Читать «Каждый вдох и выдох равен Моне Лизе» — Светлана Дорошева онлайн
Страница 2 из 4
– Псы потолочные!
– Комета из говядины!
– Пас бабочке!
(Все выпивают, довольные.)
– Перевернуть мохнатого краба на молодую пыль?
– А костюм?
(Посетитель кивает и играет Баха.)
– Жаба инакомыслия? Тыква!
– Перья слез! Колгот нет?
– Колгот нет.
(Все выпивают еще. Нам уютно и хорошо, атмосфера праздника!)
– Зашнурованный кислород. Вслух.
– Голый грамм. Морковная пуанта!
(Все кивают и соглашаются).
– Икотка на кузнечике.
(Все смеются. Я достаю мормонскую книгу памяти и показываю им зарисовки манга-медведя с площади и девушки, полирующей скрипку в окне соседней лавки. Скрипачи издают одобрительные гласные. Мы снова пьем.)
– Вопреки! Гладиолус…
– Маникюр политики?
– Литий.
(Я встаю прощаться.)
– Жевательная атмосфера? Положи зверя в шапку!
(Мы зачем-то обмениваемся телефонами. Наверное, нам очень хорошо в компании друг друга.)
– Компот!
– Компо-о-о-от! Клавикорды…
(Я выхожу под звон колокольчика, и скрипачи машут мне в окно, пока я не сворачиваю за угол.)
* * *
На улице уже сгущались сумерки. Меня чуть вело от выпитого на голодный желудок вина, и больше всего мне хотелось разжиться кофе и снова попасть на ту площадь с манга-медведем и кракенами. Однако, если я собиралась в галерею к Минни Маус, нужно ускоряться. Я достала телефон, открыла гуглмэпс, ввела адрес с приглашения… и телефон сел.
Ну что ж, не судьба. Я бодро пошагала в сторону гостиницы, но очень скоро поняла, что не представляю себе, где это. Я тут же перестала бояться смерти под колесами тачки и начала бояться смерти от того, что без карт, связи и в полной языковой изоляции я навсегда потеряюсь в бесконечном китайском квартале, буду ночевать в парке на лавочке и закончу свои дни, роясь клюкой по мусорным бакам в поисках пластиковых бутылок.
Спросить было не у кого. Конечно, вежливый метрдотель предупреждал, что никто не говорит по-английски. Но не уточнил, что «никто» – это никто! Ни полиция, ни продавцы, ни официанты, ни сотрудники банка, ни таксисты… Таксисты! Он что-то говорил о просьбе таксисту на обороте брошюрки. Еще настаивал, чтоб я взяла. О смертельно вежливый человек, ты спасаешь мне жизнь!
Поймать такси оказалось непростым делом: следовало найти такое место, где крайняя полоса не была бы занята бесконечным потоком велосипедистов, мопедов и тачек. Я перебрала несколько улиц. Большинство такси были заняты, а те, что останавливались, уезжали сразу, как выяснялось, что клиент не говорит по-китайски и нужно куда-то смотреть и что-то читать… Уже стемнело, и на бойкой дороге просто не было времени на все эти манипуляции. Я пробовала произносить адрес гостиницы по-английски, но таксисты лишь пожимали плечами и отмахивались.
После десятка попыток уговорить водителя, отчаянно тыкая в китайскую надпись и одновременно спасая голову от захлопывающейся двери, я почувствовала себя глупо и пошла курить на лавочку. На другой стороне улицы ребенок на поводке у матери сидел на корточках под фонарем и играл с опавшей корой лиственницы. Орудовавший рядом дворник смел ивовой метлой кору у пацана из-под носа. Ребенок обиделся и истошно заорал.
Я уставилась на непроницаемую китайскую надпись. Под ней было что-то мелким шрифтом – в темноте не разобрать. Я подошла к ярко освещенной мясной лавке. С витрины на меня вылупились стеклянными глазами три расплющенные свиные морды в вакуумных упаковках. Я вытаращилась на них в ответ, пытаясь не думать о том, что привело нас к этой встрече. Казненные Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф будто говорили: «Есть судьбы посложнее твоей. Ты только посмотри на нас! Нам отрубили головы, аккуратно сложили физиономии блинчиками, и теперь мы висим здесь, как веселые маски для утренника в стране великанов. А твое горе – не беда».
Пьяная и голодная часть меня стала думать, в каком виде это готовят и едят? Но голос еврейских предков велел отвернуться и встать так, чтобы свет падал на брошюрку. Действительно, под иероглифами была транскрипция английскими буквами того, как это произносится, по слогам. Меня осенила догадка, и я внимательно рассмотрела приглашение Минни Маус. Ага, вот! Здесь тоже было заклинание для таксиста английскими буквами мелким шрифтом. Видимо, все знают о проблеме, кроме меня.
Я несколько раз прочла абракадабру Ниф-Нифу, Наф-Нафу и Нуф-Нуфу, которые продолжали смотреть на меня с доверчиво-радостным выражением смешливых простачков в ожидании концовки анекдота. Повторяя свою мантру, я двинулась к дороге. Первый же таксист впустил меня, как по паролю. С заднего сидения я украдкой помахала в окно удивленным свиньям в витрине и мысленно поблагодарила их, как чужеземных идолов, что даровали мне удачу.
Мы тут же встали в пробку, и водитель закурил в окно. С севшим телефоном я понятия не имела, который час и опаздываю ли я на открытие. Спрашивать по-английски было бессмысленно, а внутренние часы после суточного перелета говорили мне: «Время – это иллюзия, его не существует». Ноги гудели от бесконечной ходьбы. Я навела резкость, чтобы не заснуть. На прозрачной пластиковой перегородке между мной и водителем висел длинный текст на двух языках. Правила такси среди прочего, гласили, что «пьяницы и психи без опекунов строго запрещены» и «нужно пристегнуть ремень безопасности, чтобы подготовиться к аварии». Ладно.
* * *
Я резко проснулась от того, что китаец тряс меня за плечо и что-то кричал. Я выкарабкивалась из таких бездонных глубин сна, что у меня не сразу получилось восстановить реальность и понять, с какого момента теперь жить. Я в машине. Это таксист. Он китаец. Я в Шанхае! В окне кислотно-розовым неоном пульсировал вход в галерею. О, я иду на встречу с Прекрасным!
В холле галереи столы с угощениями, к моей великой досаде, уже опустели – светское общение за напитками, видимо, закончилось, но сама встреча с Минни Маус только начиналась. Я пошла на гул голосов в зал.
