Страница 2 из 2
И все же Илэйв был тверд в намерении отстаивать доброе имя обители Клюни.
– Там недавно умер один брат, который писал и поучал о подобных вещах, другие братья перед ним благоговели, как перед святым. Он не считал грехом прибегать к суждениям разума, и настоятель Клюни был того же мнения. Когда этот брат заболел, он перевел его в другой монастырь ради поправки здоровья. Мне довелось слышать, как этот брат уже почти в последние дни своей жизни читал и толковал Евангелие от Иоанна. Я слушал и дивился. Это было незадолго до его смерти.
– Какая самонадеянность! Пытаться при ложном свете человеческого разума рассмотреть великие тайны! – с кислой миной процедил Герберт. – Священные истины до́лжно принимать без рассуждений, простому человеку не подобает над ними умствовать. Как звали того брата?
– Пьер Абеляр, родом из Бретони. Он умер в апреле, а мы отправились в Компостелу в мае.
С именем Пьера Абеляра у Илэйва были связаны только светлые впечатления от его проповеди, которые до сих пор не изгладились. Иное дело Герберт.
Каноник вздрогнул и выпрямился, будто вырос на полголовы, – так иногда свеча неожиданно выбрасывает пламя.
– Да знаешь ли ты, глупая легковерная душа, что Пьера Абеляра дважды осуждали как еретика?! Много лет назад его писания о Святой Троице были сожжены, а сам автор посажен в тюрьму. А три года назад Сансский собор снова обвинил Абеляра в ереси и приговорил его труды к сожжению, а самого сочинителя – к пожизненному заключению.
Однако аббат Радульфус, как оказалось, знал об этом деле куда лучше каноника Герберта, хоть и вел себя менее шумно.
– Обвинение это вскоре было снято, – сухо заметил Радульфус. – И автору, по просьбе аббата, дозволили уехать в Клюни.
Герберт проявил неосторожность, и ответ его был скоропалителен:
– На мой взгляд, Абеляр не заслужил помилования. Не следовало отменять приговор.
– Приговор был отменен Святейшим Папой, – мягко напомнил аббат, – который не может заблуждаться.
Вряд ли Радульфус намеревался уязвить Герберта, однако сказано сие было не без ехидцы.
– То же можно сказать и о приговоре, – еще более опрометчиво заявил Герберт. – Его Святейшеству представили неверные сведения, и потому он отменил приговор. Он вынес это непогрешимое суждение на основании сведений, ему данных.
Илэйв сверкнул глазами и проговорил будто про себя, но так, чтобы все услышали:
– По определению, что та же самая вещь не может быть своей противоположностью, мы заключаем: одно из суждений ошибочно. Но ошибочным может оказаться как первое, так и второе суждение.
«И кто бы посмел сказать, – с удовлетворением заметил Кадфаэль, – что этому юноше не понятны философские доводы! Паренек не упустил ни единого слова из бесед, которые ему довелось слышать на пути в Иерусалим! И знает он гораздо больше, чем заявляет. Хоть на миг, но парень заставил Герберта покраснеть и умолкнуть».
Но этого мгновения оказалось достаточно для аббата. Разговор принимал опасный оборот, и Радульфус решительно пресек его:
– Его Святейшество Папа наделен огромной властью. Его непогрешимая воля может равно и осудить, и даровать прощение. Я тут не вижу никаких противоречий. Каких бы взглядов ни придерживался Уильям Литвуд семь лет назад, умер он паломником, в состоянии благодати, исповедавшись и получив отпущение грехов. Я не вижу препятствий для похорон Уильяма Литвуда в стенах монастыря. Его желание покоиться на монастырском кладбище будет удовлетворено.
Направляясь после обеда к своим травяным грядкам, Кадфаэль встретил во дворе Илэйва. Юноша как раз спускался по ступенькам странноприимного дома, сияя, будто только что отполированный и наточенный, предназначенный для тонкой работы инструмент. Илэйв был все еще возбужден и готов к отпору: уж слишком много препятствий пришлось ему преодолеть, доставляя гроб с телом хозяина к желанному месту упокоения. Лицо Илэйва еще сохраняло выражение непримиримости, и прямой острый нос, казалось, был нацелен на невидимого врага.
– Ты того и гляди укусишь! – улыбнулся Кадфаэль, подходя поближе к юноше.
Илэйв растерянно взглянул на него, не зная, как отвечать: от самого безобидного человека порой можно ожидать неприятностей. Наконец юноша улыбнулся, и напряжение почти исчезло с его лица.
– Только не тебя, брат! Да, пришлось показать клыки, но ведь меня к этому принудили.
– Аббат наш стоит за тебя горой, и твоя просьба удовлетворена. Но уж ты старайся помалкивать, пока тот чужак не уедет. Молчание – лучший способ избегнуть опрометчивых слов. А еще лучше соглашаться со всем, что бы ни изрекли прелаты. Но это, похоже, не для тебя.
– Я словно бы пробираюсь по лесу, где за каждым кустом – вражеский лучник, – признался Илэйв. И добавил доверительно: – Ты рассуждаешь не как обыкновенный монах.
– Обыкновенных монахов ты здесь и не найдешь. Я вот что еще скажу тебе: слушая пространные рассуждения богословов, я думаю о том, что Бог говорит с нами на всех языках и любое слово, обращенное к Нему или сказанное о Нем, не нуждается в толковании. И если слово это идет от сердца, не надо никаких оправданий. Как твоя рука? Нет воспаления?
Илэйв переложил шкатулку в другую руку и показал заживающий рубец на ладони, еще слегка припухший и розовый вокруг белых шрамиков.
– Пойдем ко мне в сарайчик, если ты не слишком спешишь, – предложил Кадфаэль. – И я опять сделаю перевязку. После этого считай, что ты здоров. – Кадфаэль взглянул на шкатулку, которую юноша держал под мышкой. – У тебя дела в городе? Не к родственникам ли Уильяма ты собрался идти?
– Да, надо сообщить им о назначенных на завтра похоронах, – сказал Илэйв. – Родные обязательно придут. Они очень дружные люди, меж ними никогда не было раздоров. Супруга Жерара, его племянника, обихаживает всю семью. Я должен пойти и уведомить их обо всем. Но спешить некуда: уж если я пойду, то пробуду там до вечера.
