Он обнял жену и сказал.
– Будет тебе, мать. На тебя дом остается. Доля казачки такая, мужей, братов да сынов с войны ждать.
– Разве только казачки? Она бабья, русская. Храни вас Христос! – ответила Ольга, перекрестила сначала мужа, потом сына и крепко поцеловала их в губы.
Биля и Яков давно уже ехали рядом по дороге, а она все ещё стояла одна посреди двора.
У большой дорожной развилки всадники остановились.
– Здесь мне – направо, а тебе – налево, – сказал отец.
В ответ на это сын ничего не сказал.
– Ну и молчи, коли охота, – заявил Биля и направил коня направо по большой дороге.
Если бы Яков видел лицо отца и вообще был бы способен понимать его чувства, то понял бы, что не так хотел бы тот проститься с ним.
4
Дувр, Англия
На небольшой лужайке среди розовых кустов скрещивались сабли. Девушка в юбке с высокой талией, в корсете, нагруднике и фехтовальной маске теснила джентльмена, державшегося напротив нее. На дорожке среди роз показалась мать Генри Ньюкомба. Это была высокая, рыхлая женщина с лицом, покрытым глубокими морщинами, но еще сохранявшим следы былой привлекательности.
Девушка сделала мастерский выпад, и кончик ее сабли ударил джентльмена в грудь.
– Туше! – торжествующе прокричала она и сдернула маску.
Это была Кэтрин.
Ее противник тоже снял маску, под которой скрывались длинные седые висячие усы. Это был мистер Крэш, учитель фехтования и преданный камердинер мисс Кортни.
Кэтрин увидела гостью и весело заговорила с ней:
– Здравствуйте, миссис Ньюкомб! Очень рада вас видеть! Подождите, пожалуйста, меня в гостиной, я сейчас! Мистер Крэш, кажется, я победила!
– Скоро мне будет нечему учить вас, мисс Кортни! Вы хоть сейчас можете отправляться в Крым, – склонив голову, с улыбкой ответил ей Крэш.
– Нет. Я туда не собираюсь!
В амбразуре окна заливались в клетке канарейки.
Миссис Ньюкомб сидела за столиком рядом с камином и рассматривала иллюстрированные издания. На рисунке, помещенном в одном из них, бравые британские солдаты в красных мундирах штыками загоняли в тайгу толстого медведя с короной на голове. На другой картинке кровожадные русские варвары целились в доблестных английских моряков, подплывающих к берегу с белым флагом.
В гостиную вошла Кэтрин, взяла с подоконника птичий корм и бросила его в клетку.
– Эти русские – настоящие дикари! – возмущенно проговорила миссис Ньюкомб. – Стрелять в парламентера, это ни на что не похоже! Кстати, где находится эта Одесса? Эти московиты совсем потеряли совесть. Впрочем, ее никогда у них и не было! Разве можно сравнить русских дикарей и этих удивительных, симпатичных турок с их богатой и древней культурой!
– Миссис Ньюкомб, эта война нужна нам. Газетчики хорошо делают свое дело. Однако по поводу турок, я, пожалуй, не в таком восторге. Мне не нравятся гаремы.
– Мисс Кортни, разве можно в приличном обществе произносить такие слова? Хорошо, что мы с вами одни!
– Однако это явление существует. Что же здесь сделают слова?
– Я уже ничего не понимаю. Генри мне пишет что-то про какие-то ракеты, уверяет меня в том, что мы скоро разбогатеем. Он что-то нашел на этом своем ужасном Кавказе.
– Да, тоже невольничьи деньги.
– Ах, я была бы рада уже любым! – понизив голос, быстро проговорила миссис Ньюкомб. – Того, что присылает мне Генри, совершенно недостаточно! Я уже должна зеленщику, просто не представляю, как мне быть. Если бы Генри знал, что я вам это говорю, то он никогда не простил бы меня. Но что же делать. Мы очень высокого рода и слишком бедны для того, чтобы дешево занять деньги. Идти к ростовщикам невозможно!
Кэтрин подошла к секретеру, открыла его, взяла небольшой сафьяновый кошелек, села рядом с миссис Ньюкомб и вложила его ей в руку.
– Вот, возьмите пока! – сказала девушка. – Скоро Генри вернется с победой. Эта война принесет ему заслуженную славу! Я уверена в нем!
– Ах, спасибо вам! Скорей бы он вернулся! Мы сыграли бы славную свадьбу!
Кэтрин мечтательно посмотрела в окно.
В это время миссис Ньюкомб быстро приоткрыла кошелек, и в нем блеснули желтым золотые соверены.
Правое крыло Кавказской линии, Кубань
Биля, Чиж, Вернигора и Кравченко ехали верхами по большой дороге в сторону Екатеринодара. Солнце, нещадно палившее весь день, уже стало красным и заметно клонилось к Западу.
Кравченко достал из кармана большой красный платок, отер лоб и задумчиво проговорил:
– Не повечерять ли нам? А завтра и въедем в город?
– Куда как лучше на свежем-то воздухе заночевать, – подхватил Чиж.
– Что ж, дело. С версту еще проедем, там балочка хорошая будет, – отозвался Биля.
– Гляди, вон всадник впереди стоит. Никак нас дожидает, – сказал Кравченко, который первым выехал из-за поворота дороги.
Чиж посмотрел туда, куда тот указывал плетью.
– Да это черкес давешний! – с удивлением произнес он.
У дороги стоял Али. Как и пластуны, он был снаряжен по-походному. За седлом чернели кожаные дорожные сумки.
Черкес тронул лошадь и подъехал к пластунам.
– Здравствуй, кунак! – сказал ему Биля.
– Салам, брат мой! Да продлятся твои дни на земле. Как твое здоровье?
– Здоров. Ты лучше скажи, Али, куда это ты собрался?
– С тобой.
– В полк, что ли, хочешь поступить? Это не у вас за Кубанью, мы регулярные!
– Хочу биться с тобой рядом.
При этих словах Кравченко даже присвистнул и буркнул:
– Ну и дела!
– Глядите вперед, браты! – бросил Чиж.
У дороги стоял еще один всадник. Это был Яков. Увидев своих, он спешился, встал на колени и положил перед собой плеть.
За спиной Били Вернигора расплылся в широкой улыбке, но есаул помрачнел, и, даже не взглянув на сына, проехал мимо него. Все остальные хотя и поглядывали на Билю вопросительно, но не решались вмешаться в семейные дела.
Яков так и остался стоять на коленях в пыли. Всадники неумолимо удалялись от него. Ему казалось, что они вот-вот въедут в огромное красное солнце. В его косых лучах резко обрисовывались теперь пять черных силуэтов.
Биля вдруг обернулся и позвал:
– Омелька!
Когда Вернигора поравнялся с ним, тот кивнул ему в сторону Якова.
Вернигора, с трудом сдерживая радость, развернул коня и послал его в галоп.
Через пару минут сын ехал за спиной у отца, все также хранившего молчание. Пластуны и Али начали придерживать своих коней, чтобы дать им поговорить, и потихоньку отстали. Биля и Яков оказались теперь впереди, саженях в десяти от них.
Отчаянно зазвенел колокольчик, и в клубах пыли показалась тележка фельдъегеря. Она словно летела над землей, увлекаемая тройкой не очень казистых, но крепких казенных лошадей. Ямщик стоял на узком облучке, крепко держал вожжи и смотрел прямо перед собой безумным застывшим взглядом. Пластуны приняли вправо. У фельдъегерей, проводивших годы своей жизни в неистовой скачке с государственными документами, на дорогах Российской империи были особые права. Тележка унеслась, поднимая в красных лучах солнца клубы пыли.
Когда она осела, Биля, не глядя в сторону Якова, заявил:
– Матери сам напишешь.
Яков расцвел счастливой улыбкой.
Биля скосил глаз, поднял бровь, заметил сияющее лицо сына, повернул к нему голову и резко проговорил:
– Смотри у меня! Слушать всех бывалых казаков, как Господа Бога, никуда не лезть!
– Да я!.. Батя, спасибо!
Радостный Вернигора, с особым вниманием следивший за этим разговором, поравнялся с Яковом и от удовольствия ткнул его в бок рукоятью нагайки.
