Страница 2 из 3
Никто не удивляется, когда старший ребёнок в многодетной семье присматривает за младшими. Живущие в сельской местности дети помогают семьям на огородах. И я не роптала в детстве, тем более было бы глупо начинать сейчас.
Просто к двенадцати годам я начала мечтать, как попаду в сказочный мир, где нет моря, толп отдыхающих, попыток заработать чуть больше, чем в прошлом году. В четырнадцать моя мечта начала обретать реальные перспективы: Иркутск. Не нужно было платить за съём жилья и даже прилетать на лето к родителям – билеты стоили для тогдашней меня космическую сумму. В восемнадцать лет я осуществила свой план. Поступила в институт и уехала навсегда от всего, что ненавидела всеми фибрами души. В первую очередь от любви всей своей жизни Голованова Глеба.
Влюбилась я раз и на всю оставшуюся жизнь в тринадцать лет. Коля учился в военном училище, приезжал лишь в отпуск. По окончанию учёбы, он по распределению попал под далёкий и холодный Мурманск. Кольский полуостров – даже звучало пугающе. Помню, как плакала мама, сидя в тени перголы, увитой виноградом, причитала, вздыхала, громко сморкалась, а папа её утешал, по-военному коротко: хорош сырость разводить, Лариса!
Тем летом Коля не приехал, обустраивался на новом месте службы, а Глеб иногда заходил в гости по старой памяти. Разговаривал с отцом, порой помогал ему с «мужскими делами»: починить, подержать, отремонтировать. Привозил свежую рыбу, чаще пиленгаса – в то время он как раз обзавёлся катером и новым увлечением, рыбалкой. Всегда захватывал мороженое для меня, шоколадное с обезьянкой больше не выпускали, но ведёрки дорогого лакомства, не продающегося в нашем захолустье, стали отличной альтернативой.
В один из таких дней я гладила ненавистные простыни, вытащив на улицу гладильную доску. Шуму мотора не придала значения наверняка это был кто-то из отдыхающих. Стоял конец июля, всякий пожарный случай выселил меня в проходную комнатушку рядом с родительской спальней, наша половина двора была полна гостей. Тут тебе и студенты, и молодая семья с вечно вопящим младенцем, и компания, приехавшая на море не загорать, а употреблять, и восторженная пара сорока лет.
Калитка открылась, и я увидела свечение, как в фантастическом кино. Зашедший мужчина показался мне самым прекрасным существом на земле. Широкоплечая, высокая фигура, которую окутывали со спины солнечные лучи. Лицо скрывалось в тени, русые волосы купались в полупрозрачных бликах, сильная рука, протянула мне ведёрко с мороженым. Всё это было самым мужественным, что я встречала за свои полные тринадцать лет.
Я стояла, глазела, открыв рот, и не могла поверить, что передо мной просто Глеб Голованов – друг старшего брата. Тот самый Глеб, который на днях подвозил меня с тяжелыми сумками от базара. Всё тот же Глеб, который, кривляясь, вертел перед моим носом пиленгасом, гнусавя: «Я золотая рыбка, Цыпа. Я исполню три твоих желания!» Глеб, который за годы стал привычным, почти родным как Коля.
На самом деле я всегда немного робела перед Глебом, особенно, когда начала осознавать себя девушкой. Он был взрослым, самостоятельным, ездил на дорогой машине, управлял катером. По слухам имел настоящую девушку, целовался с ней и, наверняка, не только целовался. И при всём этом считался моим другом. Почему-то это до безумия смущало меня, каждый раз, видя взрослого Глеба, я робела, отвечала невнятно, невпопад, стремилась свернуть разговор и скрыться подальше.
День, когда меня накрыло волной первой любви, стал апофеозом моего замешательства. Я не просто робела, блеяла, пыталась уйти – нет. Я стояла, открыв рот, и любовалась сошедшим с небес ангелом, инопланетным, мифическим существом, прекрасным принцем в образе Голованова.
Не представляю, какая именно нейронная связь замкнула тогда в моей голове, но я онемела и не могла пошевелиться. Стояла и смотрела. Нет, любовалась, пока из витания в облаках среди розовопопых купидонов меня не выдернул окрик:
– Цыпа! Ау! Очнись! Юстас – Алексу. Приём, приём! Цыпа! – Перед моим носом щёлкнули пальцами, и я врезалась в серый, обеспокоенный взгляд Глеба.
Он обеспокоенно прощупал на моей руке пульс, спросил, нормально ли я себя чувствую, посоветовал маме сводить меня к врачу, координаты хорошего педиатра он раздобудет, а я всё смотрела и смотрела на прекраснейшего из принцев, не зная, что через пять лет он заставит меня рыдать, как никогда горько и отчаянно.
Целый день я ощущала себя матросом на вахте. Не то чтобы я имела подлинное представление о том, как именно чувствует себя служащий флота, но никакого другого сравнения в голову не приходило. Я убиралась, меняла полотенца в «номерах», гладила очередную стопку чистого постельного белья, носилась, как ужаленная, наводя порядок то здесь, то там. Одним словом, вернулась в детство. С той лишь разницей, что теперь помогала добровольно…. Вроде как добровольно. Не сядешь, вытянув ноги, когда родители трудятся с утра до ночи, а Нюта зашивается с тремя детьми.
Очень быстро я не только вспомнила, но и прочувствовала всем организмом, почему с самого детства мечтала уехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться в отчем доме. Безумная жара наваливалась ошпаривающим облаком, окутывала каждый участок тела, духота стояла бетонной стеной. Не спасали раскидистые деревья, беседки, увитые виноградом, навесы. Мы все, включая зелёные насаждения – которые по всем законам должны были выделять кислород, но, похоже, процесс фотосинтеза в полдень словно останавливался, – варились в солнечном мареве. Единственное, чего я хотела – упасть под струи кондиционера и не шевелиться до наступления Ледникового периода, а не носиться, как заведённая, в ожидании очередного постояльца.
