Меня звать Вивиан, и мне тринадцать лет. Я живу в деревне, которая называетца Хофьорд. Мне тут нравитца. У меня есть сестра, которую зовут Лив. Папа у нас рыбак, а мама хозяйничает по дому. Мою лутшую подружку звать Андреа. Мы все делаем вместе. В школе скушно. Иногда мы работаем в рыбоприемнике. Там мы вырезаем у трески языки. Я накоплю денег и куплю магнитофон.
Так значит, Лив и Вивиан сестры!
Это почему-то меня обрадовало. И еще меня трогала ее беспомощность. Или, возможно, это была искренность?
Исправлять я не стал, чтобы не разочаровывать ее, и вместо этого написал красной ручкой коротенький комментарий внизу:
Замечательно, Вивиан! На будущее помни, что глаголы заканчиваются на «тся»”, а не на «тца»»
Я взялся за следующую тетрадку.
Меня зовут Андреа. Мне тринадцать лет, и я живу на острове в северной норвегии. У меня есть брат, которому десять лет, и сестра, которой пять лет. Папа выходит ловить рыбу, а мама сидит дома с Камиллой. Я люблю слушать музыку и смотреть кино. Мой любимый фильм – «Чемпион». Еще я гуляю по деревне с подружками – Вивиан, Хильдегюнн и Ливе. Тут скучновато, но когда мы станем старше и будем ходить на вечеринки, сделается веселей!
Прежде мне Андреа и Вивиан казались одинаковыми, как близняшки, и те два раза, что я их видел, я с трудом отличал девочек друг от друга, но из их ответов я понял, что они довольно разные. Или, возможно, это впечатление сложилось у меня оттого, что одна из них написала более искренне, чем другая?
Я написал комментарий в тетради Андреа, прочел еще три сочинения, представлявшие собой нечто среднее между первым и вторым, откомментировал их, убрал тетради в сумку и, поставив «My Bag» Ллойда Коула, уставился в окно. От музыки волосы у меня под мышками зашевелились, а тело пришло в движение – сперва я лишь взмахивал рукой или притопывал, но потом выключил свет, чтобы меня не было видно с улицы, и пустился танцевать, закрыв глаза и громко подпевая от радости.
В ту ночь я кончил во сне. Меня окатило волной наслаждения и понесло к пробуждению, туда, куда мне ни за что на свете не хотелось и куда меня так и не донесло, потому что не успел я вернуться к осознанию и сообразить, кто я такой и отчего мне так сладостно, как снова погрузился в тяжелую темноту, где и пребывал, пока не прозвонил будильник и я не открыл глаза и не увидел, что комната залита светом, а мои трусы – спермой.
Сперва мне стало стыдно. Бог его знает, что мне там приснилось. Потом, когда я вспомнил, где я и чем тут занимаюсь, ощущение тяжести в животе вернулось. Я встал и направился в ванную, говоря себе, что бояться нечего, класс у меня маленький, ученики еще дети, однако легче не становилось, чувство было такое, будто мне выходить на сцену, а все реплики я забыл. Я попытался вернуть то удивительное настроение, в котором пребывал накануне вечером, проверяя тетради и с наслаждением примеряя на себя роль учителя, представляя себе их всех, придумывая, как им помочь, но все это испарилось, и теперь я, мокрый, стоял посреди ванной, перед запотевшим зеркалом, потому что никакой я не учитель и даже не взрослый, а лишь смешной подросток, который ни в чем не разбирается.
– Сука! – завопил я. Протерев полотенцем зеркало, я вгляделся в собственное отражение, пока зеркало спустя несколько секунд опять не запотело.
Выглядел я просто охрененно.
Перед отъездом сюда я остриг длинные волосы, оставив везде сантиметра по три с филировкой на висках и затылке. В левом ухе болталась сережка с крестом.
Я улыбнулся.
Зубы были белые и ровные. В глазах появился блеск, на который было приятно посмотреть, чем я и занимался, пока до меня не дошла невероятная пошлость ситуации – надо же, я улыбаюсь и подмигиваю собственному изображению, и в животе у меня снова потяжелело.
Ну что за херня.
Я надел футболку с принтом «Dream of the Blue Turtles», черные джинсы, белые носки без пятки и ненадолго завис перед зеркалом, выбирая между тонкой курткой защитного цвета и синей джинсовой, надел первую, примерил берет, но он не подошел, и через две минуты я с непокрытой головой и с набитым тетрадями и всякими школьными принадлежностями белым пакетом с рекламой кофе уже поднимался к школе.