Дружески беседуя, Илэйв и Кадфаэль прошли через двор, миновали обнесенный густой изгородью сад с цветущими розами. Вскоре они достигли огорода, где запах нагретых солнцем трав окружил их благоухающим облаком. Они шагали по дорожке из гравия меж гряд, от которых волной поднимались сладостные ароматы.
– Стыдно сидеть в четырех стенах, когда такая дивная погода! – объявил Кадфаэль. – Побудь здесь, на солнышке, а я сейчас вынесу настой.
Илэйв охотно сел на скамью под северной стеной, подняв лицо к солнцу и поставив рядом с собой шкатулку. Кадфаэль с любопытством взглянул на нее, но ничего не сказал, он вынес лекарство и обработал рану.
– Рубец почти зажил, скоро ты о нем совсем позабудешь. У молодых раны быстро затягиваются. Путешествуя, ты подвергался куда бо́льшим опасностям, чем у нас, в Шрусбери.
Кадфаэль закупорил склянку и сел рядом с гостем.
– Они, наверное, еще и не знают, что их дядюшка умер.
– Нет, пока не знают. Вчера у меня было много хлопот с телом хозяина, а утром вышла задержка из-за споров на капитуле. А ты знаешь его племянников? Жерар разводит овец и торгует шерстью. Местным крестьянам он помогает сбыть шерсть, скупая ее по выгодной для них цене. Джеван еще при Уильяме занимался изготовлением пергамента. Но с тех пор прошло столько лет! Все могло перемениться.
– Наверняка я знаю лишь одно: все они живы, – отозвался Кадфаэль. – Мы редко видим их здесь, в аббатстве. Разве что по праздникам, потому что в городе у них есть своя церковь – церковь Святого Алкмунда. – Кадфаэль взглянул на шкатулку, лежащую меж ними на скамейке. – Это от Уильяма? Можно взглянуть? Признаться, от нее трудно глаза отвести. Какая дивная резьба! Наверное, старинная работа.
Илэйв взглянул на шкатулку оценивающе – и в то же самое время равнодушно: ему всего лишь было поручено передать ее, и следовало поскорей исполнить это поручение. Илэйв дал шкатулку в руки Кадфаэлю, чтобы тот получше ее рассмотрел.
– Это приданое для одной девушки. Когда Уильям так разболелся, что уже не мог идти, он вспомнил о своей приемной дочери. Ведь она жила у них в доме с первых своих дней. Уильям вручил мне шкатулку, чтобы я передал ее Жерару. Девушке на выданье неплохо иметь приданое.
– Я помню ее девчушкой, – вскользь заметил Кадфаэль, восхищенно поворачивая в руках шкатулку.
При взгляде на эту вещь в душе любого проснулся бы художник. Она была сделана из темной древесины, добытой, как казалось Кадфаэлю, на Востоке, около фута в длину, восьми дюймов в ширину и четырех дюймов в высоту. Крышка с маленьким позолоченным замочком была плотно пригнана. Низ и боковые стороны были гладкие, отполированные до блеска, почти черные, сверху по краю шла резьба – переплетенные виноградные лозы, обильно покрытые листвой и гроздьями. Узор этот обрамлял ромбовидную пластину из слоновой кости, на которой был вырезан увенчанный нимбом лик, округлый, с огромными византийскими глазами. Шкатулка была настолько древней, что острые грани ее сгладились от прикосновений множества рук, хотя позолота на краях резьбы все еще не стерлась.
– Изысканная работа! – почтительно отозвался Кадфаэль. Он взвесил шкатулку на руке: она казалась цельным куском дерева. – Тебя никогда не занимало, что там внутри?
Юноша, с удивлением взглянув на Кадфаэля, пожал плечами.
– Шкатулка постоянно находилась в узле с вещами, мне попросту было не до нее. Я достал ее только полчаса назад. Я не знаю, что там внутри. Наверное, деньги, скопленные Уильямом для девушки. Я собираюсь в город, чтобы отдать шкатулку Жерару, как мне и было велено. Это ведь не моя вещь, у нее теперь есть хозяйка – приемная дочь Уильяма.
– Где же он раздобыл такую вещицу?
– Купил у бедного дьякона на базаре в Триполи, прежде чем сесть на корабль, плывущий к острову Кипр и в Фессалоники. В то время многие христиане бежали из Эдессы, покидали монастыри под натиском головорезов-мамлюков, нахлынувших из Мосула. Ради куска хлеба ввергнутые в нищету беженцы продавали все, что успели захватить с собой. Уильям, заключавший хитроумные сделки, по-божески рассчитывался с этими беднягами. Беженцы рассказывали, что жизнь в покинутых ими землях стала трудной и опасной. До Святой земли мы добирались сушей, не торопясь: Уильяму хотелось увидеть как можно больше святынь в Константинополе. Но, возвращаясь домой, решили хотя бы часть пути проплыть морем. Множество греческих и итальянских кораблей ходили в Фессалоники, а иные даже в Бари и Венецию.
– И я знавал те моря, – признался Кадфаэль, с удовольствием озирая внутренним взглядом прожитые годы. – А как вы там устраивались на ночлег?
– Порой собиралась целая компания паломников, но в основном мы путешествовали вдвоем. Клюнийское аббатство содержит странноприимные дома по всей Франции и Италии, даже близ Константинополя имеется пристанище для пилигримов. А в Святой земле рыцари ордена Святого Иоанна с охотой предоставляют кров. Да, это было замечательно! – с благоговейным восхищением в голосе продолжал Илэйв. – Путешествуя, живешь одним днем: о будущем не задумываешься, на прошедшее не оглядываешься, только сейчас можно оценить путешествие в целом. Да, это было великолепно!
– Но ведь были не одни только радости, – заметил Кадфаэль. – Да и нельзя требовать, чтобы все было прекрасно. Вспомни дождь и холод, черствый хлеб, ночлег под открытым небом, нападения разбойников… Неужто вам удалось избегнуть всех этих трудностей? Вспомни болезнь Уильяма, утомление, каменистые дороги… Любому путешественнику приходится хлебнуть горя.