Время от времени я поглядывала на Нюту, которая целый день кашеварила, выскакивая из летней кухни только для того, чтобы экстренно среагировать на очередную мальчишескую шалость. Алёша пытался наесться земли. Чем она приглянулась двухлетке, осталось загадкой. Нюта вытряхнула комок из пухлой ладошки в тот момент, когда карапуз уже тащил его в рот. Серёжа пробрался туда, где проживали отдыхающие, залез на табурет по своим пятилетним надобностям и едва не свалился в раскалённую сковороду. Он был оперативно застигнут мамой и отправлен в угол со словами: «раз человеческого языка не понимаешь». Олега же Нюта поймала на попытке соорудить «бомбочку» из гидроперита и анальгина, за что тут же отвесила смачный подзатыльник мужу.
То и дело по участку разносились крики: «Алёша, брось каку!», «Серёжа, накажу!», «Олежка, иди лучше почитай! Вечером проверю!», «Николай, сними эту рубашку, изгваздаешься! Шорты переодень!». Между поимками членов семьи на месте преступления, Нюта умудрялась закручивать банки с вареньем, аджикой и маринованными огурцами – стратегическим запасом витаминов на зиму.
А я смотрела на прелести замужней жизни и думала о том, что мне такого «счастья» не нужно. Как же хорошо, вольготно и спокойно я жила в Иркутске! Никто не пытался жевать землю или прыгать по раскалённым углям, мне было безразлично, испачкает ли Вадим рубашку, ведь не мне её стирать, а о хрестоматии для чтения в начальной школе к своим двадцати пяти годам я попросту не вспоминала. Мне не приходилось утюжить сразу по пять комплектов постельного белья и двенадцать полотенец, и уж точно я забыла, когда намывала столько квадратов жилой площади.
Время от времени я задавалась вопросом, зачем приехала, для чего вернулась в адово пекло из жары, пыли, пота, толп отдыхающих? Да чтоб этот Голованов провалился! Пока я жарилась в кругу семьи, отчаянно пытаясь получить радость от общения с родными и близкими людьми, он разъезжал на своём внедорожнике, окутанный прохладой климат-контроля, или нежился в рабочем кабинете. Наверняка с кондиционером, огромным диваном и вальяжным директорским креслом.
К вечеру мне хотелось взять билеты на самолёт и улететь подальше от курортных и семейных радостей. Море я увидела, родителей навестила, племянников посмотрела, торт в сорокоградусную жару поела, даже слегка обгореть успела – не пора ли возвращаться в зону личного комфорта? Именно об этом я мечтала, когда смотрела в глянцевый потолок свой комнаты, растянувшись, наконец-то, на кровати. Плечи пощипывало от загара, ноги гудели от непривычной нагрузки, в голове блохами скакали мысли.
– Шашлык-машлык делать будем, – услышала я в открытое окно голос Глеба, отчего сразу расхотела возвращаться в Иркутск.
«Есть у нас ещё дома дела…» – как поётся в песне фронтового шофёра.
Но «Может быть отдельным штатским лицам эта песня малость невдомёк»? Так мы донесём, оформим в лучшем виде, решила я.
Дослушивать Глеба не стала, рванула в душ, захватив с собой ароматный гель для душа от Шанель. Вадим привёз из командировки во Францию. Он часто делал подарки, не драгоценности, конечно, откуда у начинающего специалиста, который стремился построить карьеру без папиной помощи, деньги на бриллианты с изумрудами, но на парфюм, брендовую бижутерию или брендовое бельё не скупился. Для себя старался, в конце концов.
К подбору наряда подошла с умом. Вычурное вечернее платье отложила для другого случая, не решила, для какого именно. В сторону брюк не посмотрела, не для того я полчаса втирала лосьон для тела, чтобы прятать стройные от природы ноги, сияющие и увлажнённые, между прочим. Несколько сарафанов было мной забраковано, как недостаточно сексуальные, футболки и майки со смешным принтом тем более.
Остановилась на белой юбке с воланами, едва прикрывающей пятую точку. Юбка держалась ниже пояса, словно стала велика, между делом демонстрируя плоский живот. В комплект к ней выбрала шёлковую короткую майку, сквозь которую ненавязчиво просвечивало кружево бюстгальтера. Неброская бижутерия дополнила образ. Ничего особенного, не в халате же коротать вечерок красивой девушке. Юбке не хватает длины, майка немного просвечивает, но я в родном доме, в кругу семьи. Колёк на меня смотрел, как на помесь мальтийской болонки с трёхлетним ребёнком, а папе всегда было безразлично, как я выгляжу, лишь бы голову на жаре не напекло, а в ветреную погоду шарфом горло было прикрыто. А что в гостях у нас посторонний мужчина, меня никто не предупредил. Да и какой посторонний, а тем более мужчина. Голованов-то?
Я вышла из комнаты, благоухая духами, туманами и загадочным настроением. С улицы доносилась музыка и детские крики, казалось, что во дворе не трое мальчишек, а целая рота сорванцов. Время от времени слышался мужской гогот, разговоры, голоса. Среди них выделялся один, который запускал вдоль моего позвоночника мурашек на колких, ледяных лапках.
Стало необходимо перевести дух, вспомнить, что мне исполнилось двадцать пять лет, я больше не влюблённая восемнадцатилетняя девчонка, готовая кинуть к ногам эгоистичного, самовлюблённого нахала чувство собственного достоинства.
Постояла несколько минут, слушая, как стучит посудой Нюта, накрывая на стол, время от времени бросая: «Алёша не жуй!», «Серёжа не лезь!», «Олежек, накажу!», «Николай, сейчас же сними эту рубашку!», «Глеб, и ты переоденься, вонять костром будешь!». Каким-то чудом у Нюты хватало терпения на всех своих архаровцев и еще на Голованова оставалось. Ничего себе, женское счастье. Я бы, наверное, всех приковала к чугунной батарее и отпускала только по нужде, под вооружённым конвоем, естественно.
Я отошла от окна, где прислушивалась к беседе на улице, сделала пару шагов и врезалась в огромную глыбу. В Глеба Голованова собственной наглой персоной! Когда я умудрилась забыть, насколько высоким тот был? С утра он мне таким огромным не показался. Привычно высоким, более накачанным, чем семь лет назад – видимо, он стал завсегдатаем спортивного зала, – однако ощущения, что рядом возвышается великан с огромными ручищами, по сравнению с которым я стремительно сжимаюсь до размеров Дюймовочки, не было.
