– Я и сейчас согласен.
– Тогда почему не стал бы ничего делать?
– Потому что ты сбежала бы сама и заявилась ко мне с претензией, что не можешь столько ждать.
– Ну, вообще-то, да!
– У терпения есть много плюсов.
– Думаешь, я за тобой бегаю?
– Ну а кто приехал ко мне в деревню и насильно там поселился? Кто гнался за мной из «Хризолита»? – Его улыбка светилась. – Конечно, ты за мной бегаешь. Другого и быть не может.
Я отпрянула назад, но он удержал, а затем, быстро распахнув пальто, застегнул его с нами обоими внутри.
– Слушай, Амелин, с каких пор ты стал такой наглый?
Чтобы видеть его лицо, пришлось запрокинуть голову, и на ресницы тут же налипли снежинки.
– Да я совсем не возражаю. – Меня окутало срывающимся с его губ облаком пара. – Бегай, пожалуйста.
– Это уже не смешно. Я никогда в жизни ни за кем не бегала. И не буду! Ясно тебе?! Просто уясни себе это раз и навсегда!
– Хорошо.
– Что «хорошо»?
– Уяснил.
– Кость, – прошептала я серьезно. – Если ты еще что-то такое выкинешь, я тебя убью, честное слово.
Он засмеялся, и я впилась пальцами ему в ребра:
– Я не шучу.
Глава 5
Вита
Никогда прежде я не приходила в школу с несделанными уроками. Даже во время нашей прошлой ссоры с родителями я всегда продолжала учиться, потому что не могла иначе.
Но вчера все пошло кувырком. Из-за долгих слез голова была ватная и абсолютно пустая. А бессонная ночь и вовсе превратила меня в подобие зомби.
Поэтому, когда историчка попросила рассказать о предпосылках Февральской революции, я честно призналась, что не учила.
– Как не учила? – Историчка удивленно округлила глаза. – Но ты же хоть что-то помнишь из того, что я рассказывала?
– Монархическая система не справлялась с изменениями и не могла поддерживать новый тип экономики. На заводах работать было некому, сильно вырос внутренний долг, а несколько неурожайных лет привели к тому, что страна голодала.
– Замечательно! – обрадовалась историчка. – У тебя отличная память!
– Вот, крыса, – прошипел сзади Дубенко. – Нарочно набивала себе цену.
Послышались противные смешки.
– Тишина! – шикнула учительница. – Продолжай, Вита.
– К концу тысяча девятьсот шестнадцатого года государственная власть была дискредитирована фигурой Григория Распутина, оказывающего сильное влияние на царя через императрицу Александру Федоровну.
– А можно подробнее? – снова вылез Дубенко. – Как это – через императрицу?
– Мы тебе, Дубенко, потом дадим слово, – пообещала историчка.
– А правда, что Распутин был половым гигантом? – выкрикнул Зинкевич.
– Пусть Котова доклад на эту тему подготовит, – заржал Тарасов. – Со слайдами.
И все снова стали гоготать.
Раньше их компания во главе с Дубенко постоянно доводила меня, но потом, когда по просьбе Артёма с ними «поговорил» Тифон, о моем существовании они забыли. Однако после лета они снова стали донимать.
ОБЖ вел трудовик. Уроки проходили в классе музыки, потому что он находился рядом с кабинетом труда и после шестого урока почти всегда был свободен.
– Итак, тема: «Контртеррористическая операция и условия ее проведения», – прогнусавил трудовик занудным голосом. – Котова, подъем.
– Я не учила, – сказала я.
– Она и на истории так говорила, – крикнул кто-то. – Спросите ее про Распутина.
Глупость моих одноклассников была безгранична.
– Про Путина у нас в другом параграфе, – сострил в том же ключе трудовик.
Все снова заржали и долго не могли успокоиться.
– Так, пацаны, сидим тихо. Ну так что, Котова? Что там у нас с контртеррористической операцией?
– Просто поставьте мне двойку.
– Двойку? – Трудовик прищурился. – Любую оценку нужно заслужить. Даже двойку, а ты пока еще ничего не сделала.
Ему очень нравилось красоваться перед парнями. Наверное, в нашем возрасте он был одним из вот таких приспешников кого-то вроде Дубенко.
– Я, конечно, понимаю, что ты – золотая медалистка, но тебе должно быть стыдно, что вместо судьбы своей страны тебя интересует какой-то там Распутин.
Я хотела сказать, что Распутин – это тоже судьба моей страны, но тут с задней парты послышался громкий ритмичный стук.
Все резко обернулись – и я в потрясении замерла.
С самой дальней парты, сияя довольной улыбкой, медленно поднялся Артём. В руках у него было мое пальто.
– Я ее забираю, – объявил он.
– Не понял, – растерялся трудовик.
Артём ловко запрыгнул на стул, с него на парту, перебежал на крайнюю и, встав одной ногой на подоконник, распахнул окно.
В класс тут же ворвался пронизывающий морозный ветер. Шторы шумно затрепыхались.
– Я сейчас охрану вызову! – Трудовик переминался с ноги на ногу, но ничего не делал.
– Правильно. – Артём рассмеялся. – Как раз обсудите контртеррористическую операцию.
– Офиге-е-еть! – пораженно протянула Евсеева.
Это было представление, по ходу которого даже у Дубенко пропал дар речи.
Из окна сначала спрыгнул Артём, за ним я.
– Ты же не думала, что я буду сидеть сложа руки? – У него было абсолютно счастливое лицо.
Голубые глаза блестели, изо рта шел пар, от куража удачной выходки и радости нашей встречи он был весь взбудоражен и светился, как мальчишка, совершивший удачный набег на яблоневый сад.
Чтобы не пробираться через сугробы, мы пробежали по дорожке к дальней, всегда запертой калитке. За ней нас ждал Макс.
Прутья забора были ледяные, пальцы сводило. Артём подсадил, и я повисла на животе. Перекинуть ногу через перекладину, когда на тебе юбка и пальто, не так-то просто.
– Давай быстрей! – Макс нервничал, но Артём все еще веселился.
– Ща, погоди, руки погрею, – откликнулся он, продолжая держать ладони у меня на попе.
– После погреешь. Назад посмотри.
Мы повернули головы. Со стороны школы к нам мчался Носков. И он был уже настолько близко, что я могла различить шнурки на его ботинках.
– Вот черт! – Артёму стало не до шуток.
Макс подпрыгнул, дернул меня за пальто, и в ту же секунду я, кувырнувшись, оказалась у него на руках.
Следом прилетела моя сумка.
Однако Артём перелезть через забор не успел. Носков стащил его за ногу и повалил.
– Уматывайте, – крикнул он нам.
– Бежим, – Макс потянул меня за собой.
Но я не двинулась с места:
– Пожалуйста, помоги ему.
Громко выругавшись, Макс с легкостью перепрыгнул через забор и попытался оттащить Носкова. Произошла невнятная потасовка. Я вообще не поняла, как так вышло, но в один момент и Артём, и Макс странным образом прилипли к решетке. Приглядевшись, я увидела, что они оба пристегнуты наручниками, продетыми сквозь прутья. Один браслет на запястье Артёма, другой на руке Макса.
Артём бесился и сыпал проклятиями. Макс извивался молча.
Носков остановился напротив меня. Нас разделяли черные прутья.
– Идем домой.
– Отпустите их!
– Тебя отведу и отпущу.
– Они замерзнут.
– Если поторопишься – не успеют.
А в субботу Артём предпринял очередную попытку переговоров.
У мамы была старая советская пельменница, которой не пользовались лет семь. Но с чего-то вдруг она решила наделать пельменей и усадила меня помогать.
Мама раскатывала тесто и покрывала им пельменницу, а я закладывала в отверстия для пельменей фарш.
– Думаешь, я никогда не была молодой? – Она активно орудовала скалкой. – Все это у нас тоже случалось. Детские страсти – любовь до гроба. Не у меня, конечно. Меня в то время занимали гораздо более важные вещи. Учеба, например. Потому что и цель была, и смысл: человеком стать. Культурным, образованным, в столице жить, ходить на выставки и в театры. Книги читать. И уважать себя, и чтобы другие уважали. И чтобы, если семья, то с мужчиной достойным, а не двадцатилетним оболтусом, у которого и мозгов-то еще нет.
А вот у моих подружек и одноклассниц такие романы крутились – «Санта-Барбара» отдыхает. Насмотрелась я на их слезы и сопли вдоволь. И ты думаешь что? Ничего! Ни у кого из них ничего хорошего из этого не вышло.
– Ты мне все это уже много раз говорила, – скатав пальцами шарик из фарша, я аккуратно пристроила его в последнюю свободную ячейку.
– Много раз. – Она шлепнула пласт теста поверх мясных кружочков и принялась яростно его уплотнять. – Тогда в чем проблема? Откуда у нас этот конфликт?
– Ты очень правильно и разумно все говоришь, – я старалась говорить аккуратно, чтобы не злить ее лишний раз. – И я ни капельки не сомневаюсь в твоих словах, но в них нет ни одного про чувства. Про то, что они есть и тоже являются частью человека, как и мысли. Пусть даже и вызванные гормонами. Что в этом плохого?
– То, что эти твои чувства – дым. И когда он рассеивается, ты обнаруживаешь себя посреди пепелища: разруха и пустота.
– Нет, мам, извини, но ты хоть и умная, но иногда можешь ошибаться. Никакой это не дым. Чувства – это свет, который тебя греет. Это и счастье, и радость одновременно. Это то, что поднимает каждое утро тебя с постели и ведет сквозь непроглядную тьму, как пылающее сердце Данко. Ты бережно несешь их и очень боишься потерять. Ведь именно ради этого люди и ходят на выставки и театры, а не для того, чтобы поставить плюсик своей культурности.
– Вот это я и называю незрелостью. Ты сама-то хоть видишь, в чем разница между детским идеалистическим сознанием и взрослым жизненным опытом?
– Вижу. Ты ждешь, что все будет плохо, а я – надеюсь на хорошее.
Мама с грохотом швырнула скалку на стол и принялась со злостью выдавливать пельмени из отверстий. Они падали на стол, и я выкладывала их рядами на деревянную доску.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