– Да, трудностей хватало, – согласился Илэйв, – и все же я считаю: путешествие наше было великолепно!
– Ладно, так тому и быть, – вздохнул Кадфаэль. – Я, парень, с удовольствием посижу с тобой и побеседую о каждом ярде пройденного пути, однако навести сперва господина Жерара. А что ты собираешься делать дальше? Наверное, вернешься к прежним хозяевам?
– Нет, об этом и речи быть не может! Ведь я работал у Уильяма. Сейчас у них есть свой писец, и я не собираюсь его подсиживать. А двое им ни к чему. Но мне хочется заниматься чем-нибудь иным. Надо подумать, осмотреться. Путешествуя, я многому научился, и хотелось бы использовать эти знания.
Юноша поднялся со скамьи и зажал шкатулку под мышкой.
– Я забыл, – Кадфаэль задумчиво поглядел на Илэйва, – откуда они взяли девочку? Собственных детей ни у Уильяма, ни у Жерара не было, а Джеван холост. Они, наверное, взяли сиротку?
– Да, именно так. У них была служанка, совершенная простушка, вот она и сошлась с мелочным торговцем, а через год родила от него дочь. Уильям поселил их обеих у себя в доме, и Маргарет заботилась о малышке, как о родной. Вскоре служанка умерла, и девочку удочерили. Какая она была хорошенькая! И такая умница, совсем не то что мать. Уильям назвал ее Фортунатой: девочка явилась в мир, не имея ничего, даже отца, объяснял Уильям, а обрела дом и родных, и удача будет сопутствовать ей всю жизнь. Когда мы отправились в путь, девочке было около двенадцати, – уточнил Илэйв. – Как и все подростки, она выглядела худой и неуклюжей. Губастая, угловатая девчонка… Такой она и осталась. Недаром говорят, что из самых хорошеньких щенков вырастают уродливые собаки. Некрасивой девушке не помешает приличное приданое.
Илэйв потянулся, покрепче сжал шкатулку, дружеским кивком простился с Кадфаэлем и зашагал по тропе, желая поскорее разделаться с последним поручением. Его подстегивало также смутное любопытство и волнение: ведь многое, наверное, изменилось с тех пор, как он покинул дом! Что некогда было близким, стало чужим, вернуться в прошлое не так-то просто. Кадфаэль дружелюбно, но не без легкой зависти проследил, как юноша скрылся за углом.
Дом Жерара Литвуда, как и большинство купеческих домов в Шрусбери, был выстроен в форме буквы L, короткое основание выходило прямо на улицу и было прорезано аркой, которая вела во внутренний дворик и сад. Основание L имело всего один этаж, там находилась лавка Джевана, младшего брата. В лавке продавали пергамент и хранили выделанные шкуры, из которых его нарезали. Длинная сторона L, уходившая в глубь двора, была поставлена к улице торцом, на котором красовался островерхий фронтон. Эта часть дома состояла из подвала со сводами и верхнего жилого этажа с высокой крышей, под которой располагались запасные спальни. Постройка в целом не была обширной: в городе, обведенном петлей реки, земля ценилась очень дорого. За рекой, в Форгейте и Франквилле, земли было достаточно, но в пределах городских стен старались использовать каждый дюйм.
Илэйв медлил, не решаясь войти в дом: юноше хотелось разобраться в обуревавших его чувствах. На душе у него потеплело при мысли о том, что наконец он вернулся домой, но узнают ли его, когда он войдет и назовет себя? Дом, который он считал родным и под крышей которого провел много лет, казался ему теперь до странности крохотным. Посреди внушительных базилик Константинополя и необозримых пустынных просторов человек привыкает к размаху.
Медленно вошел Илэйв через узкую арку во внутренний двор. По правую руку находились конюшня, коровник, сарай и приземистый курятник – все точь-в-точь как много лет назад. Входная дверь, как это всегда делалось в жаркие летние дни, была распахнута. Из сада вышла женщина и направилась к дому с корзиной чистого, свежего белья, которое она только что сняла с изгороди. Заметив незнакомца, хозяйка заторопилась к нему навстречу.
– Добрый день, сэр! Если вы хотите видеть мужа…
Вдруг она застыла, изумленная, не решаясь поверить собственным глазам. Нельзя сказать, чтобы Илэйв изменился за годы странствий до неузнаваемости, но теперь он выглядел зрелым мужчиной. Маргарет никак не ожидала увидеть его, потому что, ступив на английский берег, юноша не успел послать ей ни единой весточки.
– Госпожа Маргарет, вы меня помните? – спросил Илэйв.
Услышав его голос, Маргарет узнала юношу окончательно. Она вспыхнула от радости.
– Ах, дорогой мой! Так это ты! А я вдруг растерялась: уж не призрак ли твой я вижу, ведь я думала, что ты все еще странствуешь в дальних краях… А это ты, живой и невредимый, вернулся из путешествия! Как я рада видеть тебя, милый, и Джеван и Жерар тоже будут рады… Кто бы мог подумать, что ты вот так, вдруг, будто из-под земли вырастешь! И как раз накануне праздника святой Уинифред! Пойдем-ка со мной, я положу белье и принесу тебе эля, а ты расскажешь мне, как да что…
Маргарет участливо взяла юношу под руку, провела в дом и усадила на скамью возле окна; она искренне радовалась встрече и потому не заметила напряженного молчания Илэйва.
Супруга Жерара – стройная темноволосая подвижная женщина лет сорока – так и цвела здоровьем. С утра до ночи она хлопотала по дому и слыла рачительной и радушной хозяйкой. Чистота и порядок в доме словно свидетельствовали о жизнерадостной и искренней натуре Маргарет.
– Жерар уехал на стрижку овец, не сегодня-завтра вернется. То-то он удивится, увидев дядюшку Уильяма на прежнем месте за столом! А где сейчас дядюшка Уильям? Идет за тобой следом, или его задержали дела в аббатстве?
Илэйв, тяжко вздохнув, сообщил Маргарет печальную новость:
– Дядюшка Уильям не придет, госпожа.
– Не придет? – Маргарет резко обернулась в дверях кладовой.