В третьем классе, на всех уроках объединенном с четвертым, было двенадцать человек – пять девочек и семеро мальчиков. Но казалось, что их больше: все ходили туда-сюда, скакали, кричали и никак не желали сесть за парты. Но и когда все наконец расселись, ноги их по-прежнему двигались туда-сюда, руки двигались туда-сюда, а мысли скакали, как взволнованные собаки.
Познакомиться с ними я еще не успел – они лишь слышали обо мне и издалека меня видели, поэтому, когда я появился на их территории, все уставились на меня во все глаза.
Я улыбнулся и положил на стол пакет.
– Что у вас там? – спросил один из них. – Чего у вас в пакете?
Я посмотрел на него. Белая, какая-то щенячья кожа, карие глаза, коротко стриженные волосы.
– Как тебя зовут? – поинтересовался я.
– Рейдар, – ответил он.
– А меня Карл Уве, – сказал я. – И еще один момент, который вам полезно будет усвоить с самого начала, – прежде чем сказать что-то, поднимайте руку.
Рейдар поднял руку.
Какой сообразительный.
– Да?
– Так чего у вас у тебя в пакете, Карл Уве?
– Это секрет, – сказал я, – узнаете попозже. Сперва давайте знакомиться.
Светловолосый мальчик, сидящий за Рейдаром, малыш с голубыми и, как бывает в этом возрасте, суровыми глазами, поднял руку.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Стиг, – ответил он. – А вы строгий или как?
– Строгий? Нет! – сказал я.
– Мама говорит, ты для учителя слишком молодой! – выпалил он и огляделся.
Все остальные рассмеялись.
– Я все равно старше вас! – парировал я. – Поэтому, думаю, все у нас получится.
– А почему у тебя крест в ухе? – спросил Рейдар. – Ты верующий?
– А как насчет руку поднять?
– Упс. – Он засмеялся и поднял руку.
– Нет, я не верующий, – сказал я, – я атеист.
– А это чего? – не понял Рейдал.
– Рука? Она где?
– Ой!
– Атеист – это человек, который не верит в Бога, – сказал я. – Ну а сейчас скажите, как вас зовут. Начнем с этого края.
Они один за другим принялись называть имена.
Вибеке
Кеннет
Сюсанне
Стиг
Рейдар
Ловиса
Мелание
Стеве
Эндре
Стейн-Инге
Хелене
Ю
Некоторые запомнились мне сразу, и с тех пор я их уже не забывал – как, например, изящную во всем, от телосложения до одежды, похожую на куклу девочку; круглолицего мальчика; малыша с сердитым лицом; большеголового мальчика с добрыми глазами; шумливого хвастуна; блондинку с тоненькими косичками, кажется обстоятельную и разумную, – но лица остальных словно расплывались, в них не было ничего, что врезалось бы в память.
– Итак, третий и четвертый классы! – проговорил я. – Как называется деревня, в которой вы живете?
– Хофьорд! – подал голос Рейдар.
Я молча смотрел на него. Затем двое-трое подняли руки. Я показал на кукольного вида девочку.
– Да, Ловиса?
– Хофьорд, – сказала она.
– А как называется губерния, где находится Хофьорд?
– Трумс.
– А страна?
Теперь руки тянули все. Я показал на толстяка.
– Норвегия, – сказал он.
– А материк?
– Европа, – ответил он.
– Молодец! – похвалил я, и он улыбнулся.
– А как называется планета? Знает кто-нибудь? Да, Рейдар?
– Земля?
– В каком-то смысле да. Но у нее есть и другое название. Название планеты.
Я повернулся и записал на доске: ХОФЬОРД, ТРУМС, НОРВЕГИЯ, ЕВРОПА, ТЕРРА. И снова обернулся к ним.
– И где же находится Терра?
– Во Вселенной, – ответил Стиан.
– Именно, – я кивнул. – Она находится в Солнечной системе, в галактике, которая называется… – и я написал на доске: МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ. – Вы о ней слышали?
– Да! – закричали несколько человек.
– Нам эта галактика кажется невероятно большой. Но по сравнению с остальной Вселенной она совсем маленькая.
Я посмотрел на них.
– А как вы думаете, что находится за пределами Вселенной?
Они озадаченно смотрели на меня.
– Никогда не задумывались? Что скажешь, Эндре?
Эндре покачал головой:
– Разве там вообще чего-то есть?
– Этого никто не знает, – сказал я, – но вряд ли там совсем ничего нет? Хоть что-то должно быть?
