Ида Мартин
Только не для взрослых
Роман
На этом свете меня огорчает только одно – то, что нужно становиться взрослым.
Антуан де Сент-Экзюпери
* * *
© Ида Мартин, текст, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Глава 1
Тоня
– Если так подумать, что ты теряешь? Тебе восемнадцать. – Облокотившись локтями о столик, Кац подался вперед, отчего создалось ощущение неприятного давления. – Зачем тебе «Место на кладбище»?
На вид ему было лет сорок пять. Небольшие залысины, крупный крючковатый нос и широкая картинная улыбка продавца. Однако надетый поверх темно-зеленой водолазки шерстяной коричневый пиджак выдавал в нем скорее представителя богемы, нежели торгаша.
За огромным панорамным окном кафе стояла промозглая ноябрьская темень, а внутри было тепло и уютно, пахло горячим шоколадом и ванильной сдобой.
Мы с Амелиным сидели рядом, держась за руки под столом.
С момента нашей встречи Кац говорил почти не переставая, как любят делать люди, чувствующие превосходство возраста, и усиленно убеждал Костика отдать картину, которую подарил ему старый, выживший из ума художник Гаврилович.
Дело было еще весной, когда они с Тифоном и Артёмом лежали в больнице. Гаврилович страдал деменцией, и мужики, его соседи по палате, регулярно над ним издевались.
Пожалев деда, парни вступились за него, и мужики отстали. А спустя несколько месяцев внезапно объявился Кац, поверенный Гавриловича, и вручил всем по картине.
Картина Костика была черная и, хотя называлась неуютно: «Место на кладбище», по задумке Гавриловича означала покой.
Амелин клялся, что на ней изображена черная асфальтовая дорога, по которой мы с ним идем, взявшись за руки. Я же видела внутри картины его черные глаза. Это было странно, но мне действительно казалось, будто из ее непроглядной черноты он смотрит на меня своим долгим взглядом. Артём видел звездное небо, а Макс – собственную тень.
У Артёма была другая картина. Белая. Она называлась «Невеста», и Амелин всегда различал на ней крылья ангелов, а я разное: то белый облачный замок, то снег, то мохнатый овечий коврик из мансарды, то его обросшую челку. Ребята говорили, что у Тифона картина зеленая, но я ее не видела.
Картины обладали чудесным свойством: каждая якобы одаривала своего владельца тем, что заложил в нее автор. Таким образом, Амелину достался покой, Артёму – любовь, а Тифону – счастье.
И вот теперь Кац предлагал отдать ее какому-то таинственному коллекционеру просто так. Нет, он, конечно, наплел про исполнение желания, которое Амелин получит взамен, но поверить в подобную ерунду могла разве что Настя.
Подразумевалось, что если картину продать, то она не будет «работать», как надо. А исполнение желания нематериально и могло обмануть придуманную Гавриловичем «систему».
– Мне интересно. – Голос Амелина был полон простодушия. – А вы сами реально верите в то, о чем говорите?
– Если бы не верил, давно бы сменил работу, – откликнулся Кац со спокойной убежденностью.
– А мы? – Костик медленно развернулся ко мне. – Мы в это верим?
В отличие от него, охотно допускающего всякое мистическое и ненаучное, вроде реинкарнации или энергетического обмена, я в принципе в подобное не верила, а самому Кацу и подавно. Три-четыре месяца о нем ни сном ни духом, и тут – пожалуйста: самое выгодное предложение в жизни. Вчера позвонил, а сегодня мы уже сидим с ним в кафе.
– Сколько у нас есть времени подумать?
– Думать? – Кац сделал вид, что поражен: – Вы собираетесь думать? Мне обязательно нужно разобраться с этим до Нового года. Нет, ребят, поймите, вы же можете просить любое, и нематериальное тоже. За подобное люди душу отдают, не то что картину.
Амелин взглянул на него с нескрываемой иронией:
– Неужели душа все еще в цене?