– Простите, что я принес дурную весть. Мастер Уильям умер во Франции, когда мы уже собирались плыть домой. Но я привез его на родину, как и обещал. Тело его лежит в аббатстве, и завтра будут похороны. Уильям Литвуд упокоится на монастырском кладбище, рядом с другими благодетелями монастыря.
Маргарет, с кувшином в руках, молча стояла и смотрела на Илэйва.
– Такова была его воля, – пояснил Илэйв. – Дядюшка Уильям завершил все свои начинания и достиг всего, чего желал.
– Не о всяком человеке можно такое сказать, – задумчиво добавила Маргарет. – Что ж, дядюшки Уильяма больше нет. «Дела в аббатстве» – кажется, я так сказала. Я почти угадала… И ты сам, один, вез тело из Франции! Жерар в отъезде, и одному Богу ведомо, когда он вернется. Наверняка он огорчится, узнав, что не успел отдать последний долг хорошему человеку и доброму родственнику. – Маргарет, стряхнув с себя оцепенение, вновь стала деловитой. – Не кори себя: ты ни в чем не виноват. Ты сделал большое дело, странствия твои закончены, и можно отдохнуть.
Маргарет налила юноше эля и присела рядом, спокойно прикидывая, что предстоит сделать. Эта умная женщина способна была позаботиться обо всем необходимом даже в отсутствие мужа.
– Дядюшке Уильяму было около восьмидесяти, – произнесла Маргарет. – Жизнь он прожил честную, был добрым родственником и хорошим соседом, умер в паломничестве, о котором мечтал, с тех пор как проповедник из Святой Осит посоветовал ему отправиться в Святую землю… Но что же я это тут сижу да прохлаждаюсь? Время не ждет. Жаль, аббат не успел известить нас, что вы вернулись.
– Аббат узнал о нашем возвращении только сегодня утром, на заседании капитула. Старого аббата уже нет, а новый поставлен всего четыре года назад. Но, к счастью, все уладилось.
– Да, конечно, в монастыре сделают все необходимое. Но надо позаботиться о том, чтобы и здесь все было в порядке, предупредить о похоронах соседей… Ты, надеюсь, придешь после похорон помянуть Уильяма? Конан дома, я пошлю его поискать Жерара по деревням. Точно неизвестно, где он, но вдруг Конан да отыщет! Мужу надо объехать шесть стад. Посиди тут – я приведу из лавки Джевана, и Олдвин пусть оторвется от своих книг. Ты расскажешь нам о старике. Фортуната пошла за покупками, но скоро вернется.
Маргарет ушла, а Илэйв остался сидеть в тишине. Он так еще и не упомянул о шкатулке. Вскоре Маргарет вернулась, ведя с собой Джевана, Олдвина и пастуха Конана, которого Илэйв запомнил еще двадцатилетним юношей – худеньким и хрупким на вид. За протекшие годы он пополнел, раздался в плечах и выглядел здоровяком, с румянцем во всю щеку. Олдвин поступил в услужение к Жерару незадолго до того, как Уильям взял Илэйва с собой в паломничество. Тогда Олдвину было за сорок, грамотой он не слишком владел, но от природы был наделен способностью к счету. Сейчас, в свои пятьдесят, Олдвин внешне почти не изменился, только волосы поседели да поредели на макушке. Бедняге приходилось усердно трудиться, чтобы справиться с обязанностями, длинное лицо его казалось усталым и озабоченным.
Илэйв рано научился читать, а учил его священник, со всем усердием стараясь развить таланты своего маленького прихожанина. Тогда, работая на пару с Олдвином, Илэйв без стеснения наслаждался своим превосходством. Юноша вспомнил, как обучал старшего писца грамоте и счету, не оттого, что искренне желал помочь ему, а желая поразить всех своими знаниями. Сейчас Илэйв стал старше и умней и понял, как велик мир и как ничтожен он сам. Он даже порадовался тому, что у Олдвина хорошее место, надежная крыша над головой и никто с ним не соперничает.
Джеван Литвуд был на семь лет моложе Жерара, значит, ему было чуть больше сорока; высокий, худощавый, Джеван имел прямую осанку и гладко выбритое лицо человека большой учености. В детстве он не получил должного образования, но рано занялся изготовлением пергамента, познакомился с грамотными людьми, покупавшими у него товар, – монахами, писцами, – порой к нему обращались и землевладельцы средней руки. Смышленый Джеван учился у них, жадно впитывая знания, побуждая своих знакомых вновь и вновь беседовать с ним. Так постепенно он сделался грамотеем, он – единственный из всех домочадцев – умел читать по-латыни и по-английски. Для продавца пергамента, безусловно, полезно понимать ценность своего труда, его значимость для просвещения.
Домочадцы по-родственному собрались за столом, чтобы оказать радушный прием Илэйву и узнать новости. Смерть Уильяма – старого, обремененного летами и покинувшего сей свет в состоянии благодати, чтобы найти последний приют на монастырском кладбище, – была не роковой развязкой, но венцом достойно прожитой жизни. Утрата эта воспринималась тем более легко, что родственники успели отвыкнуть от старика за годы разлуки; прореха, образовавшаяся после его ухода семь лет назад, давно затянулась. Илэйв рассказал о том, как они с хозяином возвращались на родину и как Уильям ослаб, а потом стал болеть и наконец умер. Юноша поведал, как за больным ухаживали в монастырях и какова была его смерть – на чистой постели, после исповеди и отпущения грехов. Это случилось в Валони, неподалеку от порта, из которого им предстояло отплыть домой.
– Итак, похороны завтра, – уточнил Джеван. – А в котором часу?
– В десять, после мессы. Сам аббат будет служить. Ох, и пришлось же ему поспорить с каноником из Кентербери! При чужаке был епископский дьякон, – пояснил Илэйв, – и он сболтнул по неосторожности о каких-то давних делах с заезжим проповедником. Герберт, будто клещами, вытащил из дьякона слово за словом и хотел было заклеймить Уильяма как еретика и не допустить похорон на монастырском кладбище, но аббат настоял на своем. Даже и меня, – разгорячившись, вспомнил Илэйв, – чуть было не записали в еретики, когда я осмелился спорить. Каноник этот не выносит, когда ему противоречат. С аббатом приезжий не будет ссориться, но меня он невзлюбил. Придется мне быть тише воды и ниже травы.