Глеб не покачнулся, не отступил, будто не с живым человеком столкнулся, а мотылька случайно сбил и не заметил.
– Ум, – выдохнул Глеб, подхватил меня за поясницу, легко притянул к себе, как назло, не встретив ни малейшего сопротивления. Моё тело рядом с Глебом начинало жить своей жизнью. Мозг, впрочем, тоже. – Какой запах. Шанель? – Он безошибочно назвал аромат. – Тебе идёт. Сама выбирала?
– Нет, мужчина подарил. – Я не стала сдерживать ехидства. Пусть знает, он не единственный знаток женского парфюма.
– Как я мог усомниться? – самовлюблённо ухмыльнулся Голованов, тут же отпустил меня, от чего стало как-то зябко, несмотря на то, что температура не опустилась ниже тридцати трёх тепла. Оглядел с ног до головы, неспешно прошёлся взглядом по телу, словно прикидывал, достойна ли я внимания царственной особы в его обнаглевшем лице, а после продолжил: – Хороший вкус у твоего мужчины.
– Естественно, хороший!
Если Вадим выбрал меня, значит, вкус у него хороший, вероятно даже идеальный. Безупречный! В отличие от Голованова, который меня не выбрал.
– Не то, что у тебя, – зачем-то выпалила я.
Хотя, почему «зачем-то»? Я имела вполне определённую цель: намекнуть на провал операции под кодовым названием «Семейная жизнь четы Головановых». Пройтись наждачной бумагой по рогам Глеба. Жестоко? Не помню, чтобы он пожалел меня в мои нежные восемнадцать, так что я не видела ни одной причины проявлять деликатность в отношении тридцатипятилетнего славянского шкафа.
– Самокритично, – с тихим смешком ответил Глеб и продолжил, как ни в чём не бывало: – Лариса Павловна за парадным сервизом отправила, сказала, ты знаешь где.
У меня от неожиданности на пару секунд пропал дар речи. Парадный сервиз в семье Цыплаковых доставался от силы два раза, в остальное время стоял в серванте. Прикасаться к драгоценным тарелкам, привезённым из ГДР, строго-настрого запрещалось. Что мама расщедрилась, рискнула своим сокровищем в присутствии троих непоседливых мальчишек, в честь моего приезда не верилось абсолютно.
– Глебушка. – Пока я моргала, прикидывая, какая муха укусила маму, на пороге возникла родительница. – Ириша, покажи Глебушке сервиз в серванте.
– Зачем? – спросила я, едва не икнув от удивления. Понимаете, должно быть в жизни ребёнка, даже выросшего, постоянство, пусть это всего лишь сервиз из страны, которой не существует больше тридцати лет.
– Один раз живём, – отмахнулась мама, а я подумала, что нужно посмотреть прогноз погоды, мало ли что, вдруг намечается снег с дождём или осадки в виде лягушек.
Потом Колёк с Глебом жарили шашлык у высокого мангала, а рядом топтался папа, создавая видимость бурной деятельность. Нюта носилась между летней кухней и столом в беседке, накрывая, успевая на ходу зорко поглядывать в сторону мужа, чтобы «не изгваздался» и ловить детей, всегда готовых чего-нибудь взорвать, а в крайнем случае, слопать.
Собрались за столом всем семейством, включая дорого гостя – Глебушку. Собранный на скорую руку стол ломился от разнообразия блюд, с виду простых, но очень вкусных. Для меня так и осталось загадкой, каким чудом Нюта успела столько наготовить, Вероятно, на кухне у неё вырастает запасная пара рук, ничем другим объяснить такое количество закуски не получалось.
По секрету Нюра шепнула, что Глеб готовит «бомбический» шашлык, – это я помнила с детства. Даже такая малоежка, как я, не отказывалась от сочного куска мяса, приготовленного головановскими руками. Тогда я бы не отказалась ни от чего, лишь бы к этому был причастен объект любви всей моей жизни.
В тот вечер я глотала слюнки, настолько аппетитно выглядело и пахло мясо, однако с детским упорством игнорировала угощение: пусть Голованов не думает, что ничего не изменилось. Изменилось. Ещё как!
– Глебушка, давай, я тебе пюрешечки добавлю, – суетилась мама, прыгая вокруг гостя. Ей постоянно требовалось кормить разнесчастного, оставшегося без женского участия наглеца, пользующегося сердобольностью немолодой, участливой женщины.
– Я уже сыт, тётя Лариса, – с обворожительной, присущей лишь ему улыбкой, отвечал Глеб.
На «тётю Ларису» он перешёл после долгих уговоров мамы, мол, свои люди, к чему формальности. Захмелевший Колёк истово поддерживал родительницу, иногда накидываясь на друга с пьяными объятиями и заверениями в настоящей дружбе.
Олежек, посидев немного за общим столом, быстро заскучал и отпросился играть в планшет. Нюра, вздохнув, разрешила. Компьютерные игры она считала злом, однако, заинтересовать мальчишек книжками, конструкторами, пазлами не удавалось: как только очередной пострелёнок достигал возраста, когда становился способен держать в руках телефон, планшет или игровую мышку для компьютера, обычные игрушки забрасывались. Серёжа залез на руки мамы и с воодушевлением строил укрепления от неприятелей из зелёного лука и петрушки, врагом был назначен редис.
Алёша уснул на руках у Глеба, тот обхватил маленькое тельце одной рукой, устроил удобней и продолжил беседу с Кольком.
– Давай заберу, – протянул Колёк руки к сыну.
– Оставь, – отмахнулся Глеб.
Глеб с ребёнком на руках оказался на редкость гармоничным зрелищем, просто ми-ми-ми картинка. Если бы я не знала, какой Голованов на самом деле самовлюблённый обормот, наверняка растеклась бы сладкой лужей.
– Своих бы деток тебе, – вздохнув, пролепетала мама.
– Я ж не против, тётя Лариса.
– Успеется, – поддержал друга Колёк.
– Вот женишься, и сразу рожай, – назидательно проговорил папа. – Нечего ждать.
– Голованов женат, – пропела я, смотря прямо в наглое, невозмутимое лицо.
– Ириша! – возмутилась мама.