– С учетом того, что сейчас – это большая редкость, ее стоимость со времен Фауста значительно возросла, – серьезно отозвался Кац. – Поэтому, если соберетесь продавать душу через Интернет, – не ведитесь. Это точно развод. Никто не покупает товар не убедившись в его наличии.
– Кто-то продает душу через Интернет? – удивилась я.
Он криво усмехнулся:
– Таких предложений полно. Но это все аферисты. Настоящие скупщики душ приходят к продавцу лично. Итак, что мне ответить своему клиенту?
– Скажите, что у меня нет желаний, – ответил Амелин.
– Зря вы так. Я не помню, чтобы мой клиент при его возможностях предлагал кому-нибудь подобное.
– Вот теперь мне стало любопытно. – Амелин подался вперед. – Кто он? Этот ваш клиент. Страшный маг и волшебник? Или, может, тот, кого нельзя называть?
– Знаете что? – вмешалась я. – Если вы считаете, что мы глупые просто потому, что нам мало лет, то вы ошибаетесь. Мы в эти ваши разводки не верим и картину не отдадим. Да, Костя?
– Если ты говоришь «не верим», значит, не верим, – добродушно согласился Амелин.
– Все ясно. – Недовольно поднявшись, Кац выложил на стол свою визитку: – Это на случай, если передумаете.
Мы провожали его взглядами до тех пор, пока расплывчатый силуэт за окном кафе не поглотила осенняя тьма.
Я прижалась щекой к плечу Амелина, одетого в черную плюшевую толстовку:
– Неужели он и вправду думал, что мы купимся на эти глупости?
– А почему бы и нет? Для некоторых надежда лучше покоя.
– Но он не предлагал обмен.
– Желание – это и есть надежда. Люди надеются, что оно исполнится.
– Ну хорошо, а если предположить, что такое возможно, что бы ты загадал? Стать знаменитым? Богатым? Влиятельным?
Костик с укоризной заглянул мне в лицо. У него были очень светлые, занавешивающие половину лица волосы и черный, проникающий до самого сердца взгляд:
– Мы сейчас точно обо мне говорим?
– Тогда что? Крылья? Способность быть невидимым? Или волшебную палочку?
– Уже теплее. – Он поднял голову к потолку, задумавшись.
– Ты бы попросил Капищено, да? – снова предположила я. – Чтобы жить там припеваючи и ни в чем не нуждаться.
– И чтобы всегда было лето.
– И чтобы лето. Интересно, а можно загадать такое желание? Хочу, чтобы всегда было лето, и – бац! – на всю жизнь: солнце, зелень, голубое небо. Даже в Новый год.
– Надоест.
Мои пальцы, машинально поглаживающие его руку, остановились на запястье:
– А может, ты бы хотел прожить свою жизнь заново и что-нибудь в ней изменить? Что-то исправить или предотвратить? Раз уж мы считаем, что это по-настоящему волшебное желание.
– Исправить хотел бы, а вот жить заново – точно нет, – не раздумывая ответил он. – Зачем? Мне никогда не было лучше, чем сейчас.
В забегаловке рядом с кафе мы купили печеную картошку с разными наполнителями: грибами, сыром, красной рыбой, курицей и зеленью.
Все это было горячим завернуто в фольгу и так ароматно пахло, что всю дорогу, пока ехали домой на метро, мы ловили на себе голодные взгляды пассажиров.
Амелин обожал картошку. Я теперь тоже.
Ребята, Артём и Макс, с которыми жил Костик, уехали на пару дней за город, предоставив нам редкую возможность побыть вдвоем не в общественном месте.
Квартира у них была большая, трехкомнатная, с хорошим ремонтом и очень чистая. Ни за что не скажешь, что в ней живут трое парней. Убирались, конечно же, не они, но то, что Артём за этим тщательно следил, впечатляло.
Ели в комнате, сидя на ковре, с тарелками на коленках, а на низеньком журнальном столике стоял ноут, на экране которого крутились музыкальные видеоклипы.
Мы смотрели их и прикалывались над певцами с самовлюбленными искусственными лицами, над нелепой одеждой, глупыми текстами песен и пафосными сюжетами.