Народу набилось видимо-невидимо! Минни Маус стояла у стола с проектором. На ней было затейливо разодранное розовое платье с виньеткой из бордовых кишок, любовно окаймлявших на груди слова «Висцеральный концептуалист». Она казалась выше всех в комнате и, глядя сверху вниз, беседовала с маленькой женщиной средних лет, стриженной под горшок. Все выдавало в ней галериста: большие красные очки бабочкой, серьги размером с яйцо и платье с огромным портретом Энди Уорхола, прической которому служила копна белых страусовых перьев. В целом, сценка выглядела так, будто Минни Маус отчитывает большую голову Уорхола на тонких ножках.
Присесть было некуда, и многие любители Прекрасного подпирали стены. Я тоже притулилась к стенке, увешанной маленькими картинами с птичьими яйцами, и стала рассматривать публику: в основном – иностранцы, скучающие жены экспатов и художники, вкрадчиво высматривающие дичь в виде галеристов.
Прямо передо мной сидела стриженная под эльфа субтильная европейка с блокнотом и сосредоточенным видом человека, намеренного во что бы то ни стало извлечь из культуры максимальное количество пользы. Она раскрыла блокнот сразу, как только галеристка взялась за микрофон, и я с любопытством прочла последнюю запись: «…разво-площенные образы реверберируют в монохромной сыворотке разочарования. Художник опирается на интуицию пустоты, открывающейся за круговращением знаков и номинаций…» Я опознала артспик (тоже разновидность глоссолалии) – ритуальные заклинания, превращающие в искусство что угодно, как только «что угодно» приземлится в галерее. Видимо, эльфийка учится на критика.
– Привет! Я Стив.
Я обернулась на голос с американским акцентом. Вдоль стены, переступая через сумки и пустые бокалы, ко мне протиснулся жилистый лопоухий парень в стертых джинсах и линялой футболке.
– Стив! – повторил он, тыча в себя. – Мы живем в соседних студиях. Я заходил к тебе, чтобы поехать вместе. Не застал.
Стив улыбнулся и внезапно превратился из неказистого ушастого пенька в опасного сердцееда. Я всегда завидовала таким улыбкам-озарениям, способным полностью, в одно мгновение перекроить лицо.
– Стив? Но… как ты меня узнал?
– У тебя лицо человека, многое пережившего в первый день в Шанхае.
– Да?.. Так видно? – Я инстинктивно потрогала лицо.
– Я пошутил. – Стив кивнул на гостиничную брошюрку и приглашение, которые я до сих пор прижимала к груди, как карту сокровищ.
– А… У меня просто сел телефон, и это моя единственная путеводная нить до гостиницы.
Я сунула бумажки в рюкзак и поинтересовалась, где остальные художники. Стив махнул в сторону первого ряда – вон, мозолят глаза галеристке. А он – нет, он не мозолит, потому что уже выступил «на разогреве» у Минни Маус.
Стив – атональный музыкант, собирает всякие странные звуки типа строительной какофонии, больничных датчиков, необычного храпа, хруста суставов, желудочных шумов и вздохов – и пишет из них музыку. Сегодня, например, он исполнял здесь музыку зомби – не в смысле музыку оживших мертвецов, а музыку, которая умерла и сама стала зомби. Что бы это ни было, мне стало жаль, что я такое пропустила.
Минни Маус все время ловила взгляд Стива. А когда наконец поймала, Стив послал ей через зал воздушный поцелуй и свою невозможную улыбку. Минни Маус закрыла лицо руками. Я спросила, вместе ли они? Стив сказал «типа того».
Галеристка тем временем уже представляла Минни Маус, вытянув руку в жесте конферансье: «Мы впервые встретились два года назад здесь, в галерее, на перфомансе абсурдистской йоги, – она подняла обе руки и изобразила позу дерева, от чего лицо Уорхола на ее платье исказила болезненная гримаса. – Я увидела эту девушку с розовыми волосами и подумала: Розовые волосы! Почему у нее розовые волосы? Я заинтригована!»
Эльфийка впереди меня записала в блокнот: «Возможно, стоит покрасить волосы в необычный цвет». Бедная… Очень хочет стать художником! Прямо как я.
Вскоре микрофон перешел к Минни Маус, и она мгновенно заговорила комнату в такую изумленную тишину, что было слышно, как она нажимает кнопку на пульте проектора. На экране замелькали розовые предметы, но на него никто не смотрел. Все глядели ей в рот, откуда поступали сигналы марсиан.
Я исподтишка косилась на Стива, хотя с таким же успехом могла бы уставиться на него в упор: он безотрывно смотрел на Минни Маус с экстатической улыбкой. Атональный музыкант и Висцеральный концептуалист – вместе! Как причудливо тасуются человеческие пары. Маленький человек со страстью к дисгармонии влюблен в большую девушку с голосом игрушки-пищалки.
Я предалась сохранившейся с юных лет отвратительной привычке представлять себе людей в постели, как только выясняется, что они – пара. «Скажи еще что-нибудь!» – нависает жилистый Стив над монументальным телом Минни Маус на столе в студии. Минни Маус начинает цитировать «Лекцию о Ничто» Джона Кейджа:
Я не знаю шума удивительнее, чем тот,
что производит моток проволоки,
прикрепленный к звукоснимателю
электрограммофона…
Стив ускоряется. Минни Маус издает ультразвуки мультипликационного оргазма. На столе лопаются два бокала. Стив увеличивает скорость. Минни Маус повышает частоту. На потолке студии взрываются лампочки. Стив делает резкое движение и замирает. Минни Маус затихает, и они лежат в темноте, боясь пошелохнуться под осыпающимися с потолка осколками лампочек, и тихая печаль опускается на их взмокшие тела и просачивается в кровь сквозь все отверстия, ибо, как сказано у древних, «после соития всякая тварь грустит».
– Круто, да? – шепнул Стив.
– Что, прости?
– Я говорю, круто, да? – кивнул он на проектор.
– Да-а-а-а… – Я вынырнула из воображаемого кино и навела резкость на экран.
Там показывали Минни Маус и Стива с шариковыми кляпами в разинутых ртах. Они восседали на стульях в египетских позах лицом друг в другу и были в чем мать родила, за исключением чего-то типа садо-мазо-наколенников (естественно, розовых). Из наколенников торчали гибкие пластины по принципу отрывных телефонов в бумажном объявлении. Когда влюбленные двигали коленями вверх-вниз, пластины соприкасались и издавали шуршащие и звенящие звуки.