– Ты сделал правильно, – тепло сказала Маргарет, – вступился за своего хозяина. Надеюсь, это не будет иметь последствий.
– Нет, теперь все волнения позади. Вы завтра придете к мессе?
– Да, мы все придем, – ответил Джеван. – Жерар тоже придет, если мы сумеем его разыскать. Сейчас он где-то на западных окраинах графства. Жерар собирался вернуться к празднику святой Уинифред, но со стадами нехитро и задержаться.
Шкатулка по-прежнему оставалась на лавке под окном. Илэйв поднялся и перенес шкатулку на стол. Все взоры с любопытством устремились на нее.
– Мне велено передать это господину Жерару. Шкатулка предназначена для Фортунаты, мастер Уильям желал, чтобы она хранилась у хозяина дома до замужества девушки. Это ее приданое.
Джеван подошел и, зачарованный красотой резьбы, взял шкатулку в руки.
– Редкая работа. Он купил ее за морем? – Джеван прикинул вес шкатулки. – Настоящее сокровище. Что внутри?
– Не знаю. Господин Уильям вручил мне ее перед смертью и растолковал, что с ней делать, а я не задавал лишних вопросов – и без того было много забот.
– Ты добросовестно выполнил поручение, и мы приносим тебе свою благодарность. Уильям, наш родственник, был человеком достойным, и я рада, что он обрел в тебе опору, странствуя вдали от дома.
Маргарет взяла шкатулку и провела пальцем по золоченому краю резьбы, затаив дыхание от восхищения.
– Коли это велено передать Жерару, дождемся его возвращения. Он глава семьи.
– Ключик – и тот произведение искусства, – заметил Джеван. – Как говорил дядюшка Уильям, Фортунате подходит ее имя. Счастливица! Ходит по городским лавкам и не думает, какое богатство ей привалило!
Маргарет открыла стоящий в углу комнаты узкий шкаф и положила шкатулку вместе с ключиком на верхнюю полку.
– Пусть она остается там, покуда муж не вернется домой. Жерар будет хранить шкатулку, пока нашей девчушке не взбредет в голову выйти замуж. Может быть, она уже приглядела какого-нибудь паренька…
Пока Маргарет не закрыла дверцы шкафа, домочадцы все смотрели на шкатулку.
– Многие теперь, прослышав о приданом, захотят жениться на Фортунате, – с кислым видом изрек Олдвин. – Ей понадобится ваш совет, госпожа.
Конан ничего не сказал. По характеру он был молчун. Он все глядел на шкатулку, пока Маргарет не убрала ее в шкаф, и, едва Илэйв встал, Конан поднялся вместе с ним.
– Возьму пони и поеду искать хозяина. Найду или нет, к вечеру вернусь.
Илэйв собрался было уже выйти из залы, так как все отправились по своим делам, но Маргарет потянула юношу за рукав, желая переговорить с ним с глазу на глаз.
– Я знаю, ты не поймешь меня неправильно, – произнесла она доверительно. – С другим бы я говорить не стала, Илэйв. Ты всегда хорошо управлялся с расчетными книгами и отличался трудолюбием. Сказать правду, Олдвину до тебя далеко, хотя он и старается изо всех сил и выполняет все, что от него требуется. Но Олдвин стареет, у него нет ни дома, ни родни. Куда он пойдет, если мы уволим его? А ты молод, и теперь, когда ты повидал свет, многие торговцы охотно тебя наймут. Уверена, ты не сочтешь за обиду…
Илэйв, который сразу понял, к чему клонит Маргарет, торопливо перебил ее:
– Нет-нет, что вы! Я вовсе не рассчитывал занять свое прежнее место. У меня нет намерений вытеснять Олдвина. Я рад, что ему обеспечена спокойная старость. А обо мне не думайте, вот отдохну, осмотрюсь – и найду себе место. Как вы могли предположить, что я обижусь?.. В этом доме я не видел ничего, кроме добра, а добро я помню. Я искренне желаю, чтобы Олдвин продолжал работать у вас.
– Узнаю прежнего Илэйва! – горячо воскликнула Маргарет. Видно было, что от сердца у нее отлегло. – Я знала, что ты меня поймешь. А ты можешь со временем найти работу у какого-нибудь купца из тех, кто владеет торговыми кораблями, это тебе подойдет, ведь ты побывал в разных странах и многое повидал. Но как насчет завтрашнего дня? Ты придешь отужинать с нами после похорон?
Илэйв с готовностью согласился, радуясь, что его по-прежнему считают членом семьи. Сказать откровенно, он почувствовал бы себя в путах, если бы ему пришлось вернуться к прежнему: к оплате счетов и подсчитыванию выручки от продажи шерсти, к выгадыванию и экономии по мелочам и прочим скучным каждодневным хлопотам, связанным с ведением надежного, но скромного дела. Однако Илэйв пока еще не решил, чего бы ему хотелось, и потому не торопился предлагать свои услуги новому хозяину.
Выйдя во двор вместе с Конаном, который направлялся в конюшню, Илэйв отступил на шаг, чтобы пропустить пастуха вперед. В это время в арку вошла юная девушка с корзиной. Невысокая, но ладно скроенная, стремительной и пружинистой, как у длинноногого жеребенка, походкой она пересекла двор. Свободное серое платье ее развевалось, подчеркивая изящество фигуры, небольшая голова, красиво посаженная на точеной шее, была увенчана темной, с каштановым отливом косой. На полпути девушка остановилась и взглянула с изумлением на Илэйва, а затем звонко расхохоталась.
– Ты! – тихо воскликнула она, и в голосе ее прозвучала радость. – Это не сон?
Илэйв и Конан также остановились. Илэйв, будто остолоп, смотрел на незнакомую девушку, не понимая, откуда она его знает. Конан хранил молчание, но в его прищуренных глазах читалось напряженное внимание.
– Ты меня не узнал? – Голос девушки звучал звонко, будто колокольчик.
«Что за дурак!» – подумал о себе Илэйв. Кем же еще, как не Фортунатой, могла быть эта простоволосая девица, вернувшаяся из города с покупками?! И однако он не узнал ее.