Это было весело и позволяло посоревноваться в сарказме не обижая друг друга.
Мне нравилось видеть, как Амелин смеется над пустяками, как по-мальчишечьи забавляется, весело шутит. Как гримасничает и дразнит меня. Нравилось, что в последнее время он все реже погружался в себя и стал намного спокойнее. Его словно отпускало. И то, что он поселился здесь, определенно сыграло в этом не последнюю роль.
У нормальных людей близость начинается с нежностей – поцелуев или прикосновений – у нас же всегда все начиналось с потасовки: шутливой дружеской возни или принципиального противостояния вроде драки подушками. Подобные баталии проходили бурно и длились до тех пор, пока пожар не разгорался до такой степени, что причина, по которой он начался, уже не имела значения.
Как правило, верх одерживал Костик, и мне приходилось подчиняться, но бывало так, что побеждала я, и тогда он охотно подыгрывал, изображая жертву: стонал, молил о пощаде и смешил меня в самые неподходящие моменты.
Телефон Амелина зазвонил, когда, уложив его лицом вниз и надавив коленом на позвоночник, я пыталась связать рукава толстовки у него за спиной.
– Выключи его, – попросил он.
Не поднимаясь, я с трудом дотянулась до дивана и, подцепив двумя пальцами, выудила трубку.
– Мила, – прочитала вслух. – Вы общаетесь?
– Нет, – сдавленно выдохнул он под моей тяжестью.
– Тогда зачем она звонит?
– Откуда мне знать? Я же не отвечаю ей, глупенькая.
– Вот и не отвечай. – Отшвырнув телефон обратно на диван, я уселась ему на спину. – И где же она сейчас живет?
– В Подмосковье где-то.
Мила была его матерью, но формально ее лишили родительских прав незадолго до его совершеннолетия. Так что бóльшую часть жизни Костик прожил с ней и натерпелся всякого. Нет, она сама и пальцем его не тронула, но регулярно приводила в дом злобных, отвратительных мужиков с садистскими наклонностями. Всех подробностей я не знала, Амелин отказывался об этом рассказывать, но его спина, покрытая шрамами от побоев и жутким ожогом, говорила сама за себя.
Прошлым летом у него умерла бабушка, оставив ему квартиру и дом в деревне. Мила с этим никак не могла смириться и давила Костику на совесть до тех пор, пока он не переписал на нее дом, который она сразу же выставила на продажу. Квартиру же пришлось сдавать.
Я ничего не слышала о Миле с лета, а объявлялась она, только когда ей что-то было от него нужно.
– Ты же не думаешь, что она просто соскучилась?
– Не думаю.
– Хорошо.
– Тоня, – он нетерпеливо подергал плечами. – Ты будешь мучить меня дальше?
– Я тебя не мучила!
– А что же ты делала?
– Пыталась объяснить, что твоя шутка про женскую логику несмешная.
– Тогда почему ты смеялась?
– Потому что ты мной манипулируешь. Это, кстати, тоже тебе нужно объяснить.
Однако настроения продолжать игру больше не было.
Освободив Амелина, я переползла к дивану и привалилась к нему спиной.
– Перезвонишь ей?
– Не собирался. – Он повернулся на бок и, подперев голову рукой, уставился на меня: – А надо?
– Тебе стоит сменить симку.
– Зачем? В звонках из прошлого нет ничего опасного. Они безобидные как тени. А тени означают, что там, где ты, есть свет.
– Для меня, Амелин, твои тени чернее этой самой картины, – я кивнула на стоявшее на комоде «Место на кладбище» и задумалась: – Почему все-таки Гаврилович для обозначения покоя выбрал именно черный цвет?
– А ты знаешь, что черный – это не цвет? – Костик сел по-турецки. – Ну, то есть это ученые так считают. Ведь его нет в цветовом спектре. И когда мы видим черный, это означает, что мы просто ничего не видим.
– Значит, я сейчас не вижу ни эту картину, ни твою кофту, ни твоих глаз?
– Ты видишь отсутствие их цвета.
– В этом есть какой-то особый философский смысл? Потому что если он есть, то я его не понимаю.