– Что? – невинно заморгала я. – Я что-то пропустила? Лия уже не Голованова?
– Голованова, – не смутившись, ответил Глеб. – Была ею семь лет.
Голованова Лия! Спасибо за напоминание, что семь лет назад выбрал не меня – по уши влюблённую дурочку, а белобрысую дылду. Потом-то жизнь отомстила за мои горькие слёзы, но почему-то мне от этого легче не становилось.
Семь лет. Семь! Он просыпался в одной постели с другой женщиной, она готовила ему завтрак или даже он ей. Они ездили в отпуск, выбирали обои, планировали бюджет, занимались сексом. Семь лет Голованов преспокойно жил, не вспоминая, как растоптал чувства восемнадцатилетней девочки. Не задумывался, каково пришлось мне в тот день, когда произнёс злосчастное «Да» во дворце бракосочетаний, как я пережила тот миг, когда самолёт с молодожёнами поднялся в воздух, унося их в медовый месяц, на курорт, который я могла увидеть только на картинках. Каково это – остаться за бортом счастливой жизни Глеба, после всего, что у нас произошло.
– А правда, Глеб, ты зачем на Лийке женился? – едва ворочая языком, пролепетал Колёк.
Нюта зыркнула на муженька, мама вздохнула, поднялась и начала собирать посуду, давая понять, что пора на боковую. Папа крякнул, выражая солидарность с супругой, Глеб полез в телефон, чтобы вызвать водителя.
– Так чего? – настаивал Колёк на своём.
– А ты почему на Нюте женился? – буркнул, не глядя на друга, Глеб.
– Дык, я её люблю потому что!
– Вот и я… любил.
Домой возвращался в прескверном настроении. Вроде ничего неожиданного не произошло: планы на быстрое завоевание Цыпы не оправдались. Пришёл, увидел, обломался. Никаких неожиданностей для Голованова Глеба в этом не было. Ни на что другое с Ириной рассчитывать не приходилось.
Последний раз он верил в сказку лет в шесть, конкретно в Деда Мороза. Глеба даже борода на резинке не смущала, мало ли какие причуды у сказочного персонажа могут быть, пока не застал отца, подкладывающего подарки под ёлку в детской комнате и… Нет, не разочаровался. Родителям ничего не сказал, те-то точно хотели как лучше, шестилетке это было понятно, однако в сказки больше не верил.
С Цыпой не приходилось верить в розовых пони, даже когда она сама верила в единорогов, живущих на радуге. Впрочем, было ли такое время?
Упал поперёк кровати, обнял подушку, закрыл глаза. Дожил. Тридцать пять лет, темпераментом бог не обделил, сейчас бы красотку сдавливать в объятьях, под себя подминать, под пальцами мягкость женской кожи чувствовать, а не шёлк постельного белья.
Необходимо было уснуть, завтра в шесть утра подъем. Дел, пока Глеб решал вопрос с разводом, пытался отойти от удара, полученного от Лии, накопилось по самое горло – не разгрести, а он, вместо того, чтобы заниматься клиниками, бухал с приятелями детства, да маялся дурью.
Прошло три месяца с тех пор, как он поймал жену на горячем. Первый шок давно прошёл, второй, третий тоже. В общем-то, Глеб понимал, что не стань скандал публичным, он бы отнёсся к происходящему спокойно. Не простил бы, на развод подал однозначно, однако переживаний точно было бы в разы меньше.
Угораздило же Лийку выбрать любовника… Срань! Последнее время почти не вспоминал о зрелище, которое застал, когда вернулся домой раньше обещанного времени. Сейчас мысли возвращались в тот злополучный день, плавно перетекали на события семилетней давности, после и четырнадцатилетней.
Глеб познакомился с Лией в двадцать один год, будучи студентом медицинского ВУЗа. Увидел её в толпе первокурсниц и залип. Ещё бы, такая красавица! На полголовы выше своих подружек, обладательница косы из светлых волос ниже пояса, как позже оказалось – не крашенных. Натуральная блондинка! Стройные ноги под коротким белым халатиком приковывали отдельное внимание.
В то время Глеб уже жил в отдельной квартире, раскатывал на личном авто, и денег у него имелось побольше, чем у однокурсников. Выгодно отличался от ровесников не только финансовым положением и высокопоставленным отцом, но и внешностью. Он отлично это понимал, поэтому пошёл на штурм с открытым забралом. Ухаживал с размахом, красиво: шикарные букеты, дорогие рестораны, ночные прогулки по побережью, отели с видом на море. Провинциальная девчонка из центральной полосы России, едва-едва проскочившая на бюджетное отделение, растеклась почти сразу. Для проформы продержалась до октября месяца, новый год они встречали «семьёй», вернее – сожителями.
Глеб отлично понимал разницу между «жить вместе» и «расписаться», и разница эта была колоссальная, размером с Марианскую впадину. Расписываться, несмотря на годы совместного быта и не остывающую тягу, у Глеба желания не было.
Почему? Объяснить не мог. Спустя годы можно сказать, что жопой чуял, какой дрянью окажется Лия, только ничего он не чуял. Всем она была хороша: красивая, заводила с пол-оборота, хозяйственная, не скандальная. Он на сторону не то, что не ходил, не посмотрел ни разу до злополучного лета.
Тогда от внезапно повзрослевшей Цыпы его не на шутку повело-закружило. Едва ума не лишился, затяжной тепловой удар какой-то. Тем летом всё складывалось один к одному: приехал Колёк с семейством, отец пошёл на очередное повышение. Встал вопрос об открытии клиник Головановым-младшим, один из филиалов – недалёко от посёлка, где жили Цыплаковы. Глеб отирался у них почти круглосуточно, пока вдруг не понял, что причина вовсе не в закадычном друге, клинике, свободном времени, а в Цыпе.
Одновременно с открытием, что он, сам того не ведая, умудрился влюбиться в стервозную сестрёнку лучшего друга, пришло известие о беременности Лии. Глеб ни на секунду не сомневался в правдивости двух полосок. В голову не пришло проверить, отвести к врачу, хотя бы заставить сдать кровь на ХГЧ. Беременная – значит беременная. Новость о ребёнке могла шокировать совсем уж наивного парнишку, Голованов таким себя не считал.
