Юрий Коваль "Суер-Выер и много чего ещё"

grade 4,5 - Рейтинг книги по мнению 80+ читателей Рунета

Есть писатели славы громкой. Как колокол. Или как медный таз. И есть писатели тихой славы. Тихая – слава долгая. Поэтесса Татьяна Бек сказала о писателе Ковале: «Слово Юрия Коваля будет всегда, пока есть кириллица, речь вообще и жизнь на Земле». Книги Юрия Коваля написаны для всех читательских возрастов, всё в них лёгкое и волшебное – и предметы, и голоса зверей, и деревья, и цветы полевые, и слова, которыми говорят звери и люди, птицы и дождевая вода. Обыденность в его книгах объединилась с волшебной сказкой. Наверное, это и называется читательским счастьем – знать, что есть на свете такие книги, к которым хочется всегда возвращаться. Книга подготовлена к 80-летнему юбилею замечательного писателя, до которого он, к сожалению, не дожил.

date_range Год издания :

foundation Издательство :Азбука-Аттикус

person Автор :

workspaces ISBN :978-5-389-21729-4

child_care Возрастное ограничение : 18

update Дата обновления : 14.06.2023


– Вести себя надо было лучше, а то пил как лошадь, воровал, попрошайничал, двоежёнствовал, не платил алиментов, жил по поддельному паспорту, ночью поедал чужую сметану, обманывал маму!

– Вернись! Я буду лучше! Мне ведь ничего не надо, кроме тебя! Мне даже деньги предлагали, и я не взял! Мне только тебя нужно! Только тебя! Вернись ко мне, мой дорогой Я!

– Деньги? Какие ещё деньги?

– Целковый.

– И ты не взял?

– Не взял, – гордо ответил Покинутый.

– Вот всё-таки дурак! Как был дураком, так и остался! Гордость заела! Бери, пока не поздно, да проси побольше, дубина стоеросовая! Тогда, может, и вернусь!

– Извините, господа и сэры, – обратился к нам Покинутый с поклоном, – тут этот Я УБЕЖАВШИЙ обещает вернуться, если денег подадите. Вы уж подайте Христа ради!

– Христа ради? – удивился Суер, вспоминая, видно, недавнюю нашу распрю. – Это уж ради примирения вас с самим собою.

– Почему же не Христа ради? Господу, может, угодно такое примирение?

– Тогда уж примиряйтесь бесплатно. Впрочем, вот целковый.

– Маловато, сэр, – почесал в затылке Покинутый. – Боюсь, Я УБЕЖАВШИЙ не вернётся. Погодите, я покричу. Эй, ты, Я УБЕЖАВШИЙ! Эй! Тут дали целковый!

– Не, – отвечали из-за скалы, – не вернусь.

– Вертайся, хватит!

– Да ну тебя, дурака слабоумного, и просить-то толком не умеешь.

– Вернись же, вернись! Хочешь, я курить брошу?

– Да ну, ерунда, враньё, силы воли не хватит.

– И пить брошу, клянусь!

– А это ещё зачем?

– А что, не надо?

– Пей, но в меру. Но главное – денег проси, иначе не вернусь. Поеду в Мытищи, у меня там баба знакомая.

– Это Людка, что ли?

– Вспомнил наконец, тоже мне…

– Так её ж посадили!

– Да не её, дурак, сына посадили, Боряшку! Ну и папаша! Всё! Пока! Уезжаю в Мытищи! Ты не помнишь, когда уходит последняя электричка?

– Сэры! Сэры! – рыдал Покинутый. – Умоляю… Добавьте же… прошу…

– Сколько же надо? – начиная раздражаться, спросил капитан.

– Эй, ты, Я! – крикнул Покинутый. – А сколько надо?

– Бери червонец, за меньшее не вернусь!

– Вы слышали, сэры? Червонец!

– Прямо не знаю, – сказал капитан, – у кого из нас есть на червонец жалости? Может, у вас, старпом?

– Чего? – удивился Пахомыч, в некоторых ситуациях сильно напоминающий господина боцмана. (Подчеркнём – в некоторых.)