– Розовый щекотный ксилофон – новый музыкальный инструмент, на котором можно играть только в паре! – объявила Минни Маус, сидя в точно такой же позе, как на экране, и сложив руки на коленях. – Но предметом искусства является не инструмент! Поэтому мы его не выставляем! «Щекотливая опера» – наш совместный перфоманс – впервые будет исполнена на выставке здесь через две недели! Для этого мы пригласим настоящих певцов китайской оперы, но им нельзя будет петь! Только молча играть на щекотном ксилофоне! Их рты будут закрыты шариковыми кляпами – как на фото. Этот живой перфоманс в равной степени объединит телесные проблемы, социальное высказывание и духовные устремления!
– Как? – шепнула я Стиву, но он лишь вопросительно взглянул на меня. – Я не поняла, как голые оперные певцы с кляпами во рту исполнят «социальное и духовное высказывание»?
– Коленками, – прошептал Стив.
* * *
Минни Маус показывала свою обширную коллекцию розовых предметов, рассортированную в инсталляции по оттенкам. Там были игрушки, упаковки, белье, зажигалки, чипсы, цветы, жемчуга, туфли, прищепки, модели кадиллаков и самолетов, таблетки, лампочки, куклы, фаллоимитаторы, надувные фламинго, манекены, душевые занавески, корзины, свитеры, термометры, пакеты, колбасы, носки, джедайские мечи, зонты, водяные пистолеты, бусы, конфеты, паруса…
Эльфийка записала в блокнот название проекта – «Инстинкт обладания» – и дописала: «Красиво. Очень розово!!!»
Минни Маус сидела все так же ровно и без единого жеста восклицательными предложениями рассказывала о своей страсти все красить в розовый:
– Однажды я покрасила в розовый целый сад! – На экране возник кислотно-розовый сад, с грядками, кустами и цветами на розовой же земле. – Потом я сделала проект с розовыми тележками на шанхайской биеннале. Они привозили всех желающих в розовую галерею «Художник на полчаса». Там любой посетитель мог стать художником на полчаса! Потом я сделала проект «Розовые гипнобудки»! Шестнадцать будок в разных городах! Посетитель заходил в розовую будку, садился на розовый стул, надевал розовые наушники и слушал гипнотическую запись: «Вы становитесь умнее! Вы становитесь смелее! Вы становитесь креативнее! Вы становитесь лучше!»
В этот момент она дошла до конца слайдов и внезапно, не изменившись в лице, сказала: «Это все!» Эльфийка записала в блокнот инвективу: «Просто перечисляет проекты, ничего не объясняет».
Голова Уорхола встала и захлопала, публика к ней присоединилась. Затем маленькая головка галеристки на макушке Уорхола призвала людей задавать вопросы.
Меня потрясло, сколько у людей оказалось вопросов о розовом! Сначала я думала, что все специально задают Минни Маус вопросы, лишь бы еще послушать, как она издает свои невероятные звуки. Но розовый цвет оказался злободневней политики. Расспросы о нем не утихали больше часа. Люди хотели знать историю цвета, его географию и семиотику оттенков. Интересовались: так розовый – это серьезный цвет или что? Как теперь к нему относиться? Людей волновал его гендерный аспект, целебные свойства в тюремной психотерапии и сравнительный анализ влияния на либидо в разных странах. Я ничем не могла объяснить себе полный зал человечества, которое задает вопросы о розовом на таких серьезных щах.
Стало душно, будто не розовый в галерее обсуждали, а борцы сумо сцепились на ринге. Я попыталась выскользнуть на воздух и случайно сбила рюкзаком со стены изображение птичьего яйца. Все обернулись, как на вопрос. Минни Маус тоже посмотрела на меня, и внутренним ухом я услышала «Извини, но это не очень вежливо…»
– Да, м-м-м… У меня тоже вопрос! О розовых будках… Скажите, а эти загипнотизированные люди – что с ними стало? Помогло ли им? И как повлиял на них цвет будок?
Господи, что я говорю?! Стив тем временем поднял с пола картинку, приладил ее обратно и прошептал мне в пунцовое ухо:
– Ты разбила яйцо.
Я обернулась. На картинке действительно было нарисовано разбитое яйцо.
– Ты плохой человек. Уронила искусство. Опять! – наслаждался Стив.
Ясно. Минни Маус рассказала ему про утренний инцидент с мусорной инсталляцией. Вся резиденция, поди, уже знает.
– И поэтому будки были розовыми! – договорила Минни Маус и вопросительно посмотрела на меня. Я все пропустила, но в спасительном блокноте у эльфийки было написано «Розовый гипноз!!!» – и подчеркнуто три раза. Я сказала:
– Спасибо, очень интересно про розовый гипноз!
Когда вопросы наконец иссякли, все возобновили светское общение и полезные знакомства, разбившись небольшими группами. К Уорхолу было не подступиться. Минни Маус тоже стояла в окружении людей, не наговорившихся о розовом, и оттуда постоянно пищал будильник ее смеха. Я все еще стремилась на воздух, а есть хотелось так, что уже и кракены перестали казаться чем-то недопустимым. Я тихо выскользнула, не попрощавшись.
* * *
В ближайшем подземелье я разжилась карточкой метро и на удивление быстро в нем разобралась. Под воздействием великой силы искусства я автоматом отмечала все розовое – шрифты, зонты, туфли, фасады домов… На выходе из вагона взгляд уткнулся в прозрачные розовые будки, к которым ринулось сразу несколько людей из поезда.
Я подошла к одной. Внутри светился экран, а на нем танцевал человек в леопардовой пижаме. Перед экраном на барном стуле сидела девушка с микрофоном и беззвучно открывала рот. Караоке! Это будки караоке! Люди по одному заходили, бросали монетку и минуты две пели перед экраном. За пределами будки ничего слышно не было. То есть… люди в отчаянии. Очень хотят петь! Выскакивают из вагона метро и мчатся в будку, будто это туалет. Я была впечатлена и заинтригована.
Я зашла в будку после девушки. Внутри были бордовые шторы на кольцах. Не знаю, кого я опасалась – вряд ли кто из моего мира мог случайно застать меня в шанхайском метро за низкими караочными страстями, но за шторами было спокойнее. Я бросила монетку и нажала кнопку в китайском меню наугад.