Пришлось делать предложение, вставать на одно колено, надевать кольцо на палец, размахивать букетом багровых роз перед лицом взволнованной невесты. Срочно играть свадьбу, естественно, с Головановским размахом, чтобы шум стоял на половине побережья о том, что единственный наследник женился.
Отправить женщину, с которой к тому времени жил семь лет, на аборт, ни как врачу, ни как мужчине Глебу в голову не пришло. Поступил как честный человек, несмотря на то, что пляски с бракосочетанием стояли поперёк горла.
А вот Лия его обманула легко. Она и скрывать не стала, потащила в свадебное путешествие оральные контрацептивы и прокладки. На немой вопрос Глеба в номере дорогущего отеля, который оплатил Голованов-старший, ответила:
– И что? Ты бы иначе ещё сто лет думал, мне до пенсии ждать, когда ты созреешь?
Спокойно объяснила, что за тесты с полосками заплатила приятельнице, организовавшей небольшой подпольный бизнес, пользуясь положением.
– До пенсии! – завопил тогда Глеб, в глазах потемнело, на минуту показалось – задыхается. Перед глазами пронеслась не жизнь, а последние события с Цыпой, даже мысль проскочила отыграть назад. Развестись, ввязаться в отношения с Ириной…
Благо план крутился до бара, и крепкий алкоголь всё расставил по местам. В кошмарном сне он видел отношения с Цыплаковой. Нет! Если когда-нибудь брак Головановых распадётся, то виной тому точно будет не Цыпа – вот этим себя успокаивал, пока напивался в баре. Под утро заявился в номер, провалялся целый день, мучаясь от сильнейшего похмелья.
Между таблетками от головной болью и живительным сексом решил, что всё к лучшему. Всё равно пришлось бы жениться на Лии, годом раньше, годом позже, какая разница. Земля с орбиты не слетела, никто не пострадал. Действительно, семь лет жили, по большому счёту никого на месте жены кроме Лии Глеб не представлял. Пришло время серьёзных решений, она и решила, а что пришлось пойти на хитрость, сам виноват – кому понравится семь лет в сожительницах ходить. Они вернулись через месяц, купили квартиру, ту самую, в которой сейчас Голованов мучился от бессонницы, и прожили семь лет.
Нормально жили, между прочим… Он работал, она дома сидела, самореализовывалась: то на тренинги записывалась, то на марафоны желаний. Глеб не вникал, только оплачивал, своих дел было по горло. За семь лет сеть клиник разрослась так, что пришлось забросить врачебную деятельность и превратиться в бизнесмена. Бюрократия, административные требования, законы, которые менялись чаще, чем женское настроение и сжирали оставшееся от бизнеса время.
Чего Лии не хватало? Что нужно было? Внимание? Почувствовать себя женщиной? Почувствовала? Отлично. Сидит теперь в деревне, откуда родом, козам хвосты крутит!
Глебу же здесь Цыпа рога полирует, насмехается, отчего ещё сильнее захотелось заполучить эту самую Цыпу в единоличное пользование. Вжаться в дразнящие губы поцелуем, довести ласки до логичного, закономерного финала. Смертельно захотелось. И он намеревался её получить.
За утро я успела сотню раз задаться вопросом, зачем всё-таки рванула в отчий дом, и ровно столько же раз на него не ответить. Отомстить кошке за мышкины слёзы хотелось, вернее, коту – наглому, высокомерному, с вечно довольной ухмылкой и холёной мордой, но ведь я сама от этого страдала.
Всю ночь ворочалась с боку на бок, вспоминала события злополучного лета, предшествующие тем событиям годы. В голове нескончаемым набатом стучало: «…и я любил». Любил он! Спасибо, что напомнил! Как можно любить такую как Лия? У неё даже имя дурацкое!
Во мне говорила детская обида, мыслила я тоже категориями ученицы средней школы, однако ничего поделать с собой не могла, а главное – не хотела. Любил он!
Я отлично помнила Лию, могла воссоздать момент нашей первой встречи с белобрысой дылдой. В тот день неожиданно прилетел Колёк, и, конечно, сразу же примчался его лучший друг Голованов. Меня отправили в магазин с километровым списком продуктов – на следующий день родители планировали праздничный стол, – мама топталась на кухне, разрываясь между жильцами и желанием угодить сыну. Приготовить больше, сытнее, откормить чадушко, которое в материнском воображении перманентно лежало в голодном обмороке.
Когда я притащилась с огромными авоськами, у ворот стояла машина Глеба, а во дворе шаталась белобрысая девица, размахивая хвостом на голове, как молодая кобылица. Глазела по сторонам, кривила размалёванные губы, морщила нос, словно увидела какую-то гадость, например, пищевые отходы, простоявшие на солнце несколько дней.
Дом у нас самый обыкновенный. Не дворец с золотым унитазом в тронном зале, но нос воротить не от чего. Всегда чисто, покрашено, смазано, прибито, дорожки из тротуарной плитки вычищены, клумбы ухожены – не зря мы втроём, не покладая рук, трудились с утра до ночи!
– Иришка! – заголосил Колёк, сверкая сонным лицом и голым торсом. Раскинув руки в стороны, он направился ко мне, грозясь раздавить в братских объятьях.
– Привет, – промычала я в ответ.
Вообще-то, я искренне была рада видеть Колю. Чувство родства со старшим братом особенное. Несмотря ни на что я бесконечно по нему скучала, писала письма, ждала в гости. Мечтала, как приедет Коля, мы пойдём с ним на пирс, дикий пляж, поедем в город, сходим в кино. В моём воображении он чинил мне компьютер, вытаскивал потерянные с флешки данные, непременно наказывал всех-всех-всех обидчиков – чаще всего придуманных, потому что никто меня не обижал.
Мне хотелось кинуться на шею к Коле, завизжать на весь мир от радости, только на нас глазела белобрысая дылда, а за спиной брата нарисовался Голованов, вызвав у меня приступ головокружения.
– Выросла-то как! – продолжал наседать Коля. – Совсем невеста стала! – выдал он дежурную фразу.
В тот момент я была уверена, что и в мои престарелые двадцать пять лет он будет так же вопить: «Совсем невеста стала!» Между прочим, не ошиблась!
