Есаул осмотрел два своих револьвера, проверил каморы на барабанах, залитые воском, взял штуцеры у Якова и Вернигоры, подошел к лодке, положил их к остальному оружию, склонился над ними и что-то быстро зашептал.
– Что это батя делает? – тихо спросил Яков у Кравченко.
– Характерство творит! Заговаривает винтовочки, просит их послужить нам.
Последние слова заговора Биля произнес чуть громче:
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Есаул поднялся, взял в лодке заплечный мешок, достал из него чистую белую рубаху и стал переодеваться. Вслед за ним потянулись к своим мешкам и остальные пластуны.
Али с интересом посмотрел на товарищей, но переодеваться не стал. Он отошел в сторону и встал на колени, чтобы совершить молитву.
Ночной ветер сносил белесые облака к востоку. В их разрывах иногда показывались огромные южные звезды. На севере облаков не было, и там пламенел синей искрой Северный гвоздь – Полярная звезда.
Двое часовых ходили вдоль обоих бортов «Таифа», встречаясь то на носу, то на корме. На капитанском мостике горел фонарь. Там виднелась тень рулевого.
У якорной цепи всплыли Чиж и Биля. В зубах они держали короткие кавказские кинжалы. У Чижа к рукоятке была привязана удавка, шелковый шнур с деревянной ручкой. Пластуны начали бесшумно подниматься по якорной цепи. Кроме штанов и ноговиц на них ничего не было. В просвет облаков на секунду выглянула луна. В ее резком свете мелькнули глубокие шрамы на спинах Били и Чижа.
Яков и Вернигора сидели на веслах. Кравченко всматривался в огни «Таифа», который покачивался саженях в ста от лодки. Рядом с Кравченко на носовой скамейке стояли его мешки и лежали два кольта Били. Пять штуцеров и винтовка Али находились на брезенте под ногами пластунов. Там же были и шашки в ножнах.
Часовой едва не наступил на Билю, лежавшего около канатной бухты, и пошел в сторону Чижа, который приготовился к прыжку за воротом якоря. Когда матрос оказался на полдороге между пластунами, Чиж и Биля одновременно поднялись. То, что они сделали дальше, было похоже на цирковой трюк. Не успел есаул подломить ноги часового сзади, как Чиж уже всадил ему под кадык кинжал, второй рукой успев поймать его короткий морской карабин. Пластуны оттащили свою жертву за канаты и разбежались вдоль борта в разные стороны.
Часовой, находившийся на другой стороне, что-то заметил на море, склонился над бортом и стал всматриваться в какую-то точку на волнах. За его спиной, как тень, возник Чиж, накинул ему на шею удавку и скрутил ее. Когда он аккуратно уложил часового вдоль борта, тот уже был мертв.
На мостике лежал вахтенный с перерезанным горлом. На его месте за штурвалом стоял Биля. Он поднял фонарь и дважды провел им слева направо.
Лодка пластунов тихо стукнулась о борт «Таифа», и в нее сразу упала веревочная лестница. Чиж на палубе принял у Кравченко его мешок и бочонок с порохом, и оба они бесшумно исчезли где-то в недрах корабля. Али лег вдоль борта и замер. Яков оттолкнулся веслом от «Таифа», и лодка отошла от него.
Ньюкомб и Слейтер покачивались рядом в гамаках. Ньюкомб с детства спал с открытыми глазами. Полуприкрытые веки всегда придавали ему во сне вид мертвеца.
Чиж достал из брезентового кошеля, висящего у него на шее, бутылку, с которой поработал Кравченко, и поставил ее в бар, среди других. Он перемещался совершенно бесшумно, один за другим вскрывал кинжалом шкафы и ящики, находящиеся в кают-компании. На столе лежала пара его пистолетов и еще один – с картечным раструбом. У двери с двумя кольтами в руках стоял Биля, посматривая в узкий коридор.