– Жалости на червонец есть?

– Жалости много, – отвечал старпом, – а червонца нету. Пусть берёт чистую жалость, бесплатно. Между прочим, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году моя жалость на чёрном рынке в Неаполе кое-кому дорого обошлась.

(Тут мы должны отметить, что на такую сложную жалость боцман всё-таки не тянет.)

– А вы, лоцман?

– Видите ли, сэр, – отвечал лоцман, оправляя галстук-бабочку в клеточку, – видите ли, сэр… видите ли, дорогой сэр… Конечно, вы видите, уважаемый сэр, что этот, с позволения сказать, чэловэк уже имеет два целковых, разделённых как раз поровну между частями особи. Одна часть особи, убежавшая, имеет ещё и гривенник старпома, то есть неоспоримое преимущество. То есть мало того, что она убежала от самоё себя, у неё ещё и на гривенник больше. Предлагаю всё-таки путь равенства и братства. Пусть убежавшая отдаст оставшейся пятак.

– С Гоголя получишь! – послышалось из-за скалы. – Тоже нашёлся утопический социалист. Кто это и когда делил всё поровну? Ха!

– У юнги денег нет, – сказал капитан сэр Суер-Выер и ласково поглядел на меня, – остаёшься ты, друг мой. – В ласке зазвучала ирония. – Что ты скажешь, голубь дорогой? До сих пор ты подавал подаяние. Мы не рассматривали, что это за подаяние. Подаяние и подаяние. Что ты скажешь сейчас? Может, добавишь гривенник?

Я так и знал, что всё это дело с нищими до особого добра не доведёт.

Глава LXX

Камень, ложка и чеснок[17 - Первому редактору этой книги Ольге Борисовне посвящается.]

– Прежде всего, кэп, – сказал я, – прежде всего: никто не имеет права анализировать подаяние. Кто что подал, то и подал. Меня, например, вполне устраивает открытый лоцман, щедрый капитан, разумный старпом. Что подал я – моё дело. Я никому не подотчётен. Подаяние – и всё! И привет! И пока! И до свиданья! Прошу отметить, что все были мною довольны и даже приговаривали: «Спаси вас Господи!» Но если вас интересует, кому я что подал, могу сказать:

Древорукому – камень,

Пеплоголовому – деревянную ложку,

Нищему духом – головку чесноку.

Человеку, который убежал от самого себя, я тоже подал подаяние. Вы заметили? Это небольшой кисет. По-моему, он так и не поинтересовался, что в кисете. Эй, любезный господин Покинутый, а где кисет, который я подал? У вас того, что убежал, или у вас того, что остался?

– У меня. Тот Я только деньги взял, а кисет, говорит, тебе оставлю. Кури!

– Загляните же в кисет.

– Чёрт-те что, – сказал Покинутый, развязав кожаную тесёмку. – Махорка, что ли? Или нюхательный табак? Порошок какой-то. Что же это?

– Неужели не догадываетесь?

– Никак не смекну. Надо понюхать.

– Погодите, не спешите нюхать. Это кураре! Толчёное кураре! Здесь как раз хватит: понюхал – и… Вы, кажется, просили?

– Что это значит? – сказал Суер-Выер. – Ты с самого начала знал, чем всё кончится?

– Конечно нет. Мне и в голову не приходило, что этот спектакль у них так здорово разыгран. И потом, согласитесь, выбежать из самого себя – это действительно редчайший случай. Но кураре! Кураре ведь может пригодиться в любом из вариантов: убежал или не убежал, а кураре-то – вот, пожалуйста! Тому, кто хочет убежать от самого себя, кураре – хороший подарок.

– Да-а, – протянул Суер. – Но как ты истолкуешь камень, ложку и чеснок?

– Дорогой сэр! – отвечал я с поклоном. – Я уже и так не в меру разболтался. Камень, ложка и чеснок – предметы достойные. Их можно толковать как хочешь и даже сверхзамечательно. Я могу истолковать, но дадим же слово самому молчаливому. Пусть истолкует юнга Ю. У него нет денег, но есть некоторый хоть и детский, но симпатичный разум. Прошу вас, господин Ю.