– А что в учебнике написано? – нашелся Рейдар.
– Ничего, – ответил я, – потому что этого никто не знает.
– Никто?
– Никто.
– Тогда зачем нам это учить? – спросил он.
Я улыбнулся.
– Вам нужно знать, где вы живете. А живете вы во Вселенной. Или, если брать шире, это космос. Это его вы видите поздно ночью, когда смотрите в небо. Хотя нет, вы маленькие и спать ложитесь рано.
– Не-ет, мы не маленькие!
– Ладно, я пошутил, – сказал я. – Но звезды, которые вы видите, когда небо темное. И луна, и планеты. О них вам предстоит узнать.
Я повернулся и написал на доске: ВСЕЛЕННАЯ.
– Ну хорошо, – продолжал я, – кто-нибудь знает названия планет в нашей Солнечной системе?
– Земля! – не растерялся Рейдар.
Кто-то рассмеялся.
– Еще?
– Плутон!
– Марс!
– Очень хорошо! – похвалил я. Больше никто ничего не вспомнил, и я нарисовал на доске Солнечную систему.
СОЛНЦЕ
МЕРКУРИЙ
ВЕНЕРА
ЗЕМЛЯ
МАРС
ЮПИТЕР
САТУРН
УРАН
НЕПТУН
ПЛУТОН
– Кажется, будто все они находятся рядышком. Но расстояние между планетами огромное, и чтобы добраться, например, до Юпитера, понадобилось бы много-много лет. Я хотел показать вам, насколько велики эти расстояния, поэтому одевайтесь, прогуляемся с вами до футбольного поля.
– Мы что, на улицу пойдем? Прямо на уроке?
– Да. Одевайтесь – и вперед.
Они повскакивали из-за парт и бросились к крючкам с одеждой, а я с пакетом в руках ждал их возле двери.
Когда мы шли к полю, они жались ко мне, и я чувствовал себя пастухом, таким непохожим на этих маленьких, озорных существ.
– Стоп! – я вытащил из пакета мяч и положил его на землю. – Вот это солнце. Ясно?
Они озадаченно смотрели на меня.
– Пошли дальше!
Еще метров через двадцать я остановился и положил на землю сливу.
– Это Меркурий, планета, расположенная ближе всего к Солнцу. Видите, где сейчас Солнце?
Все посмотрели на мяч, отбрасывающий на гравий коротенькую тень, и закивали.
Потом я разложил на земле два яблока, два апельсина, вилок капусты, кочанчик цветной капусты и, наконец, возле двери в общественный центр, виноградину, представлявшую собой Плутон.
– Теперь понимаете, какое огромное расстояние разделяет планеты? – спросил я. – Солнце отсюда выглядит совсем маленьким, а Меркурий – то есть сливу – вообще не видно. И вот это, – я посмотрел на детей, отрешенно глядевших на футбольное поле, – лишь совсем-совсем крохотная часть Вселенной! Крохотная-прекрохотная! Ну разве не удивительно? Земля, на которой мы живем, расположена в миллионах миль от других планет?
Осмысляя услышанное, некоторые думали с такой силой, что я прямо слышал скрип извилин; другие просто смотрели на деревню или фьорд.
– Ну, давайте назад, – скомандовал я. – Давайте-ка бегом!
В учительской я достал один экземпляр рассказа, скрепил страницы и протянул его Нильсу Эрику – тот сидел на диване и читал местную газету «Трумс Фолкебла».
– Вот рассказ, о котором я говорил, – сказал я.
– О, интересно! – сказал он.
– Ты когда прочтешь? Сегодня к вечеру?
– А что, прямо горит? – он взглянул на меня и улыбнулся. – Я после обеда хотел в Финнснес съездить. Кстати, поехали со мной?
– Ага, поехали. Это ты хорошо придумал.
– А рассказ твой я к завтрашнему дню прочитаю – и устроим с тобой коллоквиум, ладно?
Коллоквиум – от этого слова пахло университетом, наукой, учебой, девушками и вечеринками.
– Отлично. – И я направился за кофе.
– А зачем ты их на улицу водил? – спросил мне вслед Нильс Эрик.
– Да считай что просто так, – ответил я, – наглядно показывал Вселенную.
Когда я пришел в класс на следующий урок, три девочки стояли у окна и о чем-то оживленно спорили. Мое присутствие их, похоже, ничуть не смущало.
– Вы почему тут стоите и болтаете? – напустился на них я. – Урок уже начался! Вы кто такие? Вы ученики, ваше дело выполнять правила и слушать учителя!