– Наверное, есть. – Амелин пожал плечами. – Я специально не думал.
– Подумай, – назидательно сказала я. – А потом смени симку.
– Вот именно это и называют женской логикой. – Он кинул в меня скатанный из фольги шарик. – С нетерпением жду твоих разъяснений.
Его широкая улыбка сияла. Резко подскочив, я бросилась на него. Но он, тут же обхватив меня, перевернул на лопатки и прошептал прямо в лицо:
– Смысл покоя в отсутствии чувств.
Глава 2
Никита
К восемнадцати с половиной годам моим главным открытием стало то, что самое удивительное и непредсказуемое в жизни – это сама жизнь.
Сегодня дела идут хуже некуда, ты подавлен, запутан, разбит. Тебя никто не понимает, ты зол и разочарован. Одиночество кажется бесконечным, а в ближайших планах муть и непроглядная тьма.
Но на следующий день вдруг просыпаешься и неожиданно понимаешь, что все хорошо. Даже очень хорошо, о чем ни подумай. И родители, хоть не идеальные, но вполне терпимые. И друзья пусть с тараканами, но все же надежные, и с учебой не то чтобы сильный напряг, и крыша над головой есть, и еда. А если в ближайшие четыре года не вылетать из универа, можно вообще особо ни о чем не запариваться.
– Ну, хорош, слов нет. Прям Аполлон Бельведерский. Юный Ален Делон. Патиссон – не иначе.
Бабушка, как всегда, тихонько подкралась и, остановившись в дверях кухни, критически наблюдала, как перед большим зеркалом в коридоре я выбираю, что надеть.
– Какой еще патиссон? – Я метнулся в свою комнату.
– Ну, актер такой модный из Голливуда. Думаешь, я отсталая?
Бабушка настырно отправилась за мной:
– Надевай рубашку. Девочки любят аккуратных мальчиков. Ты же с девочками идешь?
– Угу. – Я сделал вид, что полез в шкаф.
– А с какими девочками? Из твоего института? Или с Настей?
Про Настю я не говорил ей ни слова. Зато мой сводный брат Дятел успел наболтать с три короба.
– Угу.
– Что «угу»? – Она принялась машинально хватать вещи со стула и складывать их стопочкой. – Прихорашиваешься, как будто с Зойкой Мироновой на свидание собираешься.
В ее словах звучала провокация, но я пропустил это мимо ушей.
– Во сколько вернешься?
– Не знаю.
– Ты же понимаешь, что из-за тебя мы не спим?
Теперь, когда я с полным правом мог находиться вне дома после двадцати двух ноль-ноль, бабушка пыталась давить на совесть.
– Постараюсь непоздно.
– Ты в прошлый раз так говорил, а заявился в итоге в два.
– Я опоздал на метро.
– Поражаюсь твоему легкомыслию! У нас такой неприятный район, столько приезжих и опасных компаний…
– Ты сама говорила, что опасная компания – это все мои друзья.
– Ой, да, а как там Андрей Трифонов? – тут же переключилась она. – Служит?
– Служит.
– Очень хорошо. Таким, как он, полезно послужить.
Бабушка считала моего лучшего друга Тифона агрессивным и неуправляемым.
Это был общепринятый школьный ярлык, который к реальности имел весьма отдаленное отношение. Да, как-то раз Тифон заставил Малыгина у всех на глазах жрать мел, но это произошло потому, что тот гнобил и унижал пятиклашек.
Да, Тифон побил четверых «мальчиков» из приборостроительного колледжа, чьими справками из травмпункта директриса размахивала на родительском собрании. А то, что этим «мальчикам» было по двадцать лет и они, пьяные, писали в песочницу на детской площадке, никого не волновало.
Да, Тиф подрался с охранником из ТЦ, который лапал девчонок под предлогом того, что заподозрил их в краже.
Много чего было, но всегда по делу.
– И где же он служит? В Москве? – Бабушка вопросительно прищурилась.