Тут юнга открыл было рот, но в дело неожиданно влез Покинутый сам собою.

– Погодите, господа, – сказал он. – Какой камень? Какой чеснок? Тут воссоединение вот-вот произойдёт, а вы бог знает о чём толкуете. Давайте же скорей червонец, а то убежит, свинья такая!

– Слушай, помолчи, а! – сказал старпом. – Помолчи, потерпи.

– Что там происходит? – крикнул из-за скалы Бежавший.

– Хрен их поймёт! Про чеснок толкуют. А мне яду дали.

– Чесноком не бери! А много ли яду?

– Да всего мешочек. Короче, полк солдат не отравишь, но на одного полковника хватит. А денег не дают.

– Ну ты хоть корчился в муках-то?

– Замучился корчиться. Такие судороги отмочил да железные конвульсии, а всё равно не дают.

– Во жлобы какие приехали! Они что, из Парижа?

– Да вроде из Москвы, говорят.

– Ага, ну понятно.

– Эй, вы, РАЗБЕЖАВШИЕСЯ! А ну-ка молчать! – гаркнул старпом. – Цыц! Нишкни! Помалкивай! Где Чугайло? Сейчас позову! Юнга, говори!

Разбежавшиеся приутихли, особенно этот, что остался, тот, за скалой, ещё немного хорохорился, но на всякий случай заткнулся.

– Человеку с деревянной рукой – камень? – спросил юнга. – Я думаю, это просто. Скорей всего, точильный камень – точить стамески для резьбы по дереву. Пеплоголовому – ложку! Отметим: деревянную. Ему не хватало пеплу. Ложку можно сжечь – и пригоршня пепла налицо! Нищему духом – головку чесноку. Это тоже просто. Если он съест чеснок – духу не прибавится, зато появится запах. А запах, как известно, в некотором роде замена духу. Во всяком случае, ему вполне можно будет сказать: «Фу! Фу! Какой от тебя дух идёт!» Довольны ли вы таким объяснением, господин мой?

– Вполне, – ответил я, рассмеявшись от всего сердца. – Это шикарное объяснение. Оно мне, признаться, и в голову не приходило. Камень-то я дал довольно-таки тяжёлый, это вместо гнёта, чтоб на крышку давить, когда капусту квасишь, ложку подал в двух смыслах: суп есть и пеплом главу из неё посыпать, к тому же как напоминание о родной нашей России – ложка-то резана в окрестностях села Ферапонтова, а головку чесноку подал потому, что мне-то самому чеснок вреден, язва от него разыгрывается.

– Ха-ха! – делано сказал капитан. – Это всё враньё! Болтовня! Фиглярство. Все подаяния имеют глубокий философский смысл: камень – символ вечности, ложка – символ духовной пищи, чеснок – символ жизненной силы.

– Ну что ж, капитан, – сказал я, – вы великий человек, вам и видней. Убеждён, что вы сумели бы истолковать всё, что угодно, даже если б я подал нищим перо ветра и стакан тумана.

Глава LXXI

Перо ветра

Не перо ли ветра коснулось мимолётно моей щеки и всё вокруг преобразилось?

Пронзительно зазвучало

глубокодонное небо,

золотым ободом изогнулся песок,

косо встали к небу

люди и кипарисы,

всё удалилось и замерло навеки.

(Нет-нет, всё двигалось по-прежнему: и волны набегали,

и люди шевелили губами,

и облака плыли,

и пыль клубилась облаками,

и чайка свистела крыльями,

и падал Икар,

и мышь бежала,

но всё равно ВСЁ замерло даже в этом движении.)

И всё стало пронзительно, ясно и вечно.

И всё не так, как за секунду до этого.

И уже совершенно не волновали ни червонцы, ни бегство от себя, ни эти несчастные, прости меня, Господи, нищие!

Перо ветра?

Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом