Элла несколько растерялась: что значит «усугублять»?
– Вы разбрасываетесь довольно серьезными обвинениями. Прошу прощения, но вы просто неверно поняли некоторые мои знаки внимания как руководителя…
– Не надо извиняться, – отмахнулась Элла по-прежнему доводившим Гэри до исступления ровным тоном. – Все правильно я поняла, просто не обращала внимания, потому что не нашла вас привлекательным. До свидания.
Гэри открыл было рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрыл, словно выброшенная на берег рыба. Это угроза? Или оскорбление? Или это просто Элла Прэгер такая прямолинейная, что обескураживает?
Она вышла из его кабинета, и на этот раз Гэри Ларсон все-таки решил ее уволить. Как только она ушла, он ослабил галстук, который внезапно стал его душить, и, позвонив в отдел кадров, прорычал:
– Проследите, чтобы Элле Прэгер выписали приличное выходное пособие, а когда она его получит, заставьте подписать обязательство, что никаких претензий к компании не имеет.
– Конечно, сэр. Вот вы сказали «приличное»…
– Дайте ей столько, сколько попросит, – выпалил Гэри. – Лишь бы от нее избавиться.
Норико Адачи потягивала воду со льдом и внимательно слушала сидевшего напротив мужчину.
Его звонок прошлым вечером был неожиданным, но обнадеживающим. Профессор Адачи по-прежнему не имела представления, как этот совершенно незнакомый ей человек узнал, что она в Нью-Йорке, не говоря уж о названии гостиницы, где остановилась, в каком номере, а также о мельчайших подробностях программы ее пребывания. Семинар по феминистской литературе начала девятнадцатого века едва ли мог считаться громким событием, особенно для тех, кто не принадлежал к миру науки. И все же этот холеный эрудированный американский бизнесмен по имени Марк Радмейн (миллиардер согласно «Гуглу»), похоже, знал о ней почти все.
В других обстоятельствах Норико тотчас оборвала бы разговор: ей очень не понравилось, что за ней следят, – однако, как только прозвучала фамилия Петридис, обратилась в слух.
– Позвольте выразить вам искренние соболезнования, профессор, – начал Радмейн, как только они с Норико сели за угловой столик в бруклинском ресторане «Финч». – Нам известно, что ваш сын Кико был прекрасным молодым человеком.
– Спасибо. Именно так.
Очень странно, что он сказал «нам» вместо «мне». Вчера вечером по телефону он изъяснялся точно так же. Норико гадала, от чьего еще имени он говорит.
– Пятнадцать лет прошло, не так ли?
– Совершенно верно.
Помимо воли у Норико на глаза навернулись слезы. Как давно никто не говорил с ней о Кико. Одно его имя вызвало бурю воспоминаний.
– Но все было будто вчера?
– Да. – Норико откашлялась. – Было нелегко дать ему упокоиться с миром, зная, что его убийц так и не призвали к ответу. Хуже того, их восхваляли. Ими весь мир восхищался.
У нее задергался подбородок, она принялась судорожно мять в руках салфетку, словно собиралась свернуть шею курице.
– Поверьте, я вас понимаю, – отозвался Радмейн. – Моя «Группа», организация, которую я возглавляю, занимается Петридисами давно, десятки лет. О, мы пытались заставить власти начать расследование. Обращались в правительство, международные агентства, местную полицию, но никто не воспринимал нас всерьез. В конечном итоге нам пришлось взять дело в свои руки.
Норико зачарованно слушала, потом спросила:
– В каком смысле – «взять дело в свои руки»? А… поняла: авария вертолета. – Норико понизила голос до шепота: – Так это были вы?
– Да, мы, – кивнул Радмейн.
Когда принесли блюда, он туманно и в самых общих чертах рассказал, чем занимается его «Группа», и Норико заключила, что это некое тайное общество поборников справедливости – хорошо организованное и щедро финансируемое, если отталкиваться от данных о Марке Радмейне, – которое борется с преступниками, по какой-либо причине покрываемыми политиками и недоступными для полиции. Возможно, она бы внимательнее выслушала и подробности, но мысли ее вертелись вокруг Петридисов. Наконец-то появился человек, который не только поверил в ее рассказ о Кико и совершенном Спиросом и Афиной злодеянии, но и предпринял какие-то реальные действия! Эта мысль заставляла биться сердце быстрее.