От удара свинцовой гирьки на сыромятном ремне машинист, дремлющий у топки, сначала ткнулся вперед, а потом стал заваливаться набок. Кравченко подхватил его и аккуратно положил на настил палубы. Затем он из-за двери втащил в кочегарку бочонок с порохом и свой мешок, достал из кармана часы и посмотрел на циферблат. Ему показалось, что секундная стрелка ползла по нему слишком уж медленно.
В это время Биля быстро просматривал бумаги, которые передавал ему Чиж. Самые важные документы есаул вернул ему и кивнул.
Чиж спрятал их в кошель и вскрыл еще один ящик. В нем лежал стилет Ньюкомба. Казак обрадовался своей находке и сунул ее за пояс.
Биля махнул рукой – уходим. Чиж согласно кивнул, но тут же показал на пистолет с раструбом.
Горящие фитили брандскугеля, катящегося к открытой двери крюйт-камеры, отбрасывали на стены «Таифа» зловещие тени.
Кравченко было развернулся и хотел бежать по лестнице наверх, когда в коридоре промелькнул какой-то силуэт.
Ньюкомб захлопнул дверь крюйт-камеры, ударом ноги отшвырнул брансдкугель в сторону и выстрелил из своего револьвера бельгийской системы Лефоше в Кравченко. Но тот уже успел вылететь на палубу.
После выстрела Ньюкомба на фрегате все словно на мгновение замерло и стало еще тише, но тут же лавина звуков разорвала ночь над «Таифом». Загрохотало множество ног, лязгнуло оружие, свисток боцмана заверещал из трюма, как испуганная птица.
Ньюкомб выскочил на палубу, ухватил за воротник матроса, пробегающего мимо него, и прорычал:
– Саблю!
Не дожидаясь ответа, он отобрал у оружие и одной рукой отбросил его далеко в сторону. Худощавое тело Ньюкомба работало, как стальная пружина.
С саблей в руке он бросился вперед, вдоль по борту.
Когда раздались первые выстрелы, лодка пластунов стояла под носом корабля.
– Стрелять будем, – прошептал Вернигора и тут же взялся за весла.
Яков вдруг вскочил, схватил шашку и, как кошка, взлетел по якорной цепи вверх.
Биля уже стрелял с двух рук из своих револьверов. Он работал на инстинктах, слегка прикрыв глаза. Иногда он словно спиной чувствовал угрозу, безошибочно разворачивался и всаживал пулю в очередного врага. Матросы «Таифа», вооруженные короткими карабинами с примкнутыми штыками и абордажными саблями, довольно бестолково скапливались в проходах и становились легкой добычей пластунов.
Выстрелом из пистолета-ножа Али сбил с ног одного англичанина, другой наткнулся на клинок и взвыл от боли. Черкес убрал пистолет в кобуру за спиной, выхватил шашку и первым же ударом наискосок развалил матроса, налетевшего на него.
Кравченко, которого враги загнали в трюм, упорно пробивался наверх, к палубе. В его руках английский карабин со штыком стал грозным оружием, но трупы на лестнице теперь только мешали ему.
Биля последний раз выстрелил из револьвера. Каморы барабанов на обоих теперь были пусты.
Вернигора, отогнав лодку саженей на двадцать пять от борта, менял заряженные штуцера и всаживал пулю за пулей в англичан, бегающих по палубе. Он выстрелил в последний раз и принялся перезаряжать оружие.
В кают-компании «Таифа» было уже не повернуться от трупов, кричащих раненных и разбитой мебели.
Чижу приходил конец. Он отбивался стилетом Ньюкомба и стулом, который держал в левой руке.
Вдруг клинок шашки прорвал на груди мундир сначала одного матроса, напиравшего из дверей, а затем и второго. Яков прошел по их телам, ворвался в кают-компанию и срубил еще троих прежде, чем они поняли, что случилось.
Через открывшийся проход пластуны бросились на палубу.
Здесь Чиж с разгона перелетел ласточкой через борт и скрылся в черной воде. Англичане, подбежавшие к борту, дали безнадёжный залп туда, где только что скрылось его легкое худощавое тело. Яков замешкался и оказался один на один с Ньюкомбом.