На экране снова возник леопардовый человек. Наверное, я нажала «на бис». Как ни странно, пел он по-английски. Слова, правда, имели психоделический оттенок текстов в учебниках, которые ограничены уже известными ученику словами, а потому звучат странно, будто описывают другую реальность, где человеческие отношения так просты, что аж зловещи: «Привет. Я ем банан, а ты?» – «Я не ем банан. Ты ешь банан. Прощай.»
Человек в леопардовой пижаме пел так:
У меня есть карандаш!
У меня есть ананас!
У меня есть ананасный карандаш!
Он повторял это на разные лады под незатейливую электронную музыку, с притопом и приплясом, в ослепительно белом нигде. Я молча досмотрела, как он радуется своему ананасному карандашу. В сущности, чем это отличалось от гипнобудки? «У меня есть карандаш. У меня есть ананас. У меня есть ананасный карандаш!» – повторила я в повисшей тишине. Звучало вполне как ритуальное внушение, но смысл его оставался неясен.
Если б у меня внутри были ежевечерние новости, то начинались бы они так: «События дня: Глоссолалия, Розовый цвет и Компульсивное пение. Не переключайтесь!» Где я? В какой реальности? Скелет этого мира стоит на розовых подпорках и поет караоке про ананасный карандаш. Я испытывала сильные чувства, знать бы какие.
* * *
Голод выгнал меня из гостиницы глубоко за полночь. Я купила первого попавшегося кракена на палке у первого встречного уличного торговца. Шашлык оказался таким острым, что из глаз хлынули слезы. Но мне было все равно – мои защиты пали. Я с жадностью уничтожала осьминога за осьминогом, рыдая крокодильими слезами на какой-то парковке с видом на чуть поредевшую и изрядно повеселевшую ночную толпу, и думала о том, что это был самый длинный день в моей жизни: он начался с Блинчика в аэропорту и закончился кракеном в центре Шанхая.
Рано утром, при въезде в Китай, как и положено иностранке, я сдала отпечатки пальцев. Очередь на паспортный контроль была огромна, как драконий хвост, и регулировалась хмурыми людьми с властными лицами. Однако я давно поняла, что все эти процедуры в аэропорту – ерунда и притворство.
Есть куда более строгая граница, от пересечения которой зависит вся поездка. На изнанке каждого большого города работает другая, невидимая таможня, и она по прихоти либо впускает чужака, либо нет. Если этот изнаночный департамент не открывает доступа в город, то человек не увидит ничего, кроме невнятного фасада и набора мертвых декораций, даже если проживет там месяц. Ему будет адски не везти с погодой, воры сопрут его бумажник, весь город перекроют, и так далее…
Шанхай оказался не таков. Он не просто «впускает». Он проглатывает человека сразу, как дракон – с потрохами. Без прелюдий и радостей узнавания. В недрах дракона гостя огревают клюкой, переезжают велотачкой, кормят шашлыком из кракена и проталкивают ананасным карандашом в нутро розовой гипнобудки, чтобы он стал умнее, сильнее и лучше… Вместо обычных туристических попыток ознакомиться с непривычной реальностью человек сталкивается с почти непреодолимой задачей хоть как-то справиться со всей оглушившей его новизной.
4
Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения
Следующее утро началось со скандала на кухне. Когда я пришла на завтрак, авторы мусорной инсталляции Леон и Хесус стояли у безупречно чистого стола, а вежливый метрдотель держал под локоть маленькую горничную и на китайском объяснял ей, что она натворила. Уборщица кивала, глядя в пол. Кухарка с подносами в руках застыла у шведских столов, прислушиваясь. Минни Маус, Стив и еще пара незнакомых художников следили за событиями, сидя у общего стола.
– Она не знала, что это инсталляция, сэр, – обращался вежливый метрдотель к Хесусу. – Она просто делала свою работу. Я очень сожалею, что так вышло, сэр.
Хесус – печальный человек с аккуратной седой эспаньолкой и в ярко-оранжевом шелковом халате с рисунком из ящериц и черепов – выглядел как знаток древних и сомнительных наук из фильмов про дьявольские культы. Он внимательно смотрел на метрдотеля сквозь роговые очки, сложив на груди руки в перстнях, и говорил тихим зловещим голосом:
– Я бы хотел узнать у нее, где мусор? Где то, что она убрала?
– Одну минуту, сэр.
Метрдотель заговорил с уборщицей на китайском.
– К сожалению, сэр, пластиковый мусор уже увезли. Возможно, стеклянный еще на месте. Если у вас были стеклянные детали в инсталляции, их можно…
– Она что, рассортировала инсталляцию, прежде чем выбросить? – Хесус моргнул медленно, как игуана.
– Да, сэр, мы внимательны к экологии. Политика гостиницы, сэр.
Когда метрдотель, уборщица и кухарка удалились, художники устремились к тарелкам и подносам. На завтрак были глаза заморских чудищ. «Ты пробовала тысячелетнее яйцо? – спросил Стив. – Это местный деликатес, их сразу расхватывают, потом ничего не останется. Не благодари!» Он ловко метнул палочками мне в тарелку пару мутных глаз. На столе еще были ломтики корня лотоса, грибы энокитаки, побеги бамбука, несколько фруктов и овощей. Я взяла морковку, банан, бамбук и пару ломтиков лотоса – из-за красоты: они выглядели как ажурные срезы сырой картошки в дырочку. На вкус оказались примерно такими же.
* * *
Хесус был расстроен. Днем в отель должен был прибыть куратор резиденции, и Хесус желал показать ему инсталляцию «в процессе». А теперь – что показывать, что? Его напарник Леон – на вид высокий бородатый лесоруб – напротив, был в прекрасном расположении духа. Даже в этой кощунственной ситуации он лучился любовью к искусству, злополучной уборщице, тысячелетним яйцам и любым капризам бытия.
– Как что показывать куратору?! Вот это и показывать! – радовался Леон. – Вся эта история – и есть произведение искусства!
– Ну нет, – возразил Хесус, – история о том, как уборщица приняла искусство за мусор – старая шляпа. Херста выкидывали, Бойса отмывали… Было уж сто раз.
– Кто это Херста выкидывал? В смысле – Бойса отмывали? – вклинился Стив.
– Уборщик лондонской галереи выбросил инсталляцию из пивных бутылок, недопитого кофе и окурков.
– И Херст, кстати, считал, что это отличное завершение инсталляции! – не унывал Леон.