Она лучше меня знала подробности жизни Тифона, потому что была в курсе всех главных районных сплетен, а события, происходящие в его семье, вполне тянули на неплохой мелодраматичный сериал с раскрытием тайн отцовства и историей многолетней любви между тетей Таней, матерью Тифона, и папашей Ярика Ярова, еще одного нашего одноклассника, с которым у Трифонова и без того были непростые отношения.
Всплыла эта история совсем недавно, и теперь ее обсуждали все кому не лень.
– В Подмосковье.
– Ну понятно… То он все нос от отца воротил, а как пристроиться понадобилось – сразу присмирел.
– Конечно воротил! – возмутился я. – Девятнадцать лет прошло после того, как Юрий Романович бросил его мать, а теперь внезапно возник и влез в их жизнь. Тиф не хотел, чтобы так получилось. Юрий Романович сам его вынудил.
– Да-да, конечно. – Бабушка делано покивала. – Пытками заставил.
Она цеплялась нарочно, со скуки, поэтому, собравшись за две минуты, я поскорее вылетел из квартиры, пока не успел ей нагрубить.
На самом деле насчет Зои бабушка не ошиблась. Я шел встречаться не только с Настей.
Перед тем как уйти в армию, Тифон взял с нас с Лёхой слово, что мы не дадим Зое скучать. Будем везде водить и веселить, чтобы ей вдруг снова не пришло в голову, что она устала от однообразия и предсказуемости. И данное обещание мы добросовестно выполняли. Иногда, если наше учебное расписание совпадало, ходили втроем гулять по району, но гораздо чаще развлекали Зою порознь. Лёха – вытаскивая на вечеринки, а я в основном звал в кино.
В этот раз мы должны были встретиться с ней на нашей станции в метро, а с Настей пересечься в центре, потому что она ехала с мамой из гостей.
Зою я увидел сразу, как только начал спускаться по лестнице: ее рыжую гриву невозможно было не заметить. Однако каково же было мое удивление, когда рядом с ней я обнаружил еще одну рыжую девчонку: она была в короткой юбке и с укладкой, как на выпускной.
Присутствие Зоиной младшей сестры Нины ничуть не обрадовало. Несмотря на то, что выглядела она весьма привлекательно, долго находиться в ее обществе мог человек только с очень крепкой нервной системой. Кто-то вроде Ярослава.
Я очень надеялся, что Нина с нами не поедет. Но ошибся.
– Ты, Горелов, не думай, – тут же заявила она, как только мы устроились возле дальних дверей вагона. – Я на это ваше дурацкое кино только от отчаяния согласилась.
– Дома – вешалка, – пояснила Зоя. – Мама с Соней и Толиком приехали. У них на даче обогревательный котел сломался, теперь пробудут здесь пару недель.
– Маленькие дети – это кошмар, – сказала Нина. – Никогда не заводи детей. Это такие вечно орущие и требующие жрать пиявки. Вся квартира провоняла мясными пюрешками и памперсами. А когда Сонька спит, все должны сидеть на кухне, потому что деться больше некуда. Если они через неделю не свалят, я реально из дома уйду. У тебя там случайно лишней комнаты нет?
– Я и сам с Ванькой в одной.
Нина брезгливо скривилась:
– Я бы даже на твоего Соломина согласилась.
– А как же Яров?
Время от времени Нина встречалась с Ярославом, но с учетом ее отвратительного характера периоды их перемирия длились недолго. Ярослав по праву считался гордостью школы. Он прекрасно учился, имел спортивные достижения, нравился учителям, а также был достаточно красив и независим, чтобы заслужить общественное признание. И до тех пор, пока он этим летом не окончил школу, Нина, оставаясь рядом с ним, чувствовала себя королевой.
– Его мама терпеть меня не может. – Нина передернула плечами. – А Ярослав скачет перед ней на задних лапках.
– Конечно скачет, – удивился я. – Она же болеет.
Нина поджала губы, но препираться не стала.
– А я люблю Соньку и возиться с ней люблю, – сказала Зоя. – Но Нина права – жить всем вместе ужасно. Мама орет, потому что ее злит, когда на семи метрах в кухне столпотворение, Толик докапывается по всякой фигне, Нина психует, а спрятаться от всего этого можно только в ванной, но туда тоже вечно очередь.