– Я читал вашу статью для «Ньюсуик», – сказал Радмейн. – Вы в очень многом оказались правы: чувствовалось, как со страниц льется боль.
– Да, то было тяжелое время, – призналась Норико, слишком поглощенная воспоминаниями, чтобы спросить, как он разыскал и прочел статью, которая никогда и нигде не публиковалась. – После катастрофы на какое-то время стало легче. Я начала отходить. Но потом…
– Потом вот это, верно? – Марк Радмейн тихонько толкнул по столу отсканированную с высоким разрешением фотографию утонувшего мальчишки-мигранта. На пятке четко различалась лямбда.
Норико закусила губу и ущипнула себя за переносицу, чтобы ни в коем случае не заплакать.
– Да.
– Не представляю, сколько боли вам доставило это фото, – произнес Радмейн.
Норико отвела взгляд, посмотрела на оживленную улицу за окном и прошептала:
– Она жива.
– Похоже, что да.
– Но как… как она выжила в той катастрофе?
– Пока не знаем, – признался Радмейн. – Сейчас нам многое непонятно, но мы непременно все разузнаем. Если Афина Петридис все-таки жива, мы найдем ее и призовем к ответу. Даю вам слово.
Норико бросила на него резкий взгляд.
– Вы ищете справедливости? Или возмездия?
– А есть ли разница? – Радмейн чуть склонил голову. – Можем назвать это возмездием. Праведным возмездием.
Оба некоторое время молчали, и Радмейн начал было гадать, достаточно ли приложил усилий, но тут профессор Норико Адачи повернулась к нему и сказала именно то, чего он ждал:
– Я хочу вам помочь, мистер Радмейн. Пожалуйста, расскажите поподробнее о вашей «Группе».
А в Сан-Франциско Элла испытывала нараставшее чувство тревоги. В действительности она восприняла потерю работы с гораздо меньшим оптимизмом, нежели продемонстрировала в кабинете теперь уже бывшего шефа. Шагая после их разговора домой, в маленькую квартирку на Филлмор-стрит, она старалась обуздать охватывавшую ее панику. И что теперь?
После недели, когда днем бегала по врачам, чтобы выслушать различные мнения по поводу обморока (все одинаково неутешительные: «С точки зрения соматической никаких нарушений нет, мисс Прэгер, но может присутствовать психологический фактор»), а по вечерам у себя в квартире читала и перечитывала письма, Элла вымоталась и физически, и эмоционально.
Да, работа в сфере медицинских исследований была скучной, а неумелые каждодневные подкаты раздражали, деньги там платили небольшие, но она обеспечивала Элле постоянство и стабильность, нечто осязаемое, за что можно ухватиться. Сейчас ей это было нужно, как никогда раньше. События последних трех недель совершенно выбили ее из колеи – смерть Мими, поездка на ранчо, связанная с похоронами, найденные письма и плюс ко всему сделавшиеся совершенно невыносимыми головные боли.
Боб из кофейни помог ей попытаться хотя бы понять, что же содержится в этих письмах, и посоветовал:
– Я бы не спешил с выводами. Ты же не знаешь, какие у твоей бабушки были мотивы скрывать от тебя правду. Там масса недостающих звеньев.
Элла посмотрела на него с тоской.
– Дело не только в Мими. Если мои родители живы, то почему не вернулись за мной?
Боб обнял ее. Для человека с резким, а иногда и взрывным, характером Элла могла быть глубоко ранимой, почти как ребенок.
– Не знаю, дорогая.
– Как они могли оставить меня там навсегда? И почему перестали писать? Последнее письмо отправлено в тот год, когда мне исполнилось восемь. Ты думаешь, это потому, что я так и не ответила? Думаешь, они решили, что я их не люблю?
– Нет, – резко ответил Боб. – Уверен, что все не так. Прочти внимательно письма отца к бабушке. Он знал, что она прячет от тебя их письма, знал, что наврала про автокатастрофу.
