязок проступили темные пятна.
И значит, растревоженные печати кровят. Надо что-то сделать, но Анна понятия не имеет, что именно делают в подобных случаях. Целитель… местный целитель избалован публикой. Он не любит выезжать по ночам и когда вызывают его неправильные люди.
Анна вот была неправильной.
Без титула, но с домом. И с деньгами, которые целитель принимал с видом таким, будто делает ей, Анне, одолжение.
– В прошлом году она пыталась свести меня с каким-то родственником… честно говоря, я не очень поняла, каким именно.
…Дорогая, даже тебе не следует отказываться от простого женского счастья. Умирать в одиночестве тяжело…
– Но вы отказали? – Глеб потемнел, и Анна ощутила его злость почти как собственную. И, протянув руку, коснулась.
– Естественно. Ему нужны были деньги. А у меня они есть. И если жениться на мне, а потом подождать, когда я умру… Правда, я все еще надеюсь, что ждать придется долго.
Кровь была и на его руках.
Темные чешуйки прилипли к коже, и Глеб, кажется, этого не замечал. А вот руку Анны перехватил. И задышал ровнее, спокойней.
– Ей нет смысла убивать меня. Разве что ее раздражают подарки, которые делает мне Никанор. Но она терпела столько лет, так отчего вдруг сейчас? Да и способ больно извращенный. Поверь, она не стала бы тратить дорогие конфеты на проклятие, обошлась бы чем попроще.
Анна коснулась светлых его волос. И щеки.
Провела, ощущая под пальцами колючую щетину. Забрала кружку. И протянула руку. В голове шумело будто от шампанского, хотя Анна не пила. Но близость мужчины, именно этого мужчины, будоражила.
Женщины не должны вести себя подобным образом. Женщинам положено проявлять терпение. Смирение. И ждать.
Но именно сегодня Анна не желала ждать.
Сегодня и сейчас. Как знать, сколько у нее осталось? В том числе и времени.
– Не дразни, – с легким упреком произнес Глеб. Только смотрел на нее… любуясь? Разве ею можно любоваться?
– Не дразню. – Она все равно не убрала руку.
И тогда он перехватил ее. Поднес к губам. Коснулся. Горячее дыхание щекотало кожу.
– Наверное, мне лучше уйти, – шепнул он.
– Или остаться?
– Если ты хочешь.
Нет. И да. Наверное. Проклятье, почему вдруг простые вещи стали такими сложными?
– Хочу.
– Не пожалеешь? – Глеб смотрел снизу вверх, и от взгляда его кружилась голова.
Анна пожала плечами. Откуда ей знать, что будет завтра? В конце концов, не факт, что завтра вообще случится. Так к чему тратить время?
* * *
Тьма улеглась.
Она была жадной. Она желала обнять. Растворить. Поглотить без остатка.
И эту белую кожу, на которой так легко оставались следы. Тьма требовала стереть их. И пропустить через пальцы тонкую прядь, удивляясь тому, до чего она бела. Тьма смотрела в светлые глаза и тянула силу, сама отдавая взамен, и это было невозможно, ибо тьма не способна отдавать.
Или в какой-то момент она просто отступила, позволив Глебу стать собой. Вот только он растерялся, потому что не помнил уже, когда и где был один.
– Все хорошо? – Анна вытянулась на постели, тонкая, длинная, словно сплетенная из шелковых лент.
– Все хорошо.
Она лежала на боку, нисколько не стесняясь своей наготы. И было в этом что-то до невозможности правильное.
– Тогда хорошо, если хорошо…
Ей шла улыбка. И пряди, прилипшие к щеке. И пара шрамов, украсивших спину.
– Откуда? – Глеб дотянулся до ближайшего. Тот начинался под лопаткой и тянулся едва ли не до поясницы.
– Проклятие. – Она легла на спину, скрывая этот шрам. – Еще в самый первый раз, когда проклятие попытались вытащить, получилось… Целитель сказал, что это индивидуальная реакция организма. Сначала были язвочки, потом… – Она прикусила губу.
А у Глеба появилось стойкое желание отыскать самоуверенного мальчишку, который взялся работать с живой плотью, не додумавшись изолировать ее от прямого воздействия. И ведь тьмой оперировал напрямую, если такая реакция.
– Заживало долго, шрамы остались… и открывались, когда… правда, не в последние годы. В последние стало легче. С какой-то стороны.
– А сейчас?
– Сейчас хорошо. – Анна села. – Даже как-то слишком уж хорошо.
И Глеб согласился. Ее правда. Слишком уж…
– Знаешь, – Анна дотянулась до его волос, – это странно, но… я снова чувствую себя живой.
И не только она.
* * *
Домой Глеб вернулся на рассвете. Он остановился, прищурился, глядя, как медленно вываливается налитой алым цветом солнечный шар, как замирает ненадолго, словно опасаясь оторваться от земли, и ползет, ползет по блеклому небосводу. И тот наполняется цветами.
Красиво.
– Доброе утро, – этот голос заставил отвлечься от мыслей, слишком бестолковых для мужчины его лет и положения. – Вижу, вы тоже любите ранние прогулки. – Олег приподнял шляпу и поклонился.
– Доброе утро.
– Красиво, – сказал Олег, указав тростью на солнце. – И каждый раз по-своему… ныне солнце красное. Наша кухарка полагает, что это верный дурной знак, и выставляет на порог ведро с водой, желая отвести беду. Я едва не споткнулся об это ведро. И главное, разговаривать с этой женщиной бесполезно. Кивает, соглашается, а потом делает по-своему.
Солнце поднималось.
Небо наливалось алым, в котором и вправду чудилось что-то донельзя тревожное.
– А вы дурного не видите? – поинтересовался Глеб для поддержания беседы.
– Я вижу лишь интереснейшее атмосферное явление. – Олег опустил руки на трость. – Не желаете ли пройтись? Признаться, мне редко случается встретить кого-то утром. Люди предпочитают спать. Люди вообще в массе своей довольно ленивые и бестолковые создания. И музыку слушать не способны.
– Отчего же?
На нем был светлый костюм для прогулок, с которым несколько дисгармонировали темные, почти черные ботинки. Ботинки поскрипывали. Трость постукивала о камни мостовой, и звук раздражал.
– Не знаю, быть может, так было задумано Господом, желавшим разделить свое стадо на овец и пастырей. Овцам надлежит пастись и жиреть, оттого и не приучены они думать, оттого и сама возможность думать пугает их. И спешат они защититься, выдумывая всякие глупости вроде примет или обрядов, напрочь лишенных здравого смысла. Надеюсь, вас не оскорбляют мои речи?
– Нисколько.
– Один из матушкиных знакомых полагает, будто я чересчур поспешен в своих выводах. И дело отнюдь не в нежелании, но в тех возможностях, которые выпадают на долю каждого. Одному суждено появиться на свет в семье простого крестьянина, другому судьба определяет купеческую стезю, третий же…
Олег остановился у изгороди и ткнул в нее тростью:
– Ваша работа?
– Моя, – не стал отрицать Глеб.
– Интересное плетение… плотное весьма. И полагаю, взломать его непросто?
– Непросто.