– Ну, вернется Тиф, сможешь перебраться к нему. Он же звал тебя.
– Не знаю. – Зоя помялась. – Я к такому еще не готова.
– К какому такому? – вытаращилась на нее Нина. – Это же просто квартира. Представь, что ты ее снимаешь. Не свалишь – я сама к нему перееду.
– Переезжай, – согласилась Зоя. – Только ты у него не то что на семи метрах – из круга на полу не выйдешь.
Я расхохотался. Подобное было вполне в духе Тифона. Однако Нина оскорбилась:
– Думаешь, ты такая особенная и распрекрасная? Трифонов вообще с тобой из жалости стал встречаться. Потому что ты сама на него повесилась и не отлипаешь. Думаешь, я не в курсе, что он не хотел, а ты его шантажом заставила?
– Не говори глупости. – Зоя растерялась.
– А кто мне плакался, что он тебя избегает и держит во френдзоне?
– Это не потому!
– Да-да, Тифчик же отличный друг, вот и не бросает друзей в беде. – Нина состроила гримасу. – Иначе с чего бы ты ему сдалась?
– Это ты перед Никитой концерт устраиваешь?
Зоя изо всех сил старалась держать себя в руках.
– А смысл? Он-то в теме.
– В какой теме?
– Да ты у него спроси. – Многозначительно подмигнув мне, Нина медленно прошла по проходу и встала у соседних дверей.
Зоя с тревогой посмотрела на меня:
– О чем это она?
– Понятия не имею.
Это было абсолютной правдой. Нина блефовала, но Зоя встревожилась не на шутку:
– Пожалуйста, скажи. Очень тебя прошу. Тифон про меня что-то такое говорил?
– Да нет же. Нашла кого слушать. Сестру свою не знаешь?
– Знаю, поэтому и спрашиваю. Кажется, она что-то конкретное имела в виду. У Андрея кто-то есть?
– Где? В армии? – усмехнулся я. – Соберись Тиф завести себе кого-то, ты бы первая об этом узнала. У него же принципы и понятия. Это такой же незыблемый закон, как закон гравитации.
– Ты прав. – Зоя схватилась за лацкан моей расстегнутой куртки и принялась с волнением его теребить.
– Что у вас с ней происходит? – Я кивнул на Нину.
– Трудно объяснить. Она и раньше сложная была, а сейчас совсем с катушек слетела. Цепляется по каждому пустяку. Всякую ерунду выдумывает, чтобы меня позлить. Подружкам своим обо мне гадости рассказывает. И я уже не знаю, где правда, а где ее домыслы.
Вся надушенная и сияющая, Настя уже нас ждала. В голубых глазах светилась улыбка, длинные светлые волосы блестели, а нежно-розовая помада на губах приятно пахла чем-то сладким.
Я схватил ее за руку и не отпускал до самого кинотеатра.
Мы с ней часто ходили в кино, оба любили его и могли потом часами взахлеб обсуждать даже самый пустяковый фильм.
Её легко мог заставить заплакать грустный или трогательный момент в кино, она переживала из-за плохих новостей в Интернете, любила детей, животных и вообще всех, кто казался ей беззащитным. Но с той же легкостью умела и радоваться. Часто простым мелочам или необычным стечениям обстоятельств: счастливому билету, хорошему сну, любимой песне, заигравшей в кафе, человеку, похожему на какого-нибудь актера или блогера, красивым картинкам в Интернете, смешным названиям блюд в меню.
Если у нее было хорошее настроение, она все время меня целовала. При каждой подвернувшейся возможности, просто так, без всякого повода. В метро, на эскалаторе, в очереди за билетами, иногда на ходу. Это был ее способ выражения радости, и мне он нравился.
В этот раз фильм оказался довольно примитивный, так что обсуждать было нечего. Как только мы вышли из зала, Нина тут же объявила, что проголодалась, но на фуд-корт не пойдет, потому что «такое» не ест.