– …а грязную ванную Бойса стоимостью, между прочим, четыреста тысяч фунтов, отмыли в академии искусств Дюссельдорфа, – продолжал Хесус, не обращая внимания на попытки его приободрить. – Или, скажем, в Италии случай был. Уборщица приняла за мусор бутылки из-под шампанского, серпантин и окурки на полу, смела все и выбросила. А между тем, это была инсталляция, критикующая итальянскую коррупцию. Ну и коне-е-ечно! Началось вот это все. «Уборщиц – в кураторы!» Это же любимый конек всех ретроградов: какой мусор – это ваше современное искусство, из какого дерьма и палок оно сделано…
Хесус вынул из шелкового кармана футляр с лакированными палочками, зажал их в пальцах и хищно защелкал ими:
– А публика хавает с большим воодушевлением, потому что зачем, зачем давать себе труд разбираться в современном искусстве, если можно травить такие смешные шутки про уборщицу, разоблачившую голого короля… Фу! Пошло, плоско, смехотворно!
– Душа моя, в искусстве нет понятия «смехотворно», – Леон продолжал излучать радиоактивный уровень радости, – даже сама мысль об этом смехотворна. Взять хоть бы ее!
Он ткнул в меня.
– Она вчера тоже чуть не уничтожила инсталляцию!
Я напряглась.
– Но ей можно и даже нужно! Потому что она – художник!
Я удивилась.
– Огромная разница с уборщицей, огромная!
Я испытала смутное облегчение.
– Между художниками происходит диалог, жест и комментарий.
Я запомнила.
– Ведь что есть инсталляция шанхайского горизонта из мусора? Стаканчики? Пластиковая сетка? Одноразовые коробки и шарики для пинг-понга? О нет! Это был, – Леон ткнул палочками в доску с эскизами и процитировал, – «критический комментарий о всевозрастающем влияния консюмеризма на экологию Китая»! А она?
Леон обошел стол, встал у меня за спиной и возложил руки на мои плечи, словно демонстрируя собравшимся предмет своей мысли:
– Она рушит инсталляцию. Назовем этот перфоманс «Художник пьет из пластикового стаканчика». О чем этот жест? Она не пьет! Она демонстрирует расточительность общества потребления. Это уже диалог! Развитие! Событие, в конце концов!
Леон закинул в рот тысячелетнее яйцо с моей тарелки, проглотил, не жуя, и продолжил, размахивая палочками, как дирижер:
– Взять хотя бы «Двое обнаженных прыгают в кровать Трейси»? Когда Трейси Эмин выставила в Тейт свою неубранную постель? Ту самую, где провела несколько недель в суицидальной депрессии и беспорядочных сексуальных связях? Ну вы помните. Двое других художников запрыгнули в кровать прямо на выставке и хотели заняться там критическим сексом – прокомментировать работу Трейси. Они, конечно, успели лишь подраться подушками прежде, чем охранники уволокли их прочь… под аплодисменты публики. Кстати, уверенной, что все это было частью произведения искусства. А так и было! Это диалог между художниками, как у нас! – Леон слова ткнул палочками в меня.
– И! – осенило его. – Музейная уборщица потом тоже «прибрала» кровать Трэйси. Подумала, кто-то из посетителей устроил на ней бесчинства – и вот… Все как у нас! У работ часто случается своя жизнь, разве нет? В искусстве участвуют все, кто на него хоть как-то реагирует. И уборщицы, несогласные с художественным высказыванием, – тоже часть искусства. Как сказал этот, в костюме? «Она просто делала свою работу»? Ну что ж. Значит, это ее комментарий о поверхностности искусства. Пусть неглубокий. Но поучаствовала она честно. Разделила мусор… Деконструкция! Постмодернизм! Да она буквально подняла работу на новый уровень! Произвол уборщиц, наш разговор – все это, – Леон обвел палочками шанхайский пейзаж, осиротевший стол у окна и всех собравшихся, – и есть искусство. Потому что искусство – тоже произвол. Безобразие! Оскорбление! Поругание самого искусства! Все это – его часть. А разве сама жизнь – не произвол? Она непонятна, запутана и абсурдна. Неясно, как ее трактовать и комментировать. Иногда настолько, что хочется выбросить ее в мусор!
Все захлопали, а Хесус выключил телефон. К этому моменту речь Леона снимали уже три художника. Будет, что показать куратору. Леон снова опустил руки мне на плечи и даже с чувством пожал их, как ветерану тысячи поруганных инсталляций. Синяк от клюки все еще болел. Хесус протянул мне через стол руку в перстнях и сказал, что рад такому яркому знакомству.
Я почувствовала себя приезжей, радушно принятой в странный призрачный мир, где малейшее движение – «жест», молчание – «высказывание», а глоток из стаканчика – «критическое суждение». В этом было что-то фетишистское: любое действие мгновенно становилось актом созидания или предметом искусства. Очень удобный мир.
Я собралась совершить перфоманс «Художник ест тысячелетнее яйцо». Оно смотрело на меня из тарелки, как око Саурона. Черный желток в прозрачно-коричневом белке зловеще переливался под слоем зеленоватой плесени. Мне никак не удавалось ухватить его палочками. Наконец я просто проткнула его, но оно тут же соскользнуло, а на палочках осталась черная токсичная слизь. Остаток завтрака я неловко елозила палочками по тарелке, пытаясь похоронить сатанинский глаз под кружевными ломтиками лотоса.
* * *
Я хотела потратить этот день на «ритуальный столб» – организовать себе местный телефон, интернет и тому подобное. Но, как выяснилось за завтраком, в резиденцию приезжал куратор с намерением обойти студии, посмотреть работы и поприветствовать новеньких. Я осталась в гостинице.
Все готовились. Слева, из студии Стива, доносились какие-то шарканья, шорохи, щелчки, потрескивания и вздохи («это звуки морга» – пояснил Стив). А в студии справа от меня жила Абстрактная Поэтесса – замогильно бледная андрогинная китаянка. Ее дверь была открыта, и я зацепила взглядом коллекцию ярких тряпичных покемонов на столе. Мы разговорились. Оказалось, это не покемоны, а традиционные китайские тигры. Их дарят младенцам как оберег от злых духов. Поэтесса покупает их в магазинах и на блошиных рынках, распарывает и зашивает внутрь по смертельному стихотворению. Это ее проект.