– Цыпа? – окликнул Глеб, в то время, когда я замерла как истукан посредине двора, держа два огромных пакета, грозивших перевесить меня саму.
– Знаешь, что?! – выпалила я Коле, отбросив, наконец, злосчастные авоськи. – Сам ходи в свой магазин, раз такой умный!
– Чего? – опешил Коля вместе с Глебом.
Оба смотрели на меня с заметным недоумением. Белобрысая дылда в это время подошла к Глебу, взяла за руку, приподняла солнечные очки, чтобы лучше рассмотреть меня. Вот коза!
– Того! – взвизгнула я, глядя на белобрысую, прежде чем протопать мимо обалдевших гостей и родного брата.
Как зашла в дом не помнила, грохот закрывающейся двери вывел меня из транса. Я вздрогнула, оглянулась, на цыпочках пробралась к открытому окну, притихла за занавеской, обратившись в слух:
– Чего это с ней? – Коля потирал ладонью лоб, озадаченно поглядывая на дверь, за которой я скрылась несколькими секундами раньше.
– Пубертатный период, – глубокомысленно протянул Глеб.
– У кого? – Коля в искреннем удивлении уставился на друга.
– У Цыпы, – пожал плечами Глеб, а для друга пояснил очевидное: – Девочка превращается в девушку.
– Какая девочка? – Коля, видимо, от резкой перемены климата, демонстрировал редкую тупость.
– Цыпа.
– В девушку?
– Цыплак, ты обкурился, что ли? – заржал Голованов на весь двор. – Прочитать тебе лекцию о половом созревании девушек, или сам поднапряжёшь извилины? – продолжал он смеяться, потешаясь над Колей.
– А-а-а-а, – выдохнул Коля и тут же перевёл разговор: – Ну, что, куда?
– Давайте в «Лагуну», – пропела белобрысая швабра. – Глеб?
– Колёк? – Глеб для проформы уточнил у друга, хочет ли тот пойти в недавно открывшийся кабак с огромными террасами, которые выходили на берег моря. И мне, и Коле было понятно, что всё решала швабра с конским хвостом.
Спустя несколько минут троица вышла со двора. Я прильнула к окну, чтобы проводить взглядом любовь всей своей жизни. В эту секунду швабра быстро поцеловала Глеба в щеку, оттёрла след от помады, рассмеялась, закидывая голову, демонстрируя миру ровные зубы. А я почему-то подумала, что мне для того, чтобы поцеловать Глеба, недостаточно встать на цыпочки, придётся подпрыгнуть.
Потом я подумала ещё немного и решила, что целовать Голованова совсем не хочу, у него щетина колется. В моих мечтах любовь всей моей жизни дарил мне букеты из ста одной розы, гулял со мной по набережной, рассказывая направо и налево, что он мой парень, и время от времени спасал меня от романтичного, смертельного заболевания. Царапать нос о Головановскую щетину я не собиралась даже по самой огромной любви, но это не значило, что всякие белобрысые дуры смеют это делать!
К вечеру мне наглядно и громко продемонстрировали, что смеют. После «Лагуны» троица заявилась к нам домой, с комфортом устроилась в беседке рядом с моим окном. Коля позвал родителей, вытащил меня, говоря, что смертельно обидится, если я не выйду. Весь вечер я наблюдала, как Лия ёрзала на коленях Глеба, он обнимал её в ответ, иногда чмокал в щеку, ухо, а то и губы, когда же все разошлись, парочка устроила настоящее эротическое шоу. Во всяком случае, целовались они так громко, что было слышно через моё открытое окно, если подобраться поближе, конечно же. А после уехали на такси домой.
Спустя годы я сама устроила точно такое же шоу Голованову. Правда, в те минуты, когда мечтала умереть от того, что любовь всей моей жизни целует другую, я не догадывалась, что это произойдёт, оттого и глотала горькие слёзы, прячась под подоконником.
Происходившее осталось в далёком прошлом. С того дня Глеб успел не только жениться на Лие, но и развестись, а я всё так же сидела в своей комнате, представляя, как сделаю куклу Вуду Головановской жены, буду втыкать в неё иголки, и в конце сожгу на ритуальном костре!
– Дядя Глебушка! – закричал Сережа под моим окном, оглашая округу счастливым визгом, заодно сообщив мне, что заявилась любовь всей моей жизни собственной бесподобной персоной.
Серёже вторил Алёша, правда «Глебушка» у него превращался у «Епушку», вызывая смешки отца и благосклонную улыбку «Епушки».
– Привет, Нют, – поздоровался Глеб с Нютой, та буркнула нечто невразумительное, не слишком довольное в ответ. С утра она грозилась Коле разводом, если тот не перестанет пить с Головановым.
– Я всё понимаю, у человека развод, только проблемы нужно решать, а не запивать, – выговаривала Нюта мужу.
– Должен же я друга поддержать, – отмахивался Колёк.
– Поддержи! Поддержи! – повысила голос Нюта, чего не случалось с ней почти никогда. – Давай разведёмся, будете на пару горе запивать!
– Ню-у-та, – ныл Колёк.
– Всё, я сказала, – отрезала Нюта.
Мне стало интересно, как быстро и насколько далеко жена и дочь кадрового военного пошлёт владельца дорогого внедорожника и сети клиник.
– Здорово, – появился Коля.
– Как вы смотрите на отдых в «Золотом тельце»? – вдруг заявил Глеб. – Оторвёмся, а?
– Офонарел?! – мгновенно отозвалась Нюта. – У нас так-то всего четыре почки на семью, две из них пропиты твоими молитвами, между прочим!
Мысленно я поддержала Нюту. Офонарел, иначе не скажешь! Окончательно сбрендил на фоне расставания с женой.
«Золотой телец» – отель в нескольких километрах от нашего посёлка. С охраняемой территорией по периметру намывного пляжа. Закрытыми ресторанами, клубами, личными причалами для яхт отдыхающих, полем для гольфа. Интерьерами настолько помпезными, что ходили слухи – лепнина там покрыта сусальным золотом. Говорили, в «Золотом тельце» отдыхал «Сам», у каждого была своя версия имени того «Самого», но любому смертному в округе было понятно, что «оторваться» на золотистом пляже шансов примерно столько же, сколько высадиться на Луну.