– Цыц у меня! – бросил Биля, но и в его голосе звучала сдержанная радость.
Пластуны выровнялись и снова поехали вместе. На лицах казаков читалось общее облегчение. Только Кравченко иногда мрачно поглядывал в сторону Али.
Солнце уже до половины опустилось за горизонт. Его низкие лучи рассылали по земле чернильные тени от кустов и деревьев.
– А вот и балочка наша, – весело сказал Чиж. – Повечеряем сейчас! Брюхо с голодухи прямо подвело у меня.
5
Севастополь, Крым
Улица, обстроенная с обеих сторон белыми украинскими хатами, уходила вниз, к морю. В одном из этих домов уже вторую неделю располагались на постое пластуны.
Защитники Севастополя пока верили в неприступность города для вражеского десанта. По офицерским квартирам и кораблям, светским салонам и купеческим домам повторялись как заклинание слова какого-то стратега, сказанные три десятка лет назад: «Десант во многих силах невозможен!» От многочисленных повторений эта фраза приобрела характер незыблемой истины, которая, как и все подобные мысли, давно уже была глупым предрассудком. Многие думали, что исход войны по-прежнему будут решать паруса и клинки, а сцепиться готовились паровые машины и нарезные стволы. Кое-кто знал это, но уже совсем немногие понимали, что это будет первая схватка экономик и коммуникаций.
Пластуны занимали единственную комнату небольшой хаты. По стенам было развешано оружие, в ряд стояли походные кровати.
За большим столом около медной гальванической батареи восседал Кравченко и что-то неторопливо ладил в ней. Провода от нее, точно такие же, как и у Ньюкомба, тянулись по столу. На его противоположном конце они уходили в небольшую деревянную коробочку.
В глазу у Кравченко поблескивал монокль с хорошим увеличительным стеклом, каким пользовались часовщики и ювелиры. Казак перегнулся через стол и насыпал в коробочку порох.
В хату вошел Биля, перекрестился на иконы, расположенные в красном углу, тяжело вздохнул, присел к столу и сказал:
– Здорово дневал, Николай!
– Здравствуй! Как съездили, Григорий Яковлевич?
– Слава богу, благополучно.
– Нового-то не слыхать чего?
– Не поймешь, для чего нас и собирали. Говорильня одна, – ответил Биля. – Вон Кухаренко и не поехал, больным сказался, может, и вправду занемог. С этим постоем мы только разбалуемся. Не знаешь, где все наши делись?
– Постой – это самое баловство, известное дело. Яшка с Омелькой с подъема встали и дальше пошли куда-то дрыхнуть. Как они спелись, это дюже удивительно! Днем они палят. Омелька обучает его, значит, а твой по цифири пытается разобраться, отчего пулю штуцерную всегда на правую руку сносит. По вечерам на Северную сторону повадились. Какие-то там у них бессоромные девчата. Опять же вишня поспела.
– Я им наложу пониже спины! Ишь ты, вишня у них поспела! А ты куда глядишь?
– А я им нешто сторож? Они протыриваются из хаты, что твои ужи! А утром вот они – на своих местах почивают.
– А остальные у нас где?
– Чиж по базару лазает, глядит, где что плохо лежит. Вон скрипку себе делает. А где твой басурман, и не знаю. Нехристь этот поганый!
– Коля, зря ты так, – чуть помолчав, сказал Биля. – Али – мужик правильный. Нам дюже полезен будет. Воин он самый стоящий. А что было, то было.
– Было, говоришь? У меня это вот так перед глазами. Как они сынка моего да Галю…
– Ладно, Коля. Это у тебя что за штука? – спросил Биля, показав на провода.
– Это вот я пробую гальванизмом порох зажечь. Интересное дело. Куда твой фитиль! Его то намочит, то ветром разгонит, а если селитры переложить, в пыль за секунд сгорит. Да и какой он длины? Шагов двадцать, это самое большее. А тут искру можно хоть на версту бросить, причем именно тогда, когда она нужна тебе! Тюк вот так сверху пальчиком. – Кравченко показал на контакты проводов, досыпал пороха в коробочку и заявил: – Сейчас спробуем это дело – довольно сказал он.
– Где ты взял всю эту аммуницию-то?