Некогда у Поэтессы случилась трагичная история любви, послужившая большим взрывом для вселенной ее лирики. Она рассказывала об этом торжественно, с отрепетированными паузами и той заунывной, сбивающей с толку интонацией, которой часто грешат поэты – будто выпускают изо рта не фразы, а смертельные дозы печали. Но история Поэтессы была так поразительна, что я продралась через все эти театральные завесы и по возвращении к себе немедленно записала ее своими словами в «мормонскую книгу материнской памяти»:
Джульетта (будущая Абстрактная Поэтесса) выросла в туманной Сычуани, где собаки с непривычки лают на солнце. Ромео – в Сучжоу, китайской Венеции. Оба – единственные, возлюбленные дети. Ей родители накопили на колледж в Сан-Франциско. Его нанял какой-то стартап в Силиконовой долине. Познакомились в Америке случайно. Потом она уехала жить в Шанхай, а он остался в Штатах, но у них развилась любовь на расстоянии.
Сначала они взапой переписывались, потом ежедневно созванивались, делились самыми крохотными подробностями дня и по часу молчали в трубку, тихо вожделея друг друга.
И тут у него случилась командировка в Китай. Но не в Шанхай, а в какую-то отдаленную северную провинцию. Она поехала через всю страну, чтобы провести с ним там единственную ночь.
А город, в котором они встречались, был знаменит своим тигриным заповедником. Ну и перед отелем влюбленные решили культурно провести время в зоо парке. Сели в специальный автобус с открытым верхом и перилами в защитных сетках, который возит туристов по территории, чтобы те могли любоваться тиграми в естественной среде. А в конце экскурсии – гвоздь программы: автобус останавливается на поляне, где гостям предлагают угостить тигров. Платишь сто юаней – привезут курочку, платишь шестьсот – кабанчика, и весь автобус может наблюдать, как тигры делят дичь.
Впереди будущей Поэтессы и ее возлюбленного сидели «папик и шикса», портили им романтику. Шикса противным голосом уговаривала папика купить кабанчика, но тот соглашался только на курочку, и она шантажировала его – мол, тогда и ночью получишь курочку вместо кабанчика.
Позади них тоже сидел элемент потной реальности, нарушавший идиллию: какой-то егозливый подросток все время дергался, бормотал что-то, хрипел… Словом, городской сумасшедший.
Папик тем временем уперся – только, мол, курочка. Экскурсовод, поджав губы, объявила в микрофон – во-о-от щедрый господин сейчас порадует нас зрелищем. Все вяло похлопали, и в скором времени курочку доставили и кинули тиграм. Те ее быстро и почти бескровно оприходовали. Все разочаровано посмотрели, кроме городского сумасшедшего сзади. Тот аж взвыл от восторга. Что-то там долго рылся в карманах, накопал у себя сотню – и заказал еще курочку.
Влюбленные к тому времени расслабились – тихий смех, рука на коленке, сладко замершее сердце…
И тут привезли вторую курочку. Заказавший ее паренек, не дожидаясь конца незатейливого зрелища, вдруг перескочил через перила и, раскинув руки, побежал на тигров. Тигры растерзали и сожрали его мгновенно. Никто из зрителей даже не закричал – не успел.
Позже Поэтесса выяснила, что парень-самоубийца тоже ехал через всю страну – чтобы отдаться смерти своей мечты. Очень хотел стать тигром. У него получилось, а вот у пары любви в ту ночь так и не произошло. Расхотелось. Больше они никогда не переписывались и не перезванивались.
С тех пор в сердце Поэтессы клубится страх смерти, а строфы, объясняющие ее тоску и огорчение, она складывает в игрушечных тигров. Каждый стих описывает последний день из жизни реального самоубийцы. Я вытащила один из ватного нутра еще не зашитого зверя. Он начинался словами «В жизни есть жизнь, а в смерти есть смерть». Но Поэтесса тут же отняла у меня бумажку, свернула и засунула обратно. Не для того она прячет свои стихи в тигров, чтобы их читали люди! Тряпичный тигр – игрушка-талисман, защитник от злых духов, посредник между живыми и мертвыми. Стихи адресованы в загробный мир, духам.
Это очень красиво, сказала я.
* * *
В ожидании куратора я рассматривала потолок. Лежа между зомбомузыкой и загробными тиграми, я впервые задумалась о своем проекте.
Похоже, я одновременно попала в два новых мира. Один – это, собственно, Шанхай, а второй – бессмысленный и беспощадный мир совриска. Что я знаю о нем? Хесус и Леон вышивают экологический манифест на мусорных пакетах. Минни Маус красит в розовый гипнобудки. У Стива оживает морг. Очевидно, все в этом мире заняты чем-то затейливым. Что я скажу куратору?
Я прибыла из мира, помешанного на ясности и простоте. Коммерческая иллюстрация – это «понятные, красивые картинки». В моем мире «комментировать» могут только заказчики, и все их «критические суждения» направлены на то, чтобы изображение вызывало как можно меньше разночтений. Здесь же все наоборот. Парни не прыгают в неубранную постель, чтобы заняться сексом. Они «комментируют» работу и «развивают мысль». Знать бы какую… Поэтесса не говорит: «Я зашиваю стихи о самоубийцах в тигров». Она называет их «сублимацией танатополического дискурса», а свою шикарную историю о тиграх – «мифом о происхождении художественной личности». Она даже не говорит: «Я пишу абстрактную поэзию для призраков», хотя разве это не звучит? Но нет. Она занята «фантомной ксеноглоссией» и оперирует фразами типа «художественное высказывание превращает отсутствие в присутствие» или «близость – это форма отчуждения».
Мой же проект заключается в том, что «я буду рисовать шанхайскую жизнь». А как же «художественное высказывание»? И, кстати, что это? Я поняла, что не владею даже лексикой, не то что технологией.
* * *
Куратор представился как мистер Ын. Это был немолодой, вальяжный человек с грушевидным лицом, наполовину состоявшим из подбородков, и уверенной манерой держаться, заставлявшей сразу же искать его расположения. В руках у него был загробный тигр – видимо, только что от Поэтессы.
Я поинтересовалась, читал ли он стихотворение в тигре? О нет, ответил он, и никогда не прочтет. Ведь для этого пришлось бы распороть тигра и разрушить произведение искусства. Но разве ему не любопытно?
О да, но в любопытстве весь смысл – сказал мистер Ын. Фантазировать важнее, чем знать. Я не стала спорить, хотя сама бы обязательно вспорола и прочла.