– Не кипятись, Нют, – благосклонно промурлыкал Глеб. – Фирма платит.
– Какая ещё фирма? – взвилась Нюта ещё сильнее.
– «Телец» принадлежит моей матушке, – начал спокойно объяснять Голованов, пока я скатывалась на пол. Ничего себе новости! – Сейчас как раз перерыв между пьянками на высоком уровне, можно покути-и-и-ить.
– Глеб, это всё равно дорого, ты же понимаешь, – пробурчала Нюта.
«Всё равно дорого» – это совсем не то словосочетание, которое было уместно в данном случае. Однажды я наткнулась на рекламу «Золотого тельца» и, мягко выражаясь, крайне удивилась ценам. За сумму, которую нужно выложить за сутки в этом отеле с интерьерами аж из сусального золота, мы с Вадимом могли неделю вдвоём оттягиваться в Турции, почти ни в чём себе не отказывая. А человек богаче – снять номер в Дубае. В Дубае, а не на нашем Чёрном-прегрязном море!
– Кто говорит об оплате? – серьёзно ответил Глеб. – Ребят, я ж не совсем идиот, как можно подумать. Три дня, три ночи, всё включено, для вас бесплатно.
– Глеб, это слишком, – одёрнул друга Колёк.
– Слушай, не мог бы – не приглашал, – остановил друга Глеб. – Думаешь, я с матушкой не разберусь? Серьёзно, ты в родительском доме груши ешь с дерева бесплатно, а они на рынке сто пятьдесят рублей стоят. По-твоему, я не могу «груш отведать» в отеле матушки?
– Ну… – засомневалась Нюта.
– О чём спорите, молодёжь? – неожиданно подключилась к разговору мама.
Нюта быстро, по-военному чётко, поставила в известность маму, а потом и подошедшего отца о сложившейся «чрезвычайной ситуации».
– О чём думать? – всполошилась мама. – Отдохнёте раз в жизни по-человечески. Правда, Глебушка?
– Конечно, тётя Лариса, – согласился Глебушка.
– За мальчиками мы с отцом присмотрит, – тут же добавила мама. – Езжайте, хоть вдвоём побудете, – продолжила уговаривать мама, – везде с детьми, они как хвостики за вами. Себе тоже время нужно уделять, молодые ведь!
– И то правда, – крякнул отец.
– Ладно, – неуверенно согласила Нюта.
– Отлично, – загоготал Колёк. – Оторвёмся, Нютик!
Все отправились строить планы на отрыв, я же шлёпнулась на постель переваривать информацию, что мама Голованова – владелица «Золотого тельца». С ума сойти! Что делать с этой новостью, я не понимала: с одной стороны, мне-то какая разница, а с другой – это как общаться с человеком, общаться, а он раз, и наследный принц Монако.
– Цыпа! – услышала я под окном. – Цыпа! – требовательно повторил Глеб. – Не делай вид, что ты в танке и ничего не слышала.
– Я в танке, – ответила я, понимая, что он отлично услышит ответ.
– Собирай парадные трусишки, мы едем в «Золотой телец», – раздалось с той стороны окна.
Прекрасно! Где мне взять трусы, достойные унитазов, покрытых сусальным золотом? У меня-то всего две почки, и одна из них точно пропита на первом курсе в попытках забыть любовь всей моей жизни.
Сказать, что я была удивлена, ошарашена, находилась под огромным впечатлением, когда стояла в вестибюле «Золотого тельца», – не сказать ничего.
Шокировало всё: размер, примерно с половину футбольного поля. Неброский и всё же помпезный интерьер. Натёртый почти до стеклянного блеска мраморный пол. Люстра из хрусталя, свисающая головокружительным каскадом с высокого потолка. Во всяком случае, я искренне верила, что под ногами мрамор, на потолке горный хрусталь, а стойка ресепшена отделана драгоценными камнями.
Я стояла у входа, чувствуя себя бедной родственницей, несчастной сироткой, которую отправили в лес за подснежниками, где братья месяцы наколдовали посредине снежного декабря апрель: одновременно радостно, что попала в настоящую сказку, страшно, что всё закончится, ещё и рукавицы дурацкие мешают.
Рядом со мной топталась Нюта, которая чувствовала себя значительно хуже. У меня всё-таки был опыт отдыха в отелях. Не такого размаха, как «Золотой телец», но время от времени мы с Вадимом позволяли себе отели с пятью звёздами в Турции или Египте, иногда отдыхали в лаконичной Европе. Единственный же отдых Нюты – это «отель» наших с Колей родителей.
Зимой Нюта с Колей жили в трёхкомнатной квартире, в типовой панельной пятиэтажке с видом на сопки. Самое отчаянное путешествие, которое они смогли себе позволить за годы брака, – в Питер, на свадьбу к сослуживцу. Понятно, что останавливались при этом не в гостинице класса люкс.
Колёк стоял рядом с Глебом, ничуть не смущаясь происходящим. Цыплаков Николай был своим в любой компании и ситуации. Скорей всего, именно благодаря этой черте характера он нашёл общий язык с Глебом и его приятелями-мажорами.
– Пойдём, – Глеб кивнул нам с Нютой от стойки ресепшена, не забыв предварительно одарить улыбкой, прямо-таки осчастливить администратора – девушку лет двадцати от роду, долговязую и белобрысую, чем-то неуловимо похожую на Лию. Правильней сказать: высокую, стройную блондинку. Однако давать уместные политкорректные характеристики призывно скалящимся девицам не входило в мои планы.
Я изо всех сил старалась не походить на Алису в Зазеркалье и уверенно шагала через вестибюль, представляя, что иду по подиуму. Кидала вежливые взгляды на персонал и небрежные на Голованова, когда тот приобнял меня за талию, ненавязчиво подтолкнул в сторону лифтов и повёл вглубь отеля.
– У нас три сьюта, – сказал Глеб, посмотрел на Нюту, объяснил: – Номер с гостиной и спальней.
– Понятно, – отозвалась Нюта, в уме перекраивая семейный бюджет на ближайшие годы, если им всё-таки придётся оплатить пребывание в «Золотом тельце».