Некогда узкое, с острым подбородком личико округлилось в плавный овал, будто вырезанный из слоновой кости; прежде редкие, крупные зубы белели теперь ровными рядами меж темно-розовых губ, улыбавшихся над его рассеянностью и смущением. Угловатые, костлявые в детстве плечи обрисовывались плавными, покатыми линиями. Тонкие «мышиные» косички превратились в длинную толстую косу, которая короной была обвита вокруг головы, а зеленовато-карие глаза, любопытный взгляд которых некогда так раздражал Илэйва, ныне искрились радостью, и от них трудно было оторваться.
– Я узнал тебя, – пробормотал юноша. – Но ты так изменилась!
– А ты совсем не изменился, – сказала девушка. – Только загорел, и волосы на солнце выгорели. Я узнала бы тебя сразу, где бы ни встретила! Но как же так? Ты возникаешь вдруг, ни единым словом не предупредив, и они тебя отпускают, не дождавшись меня!
– Завтра я приду опять, – пообещал Илэйв, не решаясь сообщить ей дурную весть прямо здесь, во дворе, при Конане, который продолжал стоять, с пристальным вниманием наблюдая за их встречей. – Госпожа Маргарет все тебе расскажет. Мне было поручено…
– Если бы ты знал, – перебила его Фортуната, – как часто и подолгу мы беседовали о вас, гадая, благополучно ли протекает ваше путешествие… Не так уж часто близкие отправляются в дальний путь!
Навряд ли Илэйв за все время путешествия хоть раз вспомнил о тех, кто оставался на родине. Из всей семьи он наиболее любил и почитал Уильяма, с ним он отправился в путь не колеблясь. Странствуя, он не думал о домочадцах, чья жизнь продолжала течь в прежнем русле, и уж менее всего – о длинноногой двенадцатилетней девчонке, веснушчатой и докучливой.
– Я не заслужил твоего внимания, – со стыдом признал Илэйв.
– При чем тут заслуги? – возразила Фортуната. – И ты уже собираешься уходить? Нет, так не годится! Пойдем со мной в дом, хоть час посидишь. Почему я должна ждать до завтра, чтобы снова тебя увидеть?
Девушка взяла его за руку и повела к порогу. Илэйв был уверен, что за ее приглашением кроется не более чем дружелюбие, ведь девушка помнила его с самого детства. Наверное, она беспокоится о нем не более, чем о любом другом добром знакомом. И все же он пошел за ней, как послушное дитя, безмолвный и зачарованный. И он без возражений последовал бы за ней, куда бы она его ни повела. Вот сейчас он расскажет невеселые новости, думал Илэйв, и уйдет: навряд ли они станут друг для друга кем-то иным, нежели просто знакомыми. И однако он опять переступил порог зала, и оба окунулись в прохладный сумрак.
Конан, проводив их долгим взглядом, направился к конюшне. Брови пастуха были сведены в усердном размышлении.
Конан вернулся домой к ночи, Жерара он так и не нашел.
– В Фортоне мне сказали, что хозяин с утра отправился в Нессе, желая добраться туда до темноты. Я подумал, что лучше мне вернуться. Завтра хозяин навряд ли приедет, и на похороны он все равно опоздает, ведь ему ничего не известно.
– Жерар будет сожалеть, что не успел проститься со стариком, – покачав головой, сказала Маргарет. – Но ничего не поделаешь. Придется нам самим обо всем позаботиться. Может, и к лучшему, что мы его не нашли. Жаль терять два дня, когда стрижка овец еще не закончена.
– Дядюшку Уильяма все равно не воскресить, – невозмутимо согласился Джеван. – А Жерару не стоит отрываться от дел: вдруг какой-нибудь перекупщик опередит его? Не расстраивайся, на похоронах будет немало родни. Ложись-ка спать, Мэг, завтра с утра надо позаботиться об угощении.
– Ты прав, – со вздохом согласилась Маргарет и оперлась ладонями о стол, собираясь подняться. – Не огорчайся, Конан, ты сделал все, что мог. Отведи пони в стойло и ступай ужинать: в кухне для тебя оставлено мясо, хлеб и эль. Доброй ночи всем!.. Джеван, ты бы взял лампу и проверил, заперты ли двери.
– Обязательно! Разве я когда-то об этом забывал? Доброй ночи, Мэг!
Хозяйская спальня находилась в нижнем этаже. У Фортунаты была своя комната наверху, отгороженная от общей части чердака, где спали слуги. Джеван спал в тесной комнатенке над аркой, там же он держал самый ценный товар и собственные книги.
Дверь хозяйской спальни затворилась за Маргарет. Конан отправился на кухню, но в дверях оглянулся и спросил:
– Долго ли еще этот парень сидел здесь? Он собирался уже уходить, но вернулась Фортуната и задержала его.
Джеван с некоторым удивлением взглянул на Конана:
– Илэйв остался с нами ужинать. И назавтра он приглашен. А Фортунате он, наверное, приглянулся.
Длинное лицо Джевана всегда хранило строгое, мрачное выражение, но от его живых, сверкающих умом черных глаз ничего не могло укрыться. Сейчас они словно проникали в душу Конана и светились участием.
– Тебе не о чем беспокоиться, – проговорил Джеван. – Илэйв не пастух, он не станет с тобой соперничать. Иди и спокойно ужинай. Если кому-то надо беспокоиться, так это Олдвину.
Конан, который спросил об Илэйве из праздного любопытства, задумался. Джеван невольно натолкнул его на мысль о соперничестве. Пастух вышел на кухню, усердно обдумывая слова хозяина. Олдвин в угрюмом расположении духа ужинал за грубо сколоченным столом, перед писцом стояла наполовину осушенная кружка эля.
– Вот уж не думал, – изрек Конан, опираясь локтями о край стола, – что мы снова увидим этого парня. Сколько опасностей его подстерегало: разбойники на дорогах, морские бури и кораблекрушения… Но он вернулся домой цел и невредим. А вот хозяин его сплоховал!
– Ты нашел Жерара? – спросил Олдвин.
– Нет, он сейчас на западных окраинах графства. Ничего, и без него похоронят. А по мне, – искренне признался Конан, – уж лучше бы мы сейчас этого парня хоронили.