Мистер Ын говорил о любви к современному искусству и удовольствии находиться среди творцов, в «пространстве удивительных творческих вибраций». Настаивал, что носит в груди «горящее сердце». Называл художников «архитекторами реальности» и, судя по всему, испытывал перед ними пугающий пиетет. Художники – его страсть. «Я часто прихожу просто бывать здесь, заходить в студии, вести беседы об искусстве…»
Как выяснилось, это он, а вовсе не Джордж Клуни выбрал меня для этой резиденции и поступил так из-за рисунка, который очень понравился его жене. Сам он коллекционирует только перфомансы, но жена тоже балуется коллекционированием и хотела бы приобрести ту работу. Не привезла ли я ее случайно с собой? Я случайно привезла. Рисунок был в блокноте с израильскими зарисовками, последние из которых я делала в аэропорту. Там были изображены три арабских женщины в хиджабах, торгующие специями на иерусалимском базаре.
Мистер Ын полистал блокнот, глянул книжки с моими иллюстрациями и пару вчерашних зарисовок в книге мормонской памяти. Сказал «очень красиво!» Я обрадовалась, но скоро поняла, что это ругательное выражение, которым обзывают слишком понятное искусство – в совриске красота уже лет сто как под подозрением. «Я вижу зажатость». «Дай себе волю, выйди за рамки!» Глядя на девушку со скрипкой, похвалил пятно, случайно оставшееся там от вина, которое мы распивали со скрипачами: «Оно интересное».
В целом, эти работы хороши как иллюстрации, но для искусства этого мало. Я же хочу быть художником? Ну да… я хочу. «Но ведь кто такой художник? – спросил мистер Ын, подавшись вперед. – Тот, кто заглядывает за черту! Ту самую, которой обыватель сторонится. Художник не бывает конформистом! Умение сколь угодно красиво и грамотно рисовать не имеет к этому никакого отношения». Я виновато подумала о том, как красиво и грамотно я умею рисовать вместо того, чтобы заглядывать за черту.
Он надеется, что резиденция «раскроет мой потенциал» и я смогу «пуститься на поиски куража и совершить дикий кульбит фантазии», на которые толкает «локус места». Ведь что такое Шанхай? Это не просто город. Это ярмарка тщеславия, рынок идей, сад удовольствий, камера пыток и дерзкая буффонада. Нет лучшего места для творца! Многие художники объединяются, возникают новые идеи и перфомансы… А вот я что собираюсь делать? Каков мой проект? Но если я пока не готова делиться своими идеями, он это уважает. Он уверен – я создам нечто потрясающее! Я пробубнила, что пока думаю просто рисовать… «Да-да! Раскройся! Верши безумие! Шагни в бездну! Ты должна вывернуть наизнанку сердце – иначе никто не обратит внимания… Ты слишком рассудочна. Нужна ярость!»
Все это звучало зловеще. Волею непостижимой внутренней алхимии переполнявший меня ужас выходил наружу в виде бурного энтузиазма. Я сказала, что «очень вдохновлена» и уговорила его принять в подарок рисунок с арабского рынка.
Вечером Мистер Ын созывал всех на ужин. Ужин с художниками в день приезда – его личный ритуал, которому он придает огромное значение. И какое наслаждение эти встречи! Стоит собрать творческих людей за угощеньем и беседой, и такое начинается… Я сказала, что обязательно приду. А завтра он будет рассказывать о китайском современном искусстве – если, конечно, интересно. О, разумеется, интересно! (Это было чистой правдой. К тому моменту мое любопытство к странному миру совриска было на пределе). Тогда до вечера, попрощался он.
* * *
Собираясь на ужин, я пошла гладить рубашку в прачечную – небольшую коморку в конце змеиного коридора. Оказалось, что войти можно, а вот выйти – только с карточкой от номера. Карточки у меня с собой не было. Телефон я тоже не взяла. Я даже дверь в студию не закрыла: после обхода куратора все разбежались, и этаж художников выглядел необитаемым.
Какое-то время я мысленно созерцала перспективу того, что вместо ужина «в пространстве удивительных творческих вибраций» проведу вечер в пространстве гладильной доски и трех стиральных машин. Одна из них была полной. Есть ли шанс, что хозяин хватится своей стирки в ближайшие полчаса?
На одной из стиралок кто-то оставил библиотечную книжку по истории перфоманса. Я поинтересовалась.
Начиналось все невинно. Некий Аллан Капроу, один из родоначальников жанра в шестидесятые, излагал в эссе с уместным названием «Искусство, которое не может быть искусством» почему перфоманс «Художник чистит зубы» – это новое искусство действия. Картинки иллюстрировали разного рода хэппенинги типа: женщина выдавливает апельсин; люди трогают кубики льда, пока те не растают; художник носит за собой по городу стул и фотографируется на нем…
Однако дальше книжка переходила к радикальным движениям в перфомансе, самым свирепым из которых были венские акционисты, и «искусство действия» превращалось в кошмар. Люди шестидесятых творили неистово. Загипнотизированная силой искусства, я даже забыла, что заперта и пропускаю ритуальный ужин с куратором.
Подобное я испытывала лишь дважды в жизни. В четвертом классе подружка позвала меня в гости после школы, когда никого не было дома. Она знала, где отец хранит ключ от стола, в котором спрятаны советские порнографические игральные карты и видеокассета про распутную Мессалину. Я не знала, что думать об увиденном на картах и видео. После первой же карты с фотографией голой женщины на коленях, прильнувшей к чреслам усатого мужчины в военной форме, я впала в ступор. Ничего в моей предыдущей жизни не могло подготовить меня к увиденному, и я просто приняла к сведению, что так, видимо, бывает.
После фильма подружка предложила поиграть в Калигулу и Мессалину. Она напялила на меня рыжий парик а-ля Пугачева, который ее мать хранила в коробке с шариками от моли под кроватью, а сама стащила из комнаты младшего брата космическую ракету с большими буквами СССР и фотографией Гагарина в иллюминаторе, нацепила ее ремнем на трусы, как гигантский фалл, и стала гоняться за мной по квартире. А когда догнала, то повалила на пол и с воодушевлением заерзала на мне, хотя ракета между нами ей сильно мешала. Тогда-то я впервые испытала ощущение непростительного греха – помесь необъяснимого чувства вины, отвращения и растерянности от того, как оно в жизни бывает.
Второй непростительный грех я совершила подростком, когда поинтересовалась случайно попавшей мне в руки книжкой маркиза де Сада «120 дней Содома». Трудно сказать, что повергло меня в больший ужас: размах фантазии по части порока или тот факт, что я, советская пионерка, безотрывно прочла достаточно для того, чтобы даже устать от однообразия самого немыслимого разврата. Дочитав до «убийств из сладострастия», я, пораженная до глубины души, выбежала в подъезд, чтобы спустить книжку в мусоропровод. Он оказался запаян, и я так и оставила книгу там, в закутке, не решаясь ни выйти с ней на улицу к бакам, ни занести обратно в квартиру.