Они обернулись, но, увидев, что я улыбаюсь, продолжили болтать.
– Эй! – возмутился я. – Живо по местам!
С медлительностью, которую я, вспоминая позже события этого дня, оценил как изысканную, потому что движения их были поразительно продуманными и привычная неуклюжесть вдруг сменилась горделивой женственностью, – они прошли к своим партам.
– Я прочитал то, что вы написали, – я принялся раздавать тетради. – Молодцы. Но пару моментов я хотел бы обсудить сразу, потому что это касается всех.
Они открыли тетради и прочитали мои комментарии.
– А оценок не будет? – спросила Хильдегюнн.
– За такое маленькое задание – нет, – сказал я. – Я попросил вас это написать, чтобы получше вас узнать.
Андреа и Вивиан сравнили мои комментарии у себя в тетрадях.
– Да вы почти одно и то же написали, – сказала Вивиан. – Что, лень придумывать было?
– Лень? – я улыбнулся. – Зато оценки у вас наверняка будут разные – думаю, тогда и радости у вас поубавится.
Дверь у меня за спиной открылась. Я обернулся. В класс вошел Ричард. Он уселся за парту возле стены и махнул мне рукой, словно разрешая продолжать.
Это еще что такое? Он меня контролировать будет?
– Во-первых, разберемся с диалектом, – сказал я. – На диалекте писать нельзя. Это запрещено. Надо писать «меня зовут», а не «меня звать», «скучно», а не «скушно».
– Но мы же так говорим! – возразила Вивиан, заерзав на стуле и поглядывая на Ричарда, но тот скрестил на груди руки и даже бровью не повел. – Говорим-то мы «меня звать», почему тогда писать надо по-другому?
– И Харрисон в прошлом году говорил, что можно и так писать, – добавила Хильдегюнн.
– Он говорил, главное – не правильно написать, а вообще хоть что-то написать, – подала голос Ливе.
– В прошлом году вы были еще детьми, – ответил я, – а сейчас уже старшеклассники. Существует, что называется, нормативный язык. Норма – единая для всех, кто живет в нашей стране. Говорить можно, как захочешь, но писать – либо на букмоле, либо на нюношке[19]. Спорить тут бесполезно. Если не хотите получать тройки с двойками и чтобы в ваших тетрадях были сплошь исправления, то придется подчиниться.
– Ох! – Андреа посмотрела на меня, потом на Ричарда. Остальные захихикали.
Я велел им достать учебники, а потом, когда все раскрыли их, попросил Хильдегюнн почитать. Ричард поднялся и, коротко кивнув мне, исчез в коридоре.
На перемене я подошел к его кабинету и постучался. Ричард сидел за столом, и, когда я вошел, поднял на меня взгляд.
– Привет, Карл Уве, – сказал он.
– Привет, – ответил я. – Я просто хотел спросить, зачем ты ко мне на урок приходил.
Он посмотрел на меня – изучающе и вопросительно. Потом улыбнулся и прикусил нижнюю губу, по привычке, которую я уже успел за ним заметить, так что борода у него встопорщилась и придала ему что-то козлиное.
– Да я хотел посмотреть, как ты на уроке держишься, – проговорил он. – Я иногда буду захаживать. Среди вас много таких, у кого нет образования, и мне важно понимать, как вы справляетесь. Преподавать – это, знаешь ли, дело непростое.
– Когда у меня будут проблемы – я непременно скажу. Обещаю, – сказал я. – Будь уверен.
Он засмеялся.
– Это я знаю. Но речь не о том. Ты давай, иди отдохни чуток! – И он уткнулся в разложенные перед ним бумаги.
Таким образом мне показали, кто тут главный, и на несколько секунд меня охватило нежелание уступать, однако ничего другого мне не оставалось: сказать мне было нечего, да и в словах его не было ничего особенного, поэтому в конце концов я повернулся и пошел в учительскую.
Заглянув после уроков на почту, я обнаружил в ящике три письма. Одно было от поступившего в Ставангерский университет Бассе, другое – от Ларса, который теперь жил вместе со своей девушкой в Кристиансанне, а третье – от Эйрика. Он начал учиться в Техническом университете в Тронхейме.
Бассе описывал случай, произошедший с ним накануне переезда. Он привел домой девушку – или, скорее, женщину, потому что ей было двадцать пять – и в самый, как он это называл, интересный момент с ней приключилось что-то вроде припадка. Бассе испугался до смерти. Он писал, что у женщины начались судороги, тело ее тряслось и дрожало, он решил, что у нее эпилепсия, вытащил из нее член и вскочил.
«Карл Уве, я со страху чуть не умер! Я не знал, куда бежать – скорую вызвать или как. Вдруг она умрет! Я ведь и правда так подумал. Но потом она открыла глаза, потянула меня к себе и спросила, куда это я собрался. “Еще!” – стонала она. Прикинь? Оказывается, это у нее оргазм был! Вот как оно бывает у зрелых женщин!»
Я шел по дороге, читал его письмо и смеялся, но чувствовал, как меня что-то гложет, потому что сам я никогда ни с кем не спал, секса у меня не было, иными словами, я был девственником и не только мучился от стыда за то, что два года врал о своих постельных подвигах – причем и Бассе, и другие, похоже, мне верили, – но и изнывал от желания переспать с девушкой, неважно с какой, и испытать ощущения, которые регулярно испытывали Бассе и другие мои приятели. Каждый раз, когда я слушал про их геройства, по телу разливались одновременно апатия и желание, бессилие и сила, потому что чем дольше у меня не получалось ни с кем переспать, тем сильнее я этого боялся. Почти о любой моей проблеме я мог поговорить с кем-нибудь и облегчить душу, но об этой говорить было нельзя, никогда и никому, ни при каких обстоятельствах, и каждый раз, думая об этом – а случалось такое нередко, по несколько раз в час, – я чувствовал, как на меня опускается тяжелая темнота, непроглядная безнадежность, которая порой тотчас же уплывала, как туча мимо солнца, а иногда сковывала меня надолго, но независимо от того, какую форму принимала эта безнадежность, избежать ее я не мог – столько с ней было связано сомнений и мук. Получится ли у меня? Получится ли? Если я, несмотря ни на что, смогу устроить все так, как надо, и окажусь в одной комнате наедине с обнаженной девушкой, получится ли у меня вообще переспать с ней? Буду ли я в состоянии все это проделать?
Таинственность и двойная игра, которую я вел, не облегчали мне задачи.
– Знаешь, что написано на самом конце презерватива? – спросил, глядя на меня, Трунн. Была весна, перемена, и мы целой компанией стояли перед школой.
Он смотрел на меня.
Интересно, почему? Догадывался, что я вру про девушек, что я вру про секс?
Я покраснел.
Что мне ответить? Сказать «нет» и спалиться? Или сказать «да», чтобы меня вполне резонно спросили «и что же»?
– Нет, что? – спросил я.
– Значит, у тебя такой маленький член? – проговорил он.
Они расхохотались.
Я тоже засмеялся, с невыразимым облегчением.
Вот только Эспен – он, кажется, посмотрел на меня? Вроде как понимающе и оттого отчасти торжествующе?
Спустя два дня он подвозил меня вечером домой – мы с ним засиделись у Гисле.
– А у тебя вообще сколько девушек было, а, Карл Уве? – спросил он, когда мы проезжали по пологому склону возле Крагебуэна, где по обеим сторонам дороги выстроились старые ветхие дома.
– А тебе зачем? – уклончиво спросил я.
– Да просто спросил. – Он глянул на меня и снова посмотрел на дорогу перед нами. И улыбка у него на губах – она была лукавой.
Я нахмурился и изобразил сосредоточенность.
– Хм-м, – протянул я, – шесть. Хотя погоди-ка, нет, пять.
– И кто они?
– У нас тут что, допрос?
– Да не-ет, но ответить-то можно?
– Сесилия, ну помнишь, из Арендала, мы с ней встречались, – начал я.
За окном проплыл старый магазин, где я в свое время потырил немало сладостей. Его давным-давно закрыли. Эспен включил поворотник.
– Та-ак. – сказал он.
– Марианна, – ответил я.
– Ты и Марианну трахнул? – удивился он. – А я и не знал! Чего ж ты не сказал?
Я пожал плечами:
– Личная жизнь-то у меня тоже должна быть.
– Слушай, из всех моих знакомых о тебе я меньше всего знаю! Но это пока только две.
Крупный мужчина с огромным брюхом и вечно разинутым ртом стоял у забора. Он проводил взглядом нашу машину.
– Вот эта семейка – та еще, – сказал я.
– Ты давай не уходи от темы, – не отступал Эспен, – еще трех не хватает. Я потом про своих тоже расскажу, если захочешь.
– Ну ладно. Еще исландка – она прошлым летом работала в киоске с мороженым рядом со мной. Я тогда кассетами торговал в Арендале, и она однажды пригласила меня домой.