– Ваш номер, – показал Глеб рукой направление, в котором сразу отправились Коля с Нютой.
– И твой, – добавил он, продемонстрировав светлую дверь в противоположной стороне от номера брата.
В подобных гостиницах в номера, учитывая стоимость конкретно этих сьютов, должен сопровождать специально обученный человек в сопровождении духового оркестра. Однако никто с нами не поднялся. Глеб вёл себя расслабленно, словно отдыхал здесь через день. Впрочем, что я знала о нынешней жизни Голованова? Может, и правда отдыхал, а то и жил. Куда-то же он уезжал после попоек с Колей, откуда-то прикатывал на здоровенном внедорожнике.
– Я рядом, – подмигнул Глеб, распахнул передо мной дверь, демонстративно пропустил в номер, изобразив вышколенного лакея.
– Буду иметь в виду, – ответила я, продефилировала внутрь и, остановившись у порога, с наслаждением и сладкой улыбкой закрыла перед Головановским носом створку.
Мне бы очень хотелось рассказать, как вытянулось его лицо, как растерянно он моргал, подбирая с пола челюсть, только ничего подобного не происходило. Глеб лишь одарил меня взглядом свысока, в прямом и переносном смысле, и снисходительной улыбкой – это я успела увидеть прежде, чем дверь захлопнулась.
Интересно, может мужчина вырасти после двадцати восьми лет? Память определённо подводила меня. Каждый раз, сталкиваясь с Глебом вплотную, я удивлялась, насколько он высокий.
Номер оказался большим. Просто огромным! Первое, что я увидела, помимо просторной прихожей, была прошитая лучами солнца необъятная гостиная. Я ходила по полу, наслаждаясь мягкостью ковра, наверняка одновременно из натуральных, высокотехнологичных, не токсичных, антиаллергенных, экологически чистых материалов.
После нашла ванную комнату, зависла минут на двадцать, не меньше, разглядывая убранство. Детали интерьера переливались в свете хрустальных светильников, всё было натёрто до блеска, кипенно-белая ванна отражалась от всех глянцевых поверхностей сразу.
Спальня тоже заставила восхищенно замереть. В центре просторного помещения стояла преогромная кровать, настолько гигантского размера, что если бы я вздумала по ней прогуляться от края до края – это заняло бы несколько минут. Вся моя спальня в Иркутске была меньше, чем одна эта кровать. Там же, в спальне, были панорамные окна, демонстрирующие просто умопомрачительный вид на море.
В немом удивлении я смотрела на то, что видела, и готова была согласиться с любой, самой фантастической версией перемещения во времени и пространстве, поскольку окружающее просто кричало, что я где угодно, но не на Черном море, которое я ненавидела даже больше, чем была влюблена в Голованова.
– Обалдеть… – прошептала я сама себе, медленно подбираясь к окну, не моргая, на полном серьёзе веря, что если закрою глаза – всё исчезнет: кровать, вид из окна, бирюзовый, перетекающий в лазоревый цвет морской глади.
– С ума сойти! – заверещала я, прежде чем с победным кличем индейца запрыгнула на кровать, а после принялась скакать на ней, как на батуте.
Матрас упруго пружинил, гостеприимно принимал моё расслабленное тело, когда я падала плашмя, выпрямлялся по струнке, как только вставала на ноги, и снова обволакивал комфортом, когда растягивалась, раскидывая в сторону руки и ноги.
Я попала в самый настоящий рай! На Фиджи или Виргинские острова, любое место на Земном шаре, которое видела лишь на фотографиях в интернете. Главное – всего-то в нескольких километрах от родительского дома, грязного, многолюдного пляжа, бесконечной толчеи отдыхающих.
Если бы вокруг «Золотого тельца» была не облагороженная территория, прыгали бешеные скунсы, а пейзаж за окном оказался бы галлюцинацией, я бы совсем не расстроилась: сидела бы на упругом матрасе, таращилась в панорамные окна, как в телевизор, чувствуя себя на седьмом небе от счастья.
Казалось, моё восторженное настроение невозможно приподнять хотя бы на градус – нервная система грозила не выдержать переизбытка окситоцина в крови, однако, мне хватило одного-единственного взгляда на прикроватный столик, чтобы вытянуться, как сурикат, и крадучись подобраться к ведёрку с шампанским.
Я не верила своим глазам, просто-напросто не верила. Не могли же при заселении гостей угощать шампанским, стоимостью в три прожиточных минимума в Российской Федерации? Или могли? Несомненно, я понимала, что это не предел возможностей владелицы «Золотого тельца» и его постояльцев, только меня наличие бутылки французского шампанского перенесло от радужного состояния к щенячьему восторгу. Трусливая мыслишка, что, возможно, перед отъездом попросят оплатить лакомство, не остановила. Попросят – оплачу. На шампанское я точно зарабатываю!
Я взяла бутылку в руки, с благоговением покрутила её, убеждаясь, что это не сон, не галлюцинации, как Фиджи за окном. Уверена, что в тот миг сделалась похожа на крысу Рокки из мультсериала «Чип и Дейл спешат на помощь» при виде сыра.
Единственная проблема, которая стояла передо мной в этот момент, было открыть шампанское. Докой, несмотря на приложенные усилия в деле откупоривания бутылок, к двадцати пяти годам я не стала. Вероятность шмальнуть пробкой в зеркало, хрустальные светильники, плазму на стеклянной тумбе, ещё что-нибудь дорогостоящее, была высока. Оглянувшись, я пришла к единственному, показавшемуся мне верным решению – выйти на лоджию и на открытом пространстве побороться с пробкой.
На лоджии вдохнула морской воздух с нотками прохлады. Примерилась к бутылке, поняла, что ставить на стеклянный столик бутылку, – идея такая же сомнительная, как и пытаться раскупорить её среди деталей интерьера, стоимостью дороже моих почек.
Я поставила бутылку на пол, нагнулась, выпятив пятую точку, начала освобождать горлышко от фольги, но не успела добраться до мюзле, как рядом услышала отчётливый стук. От неожиданности я подскочила, едва не выронив шампанское. В панике обернулась и уставилась через боковое стекло лоджии на Голованова собственной наглой персоной.