– А почему только он мне писал? – сердито спросила Элла. – А как же мама? Где она была все эти годы? И где теперь?
– Ты задаешь правильные вопросы. Но единственный способ хоть что-то узнать – это самой докопаться до правды. Мне кажется, что перво-наперво нужно выяснить, живы ли они.
Как всегда, Боб проявил свои лучшие качества, и в частности практичность. Элла жалела, что не обладает его способностью разбивать проблему на поддающиеся решению фрагменты. И он прав – ей действительно нужно хорошенько взяться за дело и каким-то образом самой докопаться до правды. Но что-то ее удерживало, и, поразмыслив, она вынуждена была себе признаться, что это страх.
Набрав код на домофоне, Элла вошла в подъезд, поднялась по трем маршам скрипучей лестницы в свою мансардную квартирку, сняла туфли и строго симметрично поставила их у стены, как того требовал ритуал.
Кухня-гостиная выглядела так же, как и до ее ухода несколько часов назад: аккуратно, чисто и по-спартански аскетично. Стол с белой пластиковой столешницей поблескивал, будто перенесся сюда прямо из лаборатории патологоанатома. Впечатление это еще больше усиливалось стойким запахом отбеливателя. Одинокое ярко-красное кресло было повернуто к телевизору, также протертому до нестерпимого блеска. Единственным другим предметом обстановки был функциональный книжный шкаф из «Икеа», где в строгом соответствии с цветовой гаммой стояли романы и брошюры по саморазвитию.
Понедельник, одиннадцать утра, подумала Элла, неловко переминаясь с ноги на ногу, когда паника вновь начала охватывать ее с еще большей силой. Что же теперь делать? Когда она росла на ранчо, всегда находилась работа, и всему находилось время. В городе все было иначе. Не надо было чистить оружие, снимать шкурки с кроликов и чинить заборы. Чтобы заполнять дни, нужна была работа. Поставленная цель. До сегодняшнего дня она у Эллы была. Но теперь над ней нависала ужасающая перспектива наличия «свободного времени»: долгих часов безделья, когда голоса в голове разойдутся в полную силу. Они уже включились на малой громкости. Мужской голос принялся читать комбинации цифр, едва Элла успела войти в дом. Может, врачи правы? Может, это все из-за стресса?
Безо всякой цели она отправилась в спальню, села за стол и открыла ноутбук, подавив искус выдвинуть ящик с письмами отца. Прошлым вечером она больше трех часов с упорством одержимой изучала марки и штемпели на всех сохранившихся у Мими конвертах. Письма приходили из разных уголков земного шара: из Пакистана, Греции, Южной Африки, с Фиджи. «Родители на пару изучали мир, зная, что я на ранчо в полной изоляции, скорблю по погибшим, которые живы-здоровы». Вначале Элла встала на сторону отца, целиком и полностью обвинив бабушку во лжи, к которой ее приучили с самого детства, но время шло и ей пришлось признать горькую правду: ее родители тоже к этому причастны. «Они знали, где я, но так и не вернулись».
Что Элле требовалось сейчас – так это найти работу, причем срочно. Она не могла позволить письмам поглотить ее целиком, пока жизнь более-менее не войдет в колею. Когда просматривала вакансии на сайте трудоустройства и на портале выпускников Беркли, у Эллы упало сердце. Даже на чисто офисных и исследовательских должностях, на вакансиях для программистов работодатели хотели видеть «открытых», «харизматичных» кандидатов с «развитыми навыками общения». Академические аттестации у Эллы были «звездными», и ее всегда приглашали на собеседования, а вот там все неизбежно начинало идти вкривь и вкось.
– Скажите, почему вы хотите работать именно в нашей компании? – спрашивал ее кадровик, широко улыбаясь.
– Чтобы зарабатывать деньги, – честно отвечала Элла.
Это обычно вызывало смех, но потом следовали другие, более коварные вопросы.
– У вас есть какие-то увлечения, кроме программирования? – как-то раз спросила Эллу женщина средних лет на собеседовании в высокотехнологичном стартапе.
– Кроме программирования?
– Да, – улыбнулась дама. – Нам нужны всесторонне развитые сотрудники, с разнообразными интересами.
У Эллы взмокли ладони. Все отрепетированные ответы касались программирования. О каких таких увлечениях говорит эта женщина? Боб строго-настрого запретил Элле даже заикаться о сексе. Тогда что же остается?
– Мне нравится… кофейный торт, – ответила она наконец.
Женщина уставилась на нее как на умалишенную и переспросила:
– Кофейный торт?
– Могу еще подстрелить оленя с трехсот метров, – выпалила Элла и по перекошенному от ужаса лицу кадровички сразу поняла, что смолола чепуху, но некая «жажда смерти» будто толкнула под локоть, чтобы добавить: – И рыбу умею разделывать!
– Весьма любопытно… Что ж, благодарю вас, мисс Прэгер. Дверь вон там.
Трудоустройство в «Байоджен» год назад было настоящим чудом. Элла не сомневалась: место там получила лишь потому, что Гэри Ларсон положил на нее глаз. Но теперь работу она потеряла, и отчасти из-за дурацких головных болей, которые никак не стихали и наверняка станут досаждать на другой работе, если удастся ее найти.
«Отбрось негатив, – твердила она себе. – Здоровый человек превращает лимоны в лимонад».
На этот раз у нее все получится. Она последует совету Боба и разделит проблему на составные части. Шаг первый: раскованность на собеседованиях.
Поднявшись, она вытянулась в струнку перед зеркалом. Многие говорили ей, что наряду с жестами и визуальным контактом очень важны интонации.
– Рада познакомиться! – улыбнулась Элла своему отражению, протянув правую руку. – Элла Прэгер.
Гм… Нет. Слишком напористо.
– Здравствуйте. Меня зовут Элла…
На сей раз ее улыбка напоминала маску мертвеца.
– Спасибо, что приняли меня, – сказала она зеркалу, чуть опустив челюсть и откинув назад волосы, как ей показалось, в легкой и непринужденной манере. – Рада познакомиться. Элла.
– Взаимно, Элла.
Она резко обернулась и завизжала. У нее за спиной, небрежно облокотившись о дверной косяк, словно имел на это полное право, с улыбкой чеширского кота на лице стоял мужчина, которого она видела на похоронах бабушки.
Глава 4
– Вон отсюда!
Схватив щетку для волос с туалетного столика, где все содержалось в идеальном порядке, Элла запустила ею симпатичному визитеру в голову. Он был еще привлекательнее, чем когда она видела его на ранчо, но теперь не тот момент, чтобы на это отвлекаться. Бросок оказался точным и быстрым, как удар молнии, и щетка угодила ему прямо в висок.
– Зачем вы так? – в гневе прохрипел мужчина.
– Вы вломились ко мне в квартиру! – отрезала Элла, потянувшись за массивным флаконом с парфюмом.
– Не надо! – воскликнул мужчина, прикрывая голову руками. – Я к вам не вламывался. Дверь была открыта.
Элла прищурилась.
– Я всегда запираю за собой дверь.
– В этот раз не заперли, – пожал плечами незваный гость.
– Кто вы такой? – сжимая в руке флакон, спросила Элла.
– Это неважно.
Прежняя уверенность в себе потихоньку возвращалась к нему, хоть он и потирал набухавшую на голове шишку размером с орех.
– Для меня важно. Что вы здесь делаете? И зачем явились на похороны?
– Поставьте флакон на место, и я вам отвечу.
Мужчина улыбнулся, и Элла впервые позволила себе хорошенько разглядеть его лицо. Ничего, симпатичный: подбородок волевой, хотя, возможно, слишком массивный, придававший ему грубоватый и суровый вид, так не вязавшийся с изящными манерами и явно дизайнерской одеждой. Его карие глаза окружали довольно глубокие морщины, а значит, он старше, чем показалось Элле на ранчо: навскидку лет сорок, – но в хорошей для своего возраста форме и без малейшего намека на седину в густых темных волосах. Сегодня на нем был костюм и рубашка с золотыми запонками: они сверкнули, когда он вскинул руки, защищаясь от метких ударов Эллы.