– Скоро он опять уедет, – объявил Олдвин, в душе страстно на это надеясь. – Он повидал свет, многому научился, и здесь у нас ему скучно.
Конан презрительно хохотнул.
– Скучно, говоришь? Так оно и было, пока наш гость не увидел Фортунату. Девушка взяла его за руку, и он послушно пошел с ней в дом. А она… Когда она смотрит на этого парня, других мужчин словно и рядом нет.
Олдвин взглянул на него с недоверием.
– Уж не прочишь ли ты девушку себе в жены? Раньше я ничего такого за тобой не замечал.
– Она всегда мне нравилась. Да, они обращаются с ней как с дочерью, но все же она им не родная кровь, а приемыш. И без приданого нельзя. У Жерара нет наследников, но ведь у Маргарет найдутся племянники. Нравится им девушка или не нравится, мужчина должен все предусмотреть.
– А теперь, получив приданое от старика Уильяма, она стала тебе еще милей, – догадался Олдвин. – И ты желаешь, чтобы соперник убрался подальше. Но он-то привез ей приданое! Знаешь, внутри шкатулки, возможно, нет ничего ценного.
– В такой-то шкатулке!.. Да ты видел, как она изукрашена – вся в завитках и позолоте?
– Шкатулка – она и есть шкатулка. А вот что в ней спрятано?
– В ценную шкатулку не положат какой-нибудь хлам. Что там внутри, мы не знаем. Но мне девушка нравится, и я не вижу ничего зазорного в том, – с горячностью настаивал Конан, – что с приданым она стала для меня еще желанней. А тебя разве не беспокоит, что этот юнец и Фортунату завлечет, и займет прежнее место?
Олдвин, хоть и не знал покоя с тех пор, как появился Илэйв, все же продолжал спорить:
– Не заметно, чтобы хозяева желали его возвращения.
– Зачем же они его так тепло принимают? – настаивал Конан. – И разве не сказал мне только что Джеван, что Илэйв не пастух, и если надо кому-то беспокоиться, так это Олдвину?
Олдвин при этих словах сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Конан, передав ему слова Джевана, подлил масла в огонь. Писец сидел и слушал Конана молча, мучимый подозрениями, губы его кривились в унылой, желчной гримасе.
– Из такого опасного путешествия вернулся живой и невредимый! – продолжал удивляться Конан. – Бог свидетель, я не желаю парню зла, но лучше ему убраться отсюда подальше. Пусть наслаждается всяческими благами за тридевять земель. Но он не дурак, чтобы не понимать своей выгоды. Как избавиться от него, не возьму в толк!
– Пустить гончих по пятам, – зловеще ухмыльнулся Олдвин.
Конан отправился спать, а Олдвин все еще сидел за столом. Поднялся он, когда в доме наступила полная темнота. Джеван, заперев входную дверь, давно ушел к себе в комнату. Олдвин зажег свечу от тлеющего фитиля масляной лампы, чтобы добраться до лестницы, ведущей на чердак.
В зале стояла глубокая тишина, слышно было, как под ночным ветерком тихо поскрипывают ставни. Свеча озаряла просторное помещение. На полпути к лестнице Олдвин остановился и прислушался: все было тихо. Он решительно направился прямо в угол, к стоявшему там шкафу.
Ключ всегда оставался в замочной скважине: все ценное Жерар держал в ящике комода, стоявшего в супружеской спальне. Олдвин осторожно открыл длинную дверцу шкафа, укрепил свечу на уровне груди и дотянулся до верхней полки, куда Маргарет поставила шкатулку.
Сняв шкатулку, он поставил ее рядом со свечой. На миг он помедлил в нерешительности; вдруг ключик громко щелкнет, поворачиваясь в замке, или вовсе не повернется? Олдвин даже себе не мог бы ответить, что возбудило в нем запретное любопытство, и однако ему хотелось бы знать все до мелочей, раз уж обстоятельства складываются против него. Олдвин повернул ключик: поворачивался он беззвучно и плавно, ладно пригнанный к замку. И ключик, и замок – все было под стать шкатулке. Левой рукой Олдвин приоткрыл крышку, а в правую взял свечу и поднял ее повыше.
– Что ты здесь делаешь? – раздался вдруг с лестничной площадки резкий, раздраженный голос Джевана.
Олдвин вздрогнул от испуга, капля горячего воска упала ему на руку. Захлопнув крышку, Олдвин торопливо повернул ключик и тут же поставил шкатулку обратно на верхнюю полку. Джеван спустился вниз на несколько ступеней – черный призрак, растворенный тьмой. Открытая дверца шкафа загораживала от него Олдвина. Писец пошарил рукой по полке и обернулся к хозяину со свечой в руке, в другой он держал перочинный нож, который только что вытащил из-за пояса.
– Вчера я забыл здесь перочинный нож, утром он мне понадобится, чтобы наделать колышков и укрепить ручку бадьи.
Джеван, все еще раздраженный, сошел вниз и, грубо отстранив слугу, захлопнул дверцу шкафа.
– Бери свой нож и отправляйся спать! Что ты тревожишь весь дом в такой поздний час?
Олдвин повиновался с несвойственной для него готовностью. Он был рад, что удалось так ловко выкрутиться. Держа в трясущейся руке огарок свечи, он поднялся по лестнице и, не оглядываясь, ушел к себе на чердак. За спиной он услышал негромкий скрип: это Джеван запер шкаф на ключ.
Докучливое любопытство сошло писцу с рук, однако Олдвин, зная, что подобным поступкам не будут потворствовать, проявлял по отношению к Джевану всяческую предупредительность, пока его странная выходка не позабылась окончательно. Самое досадное было то, что усилия его ничем не увенчались. Он так и не успел разглядеть, что лежало в шкатулке, потому что пришлось сразу же захлопнуть крышку. А снова подвергать себя опасности он не собирался. Тайне шкатулки надлежало оставаться тайной вплоть до возвращения Жерара.
Двадцать первого июня после утренней мессы Уильяма Литвуда похоронили в скромном уголке монастырского кладбища, на восточной стороне, где покоились благотворители аббатства. Мечта паломника сбылась, и он мог почить мирным сном.