И вот чувство тайного, темного святотатства настигло меня в третий раз здесь, в шанхайской прачечной. Хроники перфомансов венских акционистов выглядели как помесь извращенной порнографии и запретных экспериментов над людьми в концлагерях. Оргии, расчлененка, увечья, пытки, кишки, мясо, разложение, мумификация, бичевание, жертвоприношение, тампон, шрамы, член, зад, испражнения, член, слизь, краска, пожирание живого цыпленка, член, жижа, член, степлер, сперма, месиво, крошево, член, топор, член, член, член, о, воздушный шарик…
Это была болезнь Туретта, воплощенная в действии. Будто сама преисподняя проглотила слабительное и разразилась липким, скользким, яростным потоком диареи прямо в человеческую реальность.
Я продолжала листать, как заколдованная. Секс в коляске, голова в тазу, зонт в заднем проходе, член с розой на подносе (с розой)… Что ты на это скажешь, Иероним Босх? В раскадровке одного из перфомансов художник посыпал голую женщину мукой, разбивал на ней топором яйца, вымачивал ее в краске или кровище, поливал супом, томатным соком, молоком, кровью, вишневым компотом, умащивал взбитыми сливками и внутренностями животных, колошматил по ней спагетти, вываливал в перьях, панировочных сухарях и фекалиях и, наконец, высадил в заду у дамы цветок.
Было что-то гипнотическое в том, как быстро эти фотоснимки проваливались сквозь тысячелетние слои культуры в бездну хтонического ужаса и полного безумия. Будто в человеческой душе есть лифт в кромешный хаос, а венские акционисты обнаружили его и усовершенствовали до мгновенной телепортации.
Названия перфомансов звучали как перечень заклятий: «Мама и папа», «Серебряный зад», «Натюрморт с двумя головами: свиной и женской», «Маниакально-психический балет», «Концерт, исполненный на воздушных шариках», «Деградация женского тела, унижение Венеры»…
Бедная униженная Венера! Я представила себе ее биографию: родилась из морской пены, взбитой упавшим в море божественным фаллосом Урана, оскопленного собственным сыном Кроносом. Дети, что с них взять. Жила в любви и неге, почиталась как богиня красоты, купалась в лунном свете, воровала покой у смертных и богов, оживала из мрамора, просачивалась из человеческих грез на полотна – томная, жемчужная, будто сотканная из тоски по несбыточному. Проводила столетия в счастливой праздности – возлежала на венецианских подушках, спала, смотрелась в зеркало или задумчиво внимала лютне. Пока не наступил двадцатый век и не согнал лентяйку с кровати. В новом, неистовом мире машин, стекла, бетона, электричества и «огненных орхидей, распускающихся из дул пулеметов» не до кисельной праздности. Некогда купаться в лунном свете. Встала и пошла работать в бордель Авиньонской девицей! И она работала, пока не превратилась в женщину де Кунинга – ту самую, которая «Жэнщина! Передайте на билет…» За время войн, революций и механизаций Венера наконец повзрослела. Ясный свет испарился из глаз, жемчужное тело потускнело и расползлось бесформенной тушей на полотнах Дюбюффе. Она отупела, превратилась в вещественное – из чистой небесной субстанции загрубела в ущербную, скандальную бабищу. Скатилась по кривой дорожке до омерзительной клоаки, где ее, поруганную вермишелью, наконец расчленили для натюрморта со свиньей. И теперь богиня красоты доживает свои дни огрызком тошнотворной плоти то там, то тут, как демон, которого демиурги совриска не смогли уничтожить до конца из-за врожденного бессмертия, но покалечили до состояния полоумного сморчка. Как так вышло?
Я уже поняла, что в мире совриска не принято объяснять свои действия – только «комментировать» непонятное еще более невразумительным, но все равно стала искать ответы в тексте. Там подробно описывалось, как исполнить акцию: «Материалом может служить все: люди, животные, растения, еда, пространство, движение, шумы, запахи, свет, огонь, холод, тепло, ветер, пыль, пар, газ, события, культура и спорт. Художник беспощадно исследует все возможности материала, погружается в неистовый вихрь действия и оказывается в реальности без преград – ведет себя как полоумный и пользуется привилегиями юродивого. Художник и сам становится материалом, пока спотыкается, заикается, бормочет, мямлит, сюсюкает, стонет, задыхается, орет, смеется, плюется, кусается и катается в материале». Ну хорошо, эта инструкция описывала, как «заглянуть за черту», но не объясняла зачем.
Основатель движения, художник Отто Мюль (автор цветка в венерином заду), высказался так:
«Эстетика навозной кучи – моральное средство против конформизма, материализма и глупости». Ритуальное заклинание. Ясно, что ничего не ясно. Зато в одном из последних интервью Мюль описал движущую им силу всего в четырех словах: «Мне нравится проклинать людей».
Вот теперь ясно. Человеку нравится проклинать людей. Люди привыкли быть проклятыми со времен Эдема. Повозмущались для приличия – и растащили проклятия по музеям, сложили в копилку вечности.
Я закрыла книжку со смутным желанием спустить ее в мусоропровод, но вспомнила, что заперта. Сколько времени я провела в аду проклятий? На ужин я, очевидно, не попадала. Что я скажу? «Где ты была?» – «О, я отлично провела время в обществе гладильной доски!» А если никто не явится и мне придется здесь ночевать? В конце концов, прачечная – не кухня, люди могут обходиться без стирки сутки и больше. Может, покричать? А на каком языке кричать? И что?
Я представила, как превращаюсь в местную сумасшедшую, которая пропустила ужин с куратором, потому что застряла в прачечной и одичала там, издавая истошные вопли, пока ее не спасли уборщицы, враги искусства.
* * *
Я очнулась на полу прачечной, как мне показалось, от столетнего сна, когда дверь распахнулась и в проеме появилась фигура, облаченная таким ослепительным сиянием, что я заслонила глаза рукой, как вампир.
– Я – затмение, – произнес темный силуэт.
– …да, очень похоже. Ты стоишь против света…
– Нет, меня так зовут. Мое имя переводится как Осеннее Затмение.
– Как прекрасно. А мое имя переводится как Свет.
Это звучало как начало удивительной дружбы.