По первым же движениям Якова тот понял, что их силы неравны. Англичанин фехтовал мастерски, в свое удовольствие, делал классические парады и выходил на удары в руку. После одной из его атак кровь хлынула из Якова ручьем.
Биля увидел только этот последний выпад Ньюкомба, но сразу понял его смертельную опасность. Англичанин знал, что делал. Он ударил во внутреннюю сторону руки Якова, повыше локтя.
Биля сжал зубы и стал пробиваться к сыну с капитанского мостика. Он теперь тоже держал в руках оружие врага – короткий карабин со штыком.
Кравченко в изорванной в клочья одежде шаг за шагом поднимался по боковой лестнице к палубе. Казалось, что и одежда, и сам он весь был насквозь пропитан своей и чужой кровью.
Али с палубы видел его. Он поразил кинжалом очередного противника, поднял его над головой и швырнул в толпу матросов, наседавших на Кравченко.
– Сигай за борт! Яша, прыгай! – выкрикнул Биля, срывая голос.
Но Яков уже едва держался на ногах от утомления и потери крови.
Ньюкомб мог легко добить его, но почему-то медлил. Кончик его сабли сорвал с груди Якова цепочку, и образок Плакиды полетел на доски палубы.
Над головой Били поднялась сабля, но штуцерная пуля Вернигоры с хрустом вошла точно в затылок матроса. Тот не успел нанести удар, упал на перила, сломал их и рухнул прямо между Ньюкомбом и Яковом.
Кравченко был прижат к палубной переборке. Теперь англичане не спешили. Трое из них удерживали пластуна перед собой штыками. За ними в батальное положение быстро становились стрелки.
Их пальцы уже нащупывали спусковые крючки, когда за спиной Кравченко разлетелась надвое судовая переборка. Али схватил его двумя руками и увлек за борт. Пули англичан разнесли остатки досок, но ни одна из них не попала в цель. Двух матросов, бросившихся было к месту падения, встретили точные выстрелы Вернигоры.
Тяжело дыша, Яков опустился на одно колено, но все еще держал шашку перед собой.
На помощь Ньюкомбу бежали несколько матросов, но тот уже выбил ногой шашку из рук Якова и выкрикнул:
– Этого возьмем живым! Ищите лодку на воде!
Над головой у Ньюкомба Биля оттолкнулся от края мостика, взлетел в воздух, снес в прыжке Якова и вместе с ним рухнул в море.
Струи крови из их ран расходились слоями в толще морской воды. Биля рванул сына под киль, чтобы вынырнуть с другой стороны «Таифа».
Ньюкомб сделал шаг назад и подобрал с палубы образок Якова.
У пушек в боевом трюме суетились расчеты. Капитан и Слейтер прохаживались тут же.
– Плохо видно! Пошел туман, – крикнул старый фейерверкер.
– Ничего, вот-вот рассветет. Стрелков на бак! – скомандовал капитан.
– Сэр, мы не можем высунуться. Какой-то дьявол отстреливает нас с воды, как куропаток, – отчеканил боцман.
– Фейерверкер, ставьте метку на вспышку и потопите этого стрелка!
В кают-компании Ньюкомб склонился над одним из убитых матросов, что-то увидел и одним рывком разорвал на нем рубаху. Между пятым и шестым ребром покойника горел вишневый треугольник раны, явно оставленный стилетом.
Ньюкомб бросился к ящику и дернул за ручку. Мелькнула тонкая бечевка, грохнул выстрел. Поток картечи разнес часть стола и вырвал клок одежды из правого бока Ньюкомба. Вслед за этим на стол откуда-то упал старинный пистолет с раструбом.
Не обращая внимания на кожу, сорванную картечью, Ньюкомб еще раз дернул за ручку ящика и выдвинул его. Стилета в нем не было.
На «Таифе» раздался очередной вопль. Вернигора опустил штуцер. Белая бечевка на его стволе растянулась, и он поправил ее.
Биля из воды передал Якова в руки Али и Кравченко, потом и сам тяжело перевалился через борт.
– Чиж?.. – спросил он.
– Чижа нет, – ответил Кравченко.
– К берегу!
Пластуны взялись за весла.
В это время на «Таифе» раздался пушечный выстрел, и совсем рядом с лодкой вспенила воду картечь.
Биля осмотрелся и увидел полоску густого тумана, наползающую с моря, до которой оставалось несколько сотен саженей.
– Браты, налегай, до хмары! – скомандовал он.
Пластуны погнали лодку прямо в море, в туман. Новый выстрел картечи сорвал с ее носа верхнюю доску. До спасительной серой стены казакам было еще далеко. Их лодка начала двигаться зигзагами, то ускоряя ход, то почти замирая на месте.
Старый фейерверкер на «Таифе», припавший к прицелу пушки, даже рассмеялся. Начинало светать и с востока быстро росла багровая полоса. На ее фоне лодка пластунов металась черной птицей.
– Пляшите-пляшите. Сейчас я вас накрою!
Фейерверкер уже поднял руку для команды, когда кто-то схватил ее и сжал, словно клещами. Это был Ньюкомб. Его лицо и бок были в крови.
– Не стрелять! – скомандовал он.
– Сэр? – с неудовольствием произнес капитан.
– У них ключ! Мы утопим его вместе с ними!
Пластуны гребли ровно, мощно, на пределе возможностей.
На носу лодки лежал на брезенте и бредил Яков.
– Плохая рана, надо перевязать, – бросил Али.
– Зайдем в туман, тогда уж. Налегай, казаки! – сказал Биля и сжал зубы.
– Пары подымает, – заметил Вернигора.
Стрельба с «Таифа» прекратилась. Из его трубы повалил черный угольный дым.
– Ну, это мы сейчас посмотрим, как они подымут, – сказал Кравченко.
– Живыми нас хотят взять!
– Это мы еще посмотрим, кого они возьмут.
Слейтер, Ньюкомб и капитан с мостика всматривались в море. Ньюкомб присел на раскладной стул – санитарный матрос перевязывал ему рану набоку.
Лодка пластунов шла теперь к туману по прямой.
– А они не дураки, – заметил Ньюкомб.
– Мы их догоним через десять минут. Им не успеть, – произнес капитан.
Все тело Ньюкомба было устремлено вперед, напоминало резную фигуру, установленную на носу корабля. Санитар плеснул на рану из склянки спирт. На лице Ньюкомба не дрогнул ни один мускул.
В машинном отделении царила суета. Звучали команды, щедро сдобренные проклятиями, пробегали чумазые, голые по пояс машинисты. Один из них резко поднял ручку паровой машины. Он не заметил, что от нее шла вниз тонкая бечевка. Щелкнул замок пистолета, вставленный на месте пробки бочонка.
Взрыв сотряс «Таиф». Ньюкомб, Слейтер и капитан едва удержались на ногах. Раздались истошные вопли.
– Спустить шлюпки! – распорядился Ньюкомб.
– Вы забываетесь, сэр! Командую здесь я! – заявил капитан.
– Делайте то, что он говорит! – повелительно крикнул Слейтер.
– Мы сейчас пойдем на дно!
– Так тем более!
Кравченко напряженно смотрел на «Таиф». Фрегат стоял ровно, из трубы валил черный дым вперемешку с языками пламени.
Пластун с досады ударил кулаком по борту и заявил:
– Не перевернулся! Вдвое больше надо было пороха!
Матросы спускали шлюпку, еще одна уже выходила из-за левого борта «Таифа».
Биля взял Якова за руку. Тот был уже мертв.
Туман над морем становился гуще, окрашивался тяжелым багровым светом.
Пластуны отпустили весла, обнажили головы. Лодка своим ходом медленно вплыла в темноту тумана.
– Штуцеры заряжай! – дал команду Биля, выпустив руку сына.
Глаза его были закрыты. Он взял в руки штуцер, приоткрыл рот и слушал. Вдруг есаул вскинул ствол и выстрелил, не открывая глаз.
На передней шлюпке англичан за борт вывалился один из гребцов. Его сосед вскочил на ноги.
Вернигора мгновенно передал штуцер Биле, и тот снова выстрелил точно так же, с закрытыми глазами.
На дно шлюпки повалился моряк, вскочивший только что.
На лавке за ним кто-то гаркнул:
– Что за?..
Этот крикун тут же схватился за горло. Пуля пробила его прямо над кадыком.
В тумане плыл силуэт Били. Он сидел, опершись на штуцер левой рукой. Его лицо окаменело, глаза были закрыты. Молчаливый и слепой ангел смерти плыл в тумане, окрашенном кровью. Весла лодки были подняты, в ней не раздавалось ни одного звука.
На шлюпке Ньюкомба гребцы, оставшиеся в живых, еще раз попытались пошевелить веслами, но две новых пули глухо ударили в их тела. По дну шлюпки ползали раненные. Туда же наконец-то повалились и те, кто уцелел.
Один только Ньюкомб сидел, как сфинкс на носу лодки.
К нему подполз боцман.
– Сэр, это не человек, а дьявол! Он стреляет на звук с расстояния в полмили! – прошептал Джекил.
– Все вы проклятые трусы! Я один догоню их!
Ньюкомб бросился на скамейку, к веслу, но пуля тут же ударила в его рукоятку, расщепила ее надвое, снесла уключину и срикошетила в воду. Руками, похожими на крючья, боцман стащил Ньюкомба вниз и прижал к доскам днища, пропитавшимся кровью. Очередная пуля, выпущенная Билей, прошила шлюпку насквозь рядом с их головами.
– Лежите смирно, сэр, если вам еще дорога жизнь, – почти беззвучно прошептал боцман прямо в ухо Ньюкомбу.
Лодка пластунов подходила к берегу. На камне уже сидел Чиж в мокрой одежде со стилетом Ньюкомба за поясом. На шее у него висел кошель с бумагами.
Теперь пластуны гребли медленно. На корме, держа Якова на руках и опустив голову, сидел Биля. Лодка заскребла о дно. Али и Кравченко перешагнули через борт и втащили ее на берег.
С Яковом на руках Биля шел по берегу, тяжело проваливаясь в гальку пляжа. Он сделал еще несколько шагов, рухнул на колени и опустил труп сына.
Пластуны молча стояли рядом с ним.
Али заметил за поясом у Чижа стилет. Он вдруг выхватил его, швырнул далеко в море и прорычал:
– Это кинжал шайтана! Он проклят!
Часть вторая
Рыбный мешок
1
Севастополь, Крым
Слегка хромая, Биля подходил ко двору, занятому полковником Кухаренко. Под папахой белела свежая полотняная повязка, на такой же тряпице висела его левая рука.
С лавки, стоявшей у ворот, поднялся и вытянулся Петр, вестовой Кухаренко.
– Его высокоблагородие у себя? – спросил его Биля.
– Так точно! На голубятню пошли. Депешу принимают.
Есаул прошел через двор.
Раздался лихой свист, и голубиная стая винтом взмыла в небо. Кухаренко стоял на лесенке, запрокинув голову. Он снова по-разбойничьи, раскатисто свистнул, подгоняя голубей.
Биля подошел к нему, вытянулся по стойке смирно.
– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
Полковник сбежал с лестницы и крепко обнял есаула.
– Григорий! Цел! Что?
Биля достал из-за пазухи пачку писем. Кухаренко почти выхватил ее из его рук и стал одно за одним просматривать, бросая ненужные прямо на землю, себе под ноги. Вдруг он впился глазами в одну из этих бумаг, и лицо его осветилось.
Полковник поднял голову, еще раз пронзительно свистнул и проговорил:
– Значит, к нам! Евпатория! Гриша! Большое вы дело сделали! Проси чего хочешь! Кресты, это уж как Бог свят! Ну, пойдем, я оденусь, и до Хрулева отправимся!
– Яков Герасимович, дозвольте мне домой отлучиться. Сына надо похоронить.
– Яша?! Крестник мой? Как?
– Убили моего Яшу. Саблей изрубили.
Кухаренко перекрестился.
– Поезжай, Гриша.
– Я один виноват, взял молодика. Без наказа он сунулся в самое пекло. А меня прижали. Не поспел я.
– Не терзай ты себя. Такова доля казачья.
– Один он у нас был. Не знаю, как матери скажу.
– Остальные как?
– Поранены.
– Пароход?
– При нас не утоп. Машину мы взорвали. Есть ли ход, не знаю.
– Лекаря прислать к вам?
– Мне лекарь не нужен. Да там пустое – кожу поздергивало. Одну пульку только и вынул, и ту из себя.
– Когда думаешь ехать?
– Сейчас. Погода жаркая.
– С Богом! Вернешься, сразу ко мне. Набросай мне только зараз, где вы с «Таифом» переведались. Нахименке дам знать. Может, накроет их.
Пластуны лежали по койкам, и только один Али поправлял конскую сбрую за столом. Ссадины покрывали его лицо, у виска пролегла ребристая дорожка свежего шрама.
Екатерина Романовна подала Кравченко кружку с водой. Он жадно стал пить. Хозяйка дома жалостливо обвела глазами пластунов.
Кравченко отдал ей кружку и повалился головой на седло, которое заменяло ему подушку.
– Не журись, бабушка, дело наше боевое, – с трудом проговорил он.
– Какая я вам бабушка, Николай Степанович… Ужасти-то какие! Вон вас всех как покалечили, соколики мои.
– До свадьбы заживет, – отозвался со своей койки Чиж.
– Пойду коровку подою, молочка вам будет.
– Парное молоко, Екатерина Романовна, оно самое заживляющее, – заметил Чиж. – Только вы осторожней. Наш старшой ведь колдун.
– Он не колдун вовсе, а знахарь. Большого сердца человек. А то я колдунов не видала, – заявила Екатерина Романовна и вышла из горницы.
– Али Битербиевич! – позвал Кравченко.
Черкес поднял голову.
– Давеча ведь ты вынес меня. Спаси тебя Господь!
Али радостно улыбнулся.
– Сегодня – я, завтра – ты!
– Это как Бог свят!
На соседней койке раздались рыдания. Это плакал в голос Вернигора.
– Ну и чего ты разнюнился? – сурово спросил его Чиж.
– Яшу жалко! Я виноват! Не успел его тогда поймать! Сиганул на эту чепь проклятую…
Кают-компания «Таифа» уже была приведена в полный порядок, разбитые стекла вставлены, кровь смыта, но следы боя кое-где еще оставались в виде глубоких царапин на мебели. У стола сидели Ньюкомб, Слейтер и капитан «Таифа».
– Одного я точно убил. Это косой удар, он передается у нас в роду, режет артерию вот здесь. – Ньюкомб показал на внутреннюю часть руки выше локтя. – Кровь выливается на землю, как на бойне, остановить её невозможно, гибель противника гарантирована.
– Это очень серьезные люди, скажу я вам, джентльмены! Мы похоронили две дюжины из членов экипажа, еще столько же ранены. Если у них много таких бойцов, то нам придется несладко, – заметил капитан.
– Таких бойцов много не бывает! Тот, который стрелял в тумане, скорее всего один на всем белом свете, – задумчиво ответил на это Ньюкомб.
В кают-компанию вошел боцман.
– Машина починена. Дает половину хода, – доложил он.
– Этого хватит. Вот и прекрасно, идем на соединение с эскадрой! Откупорите нам добрую бутылку вина, – приказал капитан.
Боцман подошел к бару, открыл его, немного поразмыслил и взял в руки ту самую, с которой поработал Кравченко.
– Севастополя мы, может быть, и не возьмем, зато Константинополь будет наш! – заявил Слейтер. – За это можно и выпить!
Боцман поставил бутылку на стол рядом с рисунками стилета, над которыми склонился Ньюкомб.
Тот поднял голову и передвинул рисунки подальше.
Боцман взялся за штопор.
– Турецкую добычу мы будем оборонять от русских особо. Нет никаких сомнений в том, что вся она попадет в наши руки! – заметил капитан.