Брат Кадфаэль подметил, что меж домочадцами, собравшимися на кладбище, нет былого согласия. Олдвина Кадфаэлю не раз случалось видеть в обители, когда тот приходил с различными поручениями от хозяев. Вид у слуги всегда был недовольный, но сейчас Олдвин выглядел особенно рассеянным и угрюмым. И он, и пастух, держась рядом, заговорщицки перешептывались и, прищурившись, изредка взглядывали на вернувшегося из паломничества пилигрима. Очевидно, эти двое с неудовольствием встретили юношу, несмотря на теплый прием хозяев. Илэйв также был поглощен собственными мыслями и, хотя не забывал следить за церемонией, то и дело посматривал на молодую девушку, скромно стоявшую подле госпожи Маргарет. Фортуната серьезно и сосредоточенно наблюдала за погребением человека, который дал ей кров и имя и даже не поскупился на приданое.
Девушка была весьма миловидна. Возможно, Илэйв уже не считал, что должность писца в доме Литвудов – занятие для него скучное. Худая, костлявая девчонка превратилась в привлекательную молодую особу. Но Фортуната сейчас словно позабыла об Илэйве. Она с напряженным вниманием смотрела, как опускают в могилу ее благодетеля, и не могла думать ни о чем другом.
Прежде чем разойтись, собравшиеся обменялись напоследок учтивыми словами, священнослужители выразили семье надлежащие соболезнования, с благодарностью принятые. На залитом солнцем дворе люди стояли кучками и сдержанно беседовали. Аббат Радульфус и приор Роберт на прощанье засвидетельствовали почтение госпоже Маргарет и Джевану Литвуду. К домочадцам понесшего утрату семейства подошел брат Жером, личный писец приора. Сказав несколько слов утешения приемной дочери Уильяма, он перешел к слугам. Однако их разговор не ограничился простым высказыванием соболезнования: все трое, заговорщицки сблизив головы, перешептывались, вновь с недружелюбием поглядывая на Илэйва.
Юноша проявлял безупречную сдержанность и со времени спора с каноником не позволил себе ни единого вольного слова. Однако для брата Жерома достаточно было и прежней наживки: слабый намек на ересь, привлекший внимание столь выдающегося прелата, заставил брата Жерома принюхиваться наподобие гончей, идущей по следу.
Каноник не снизошел до того, чтобы почтить своим присутствием бренный прах Уильяма, но он мог узнать обо всем от приора Роберта; уж кто-кто, а приор Роберт не упустил бы случая угодить доверенному лицу архиепископа.
Однако сейчас небольшая заминка, которая грозила обернуться крупными неприятностями, была стараниями аббата улажена. Желание Уильяма осуществилось, Илэйв исполнил свой долг – и все потому, что Радульфусу удалось доказать правоту просителя. С окончанием празднества, назначенного на завтра, Герберт продолжит свой путь, и здесь, в Шрусбери, где не привыкли к такой, пусть даже искренней суровости, некому будет с пристрастностью оценивать каждое свободно высказанное слово.
Кадфаэль, понаблюдав, как расходятся все присутствовавшие, с легким сердцем отправился обедать в трапезную, уверенный, что все наконец уладилось.
На поминках Уильяма вдоволь было эля, вина и меда. И, как на всяких поминках, речи поначалу звучали серьезно и торжественно, но постепенно гости пустились в трогательные воспоминания, голоса зазвучали громче, и рассказчики прибегали более к помощи воображения, нежели памяти. Илэйва, которого старые добрые соседи не видали семь лет, пока он странствовал со своим хозяином, щедро угощали элем в обмен на рассказы о путешествии и о чудесах, виденных им, а также о достойной кончине Уильяма.
Юноша, если бы не выпил более обычного, навряд ли бы стал отвечать на скользкие, коварные расспросы. Однако с его честным, открытым нравом, окруженный дружелюбными собеседниками, мог ли он предположить, что необходимо тщательно обдумывать каждый ответ!
Когда почти все уже разошлись и Джеван вышел на улицу поболтать напоследок с задержавшимися гостями, беседа и вовсе приняла опасный оборот. Маргарет и Фортуната были на кухне, собирая остатки пищи и очищая кастрюли и сковородки, а Илэйв оставался в зале за столом вместе с Конаном и Олдвином. Закончив с приборкой на кухне, к ним неслышно вышла Фортуната и села рядом.
О похоронах уже успели поговорить и забыть, речь теперь шла о предстоящем празднестве: завтра исполнялся год, как в аббатство перенесли останки святой. Все надеялись, что наступающий день будет поистине необычным, включая прекрасную погоду. Поговорив об исцелениях и о прочих чудесах, сотворенных святой Уинифред, вновь вспомнили Уильяма. В самом деле, отчего бы еще не помянуть старика, раз уж сегодня его день?
– Брат, который у приора на побегушках, – сказал Олдвин, – седой такой, небольшого роста, говорит, будто нашего старика не хотели хоронить в стенах монастыря. Всплыла какая-то старая история с проповедником, и похорон не хотели допустить.
– Несогласие с Церковью – дело серьезное, – важно кивнув, согласился Конан. – В вопросах веры священники разбираются лучше нас. Слушай да говори «аминь», мой тебе совет. А Уильям беседовал с тобой когда-либо о подобных вещах, Илэйв? Ты странствовал с ним вместе много лет, что тебе известно о его взглядах?
– Он никогда не скрывал своих мыслей, – простодушно сказал Илэйв. – И отстаивал свою точку зрения с полным пониманием дела, даже беседуя со священниками. Но никто не порицал его за то, что он смеет рассуждать о подобных вещах. А иначе зачем человеку дан разум?
– Не до́лжно неученым людям вроде нас, – заявил Олдвин, – рассуждать о том, в чем разбираются только священники. Королю и шерифу дана власть править нами, а священникам – учить нас. А мы должны подчиняться и не вмешиваться. Конан прав: слушай да говори «аминь».
– Как вы можете говорить «аминь», если вас учат, что некрещеные младенцы осуждены на вечные муки? – спокойно возразил Илэйв. – Это как раз одна из тех вещей, что занимали хозяина. Он утверждал, что даже злодей не бросит младенца в огонь, так что же милосердный Господь? Это было бы против Его сути.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
