Страница 2 из 3
В юношестве Железный Кулак не отличался покладистостью, уважением к другим, даже к собственным домочадцам, его постоянно ловили на кражах и мошенничестве. Нет, ни поселение, в котором он жил, ни его семья не бедствовали, всего и всегда было в достатке, и что толкало юного Манрида на совершение мелких преступлений – неизвестно. Сам же Манрид редко мог совладать со своим непростым характером и задавить того демона, что управлял им, нашептывал ночами лишь Железному Кулаку понятные речи, и подталкивавшего к тому, что было недопустимо, а иногда и ужасно. Но в сообразительности и смекалке ему нельзя было отказать уже тогда. Со временем рыжебородый покорился той тьме, что пришла с ним в момента рождения, и набравшая силу с годами, и стал настоящим, каким и должен быть: он сбежал из дома, отказался от фамилии своего отца, предпочитая более не связывать себя с семьей какими-либо нитями. Вкус полной свободы, кочевого образа жизни и вседозволенности он познал почти сразу, сумев прибиться к каким-то плутам, сновавшим по округе. Чего только Манрид не пережил за годы скитаний, а уж сколько раз он был бит, и не сосчитать! Но каждый раз ему удавалось спасать самому себе жизнь, оставляя в дураках любого желающего выбить дух из тела проклятого недоросля.
К слову, о его шайке уже давненько ходили не самые добрые слухи по некоторым частям Конгелата, особенно они прославились в восточных чертогах, где за них назначили награду. Сначала он со своими людьми промышлял мелким мошенничеством, вымогательством, но после того, как они напали на маленькую шахтерскую деревушку в Белых Водах, одной из восточных провинций, и разграбили ее, перебив добрую половину жителей, им пришлось бежать, ибо слухи об этом страшном происшествии распространились быстро. Так они оказались в Хиддене, и затихли на время. Но недолго оставались в тени.
– Переночуем там! – наконец произнес Манрид и указал на едва виднеющуюся впотьмах и сквозь метель расселину в горном склоне. То, что внутри пещера, не было никаких сомнений. – В таверну вернемся с солнцем, но лишь для того, чтобы вынести оттуда все, что можно утащить, и повеселиться вволю. Сейчас же туда возвращаться нет смысла. Или вы желаете бежать в ночи неизвестно куда да еще и с добычей?
– А как же теплые кровати, очаг?! А выпивка?! – все были в недоумении от принятого решения.
– Выпивки у вас с собой предостаточно, костер разведете и согреетесь. А кровати… скоро и они будут… как разберемся со строптивой тварью из таверны, – пообещал главарь и двинулся в сторону укрытия. Его жесткая натура не терпела никаких прекословий и угроз ни от кого, тем более от бабья, которые, по его мнению, должны только обслуживать настоящих мужчин, как он, и раздвигать ноги по первому требованию. И ему ничего не стоило поднять руку на женщину, если та открывала рот не по назначению или начинала вести себя так, будто она была на равных с Манридом, что немедленно пробуждало ярость и оскорбляло его.
Едва бандиты преодолели некоторое расстояние, как за их спинами раздался свист, настолько громкий и пронзительный, что и вой вьюги не сумел заглушить его. В метрах двадцати, быстро огибая черные стволы деревьев, виднелись два стремительно приближающихся силуэта.
– Что за черт? Кто это еще?
Ответом была пролетевшая прямо над головой одного из отморозков стрела.
– Нападение! – заорал Манрид, тут же вытащив из-под накидки увесистый топор и выставив его впереди. Стоило мужчине рвануть в сторону, как другая стрела пронеслась прямо перед его носом. – Кто с луком, стреляй по недоноскам! Сейчас они узнают, с кем связались.
Какой-то долговязый тип пытался выцелить одного из неизвестных, но колючий снег сыпал прямо в глаза, а фигура сливались с теменью, и это осложняло дело. Второй лучник без разбора стрелял туда, где, как ему казалось, появлялись нападавшие. Разбойники бросились врассыпную, пытаясь зайти со всех сторон, дабы окружить нежданных встречных. Железный Кулак укрылся за огромным валуном, из-за которого он спокойно мог видеть направление, откуда явились незнакомцы. Но на секунду их силуэты словно растворились, и среди деревьев суетливо проносились лишь обнажившие свое оружие бандиты. Рыжебородый стремительно покинул укрытие, бросился в глубь леска, жестами раздавая команды своим приспешникам, и жадно рыская глазами по округе.
– Они там! – крикнул толстяк, указывая мечом куда-то в сторону, где тут же пробежала облаченная в тяжелые одеяния фигура.
– Не стойте, как каменные исполины, за ними! Клянусь своим языком: ежели я их поймаю, то спущу шкуру живьем! – Эта игра начала выводить Манрида из себя, а его банда – черта с два! От них не было никакого прока.
– Один есть! – объявил долговязый, опуская лук и ядовито оскалился. Его стрела настигла непрошеного в глубине ельника, было видно, как она вошла в тело, заставив неприятеля свалиться в снег. – Я им займусь.
Не дожидаясь ответа, лучник кинулся в ельник, проваливаясь в сугробы и едва не падая от потери равновесия. Тяжело дыша, он неустанно двигался по следам, оставленных врагом. Через пару минут разбойник наткнулся среди заснеженных елей на неподвижно лежащее тело лицом вверх – это была женщина, смуглолицая, даже во мгле можно было разглядеть темный тон ее кожи. Рядом с поверженной лежал пустой колчан, но лука нигде не было. У «меткого» стрелка сверкнули глаза, он спрятал приготовленный нож и наклонился к жертве – еще дышит.
– Теплая, – он облизнулся, словно омерзительный ящер, и принялся расшнуровывать свои штаны. – Сейчас ты выполнишь свою женскую обязанность, мразь, а после и горло исполосовать тебе будет не грех.
Но стоило ему потянуться к женщине, как обжигающая ледяным холодом сталь коснулась его шеи, и бандит ощутил сильное давление. Бандит застыл, чувствуя, что меч держит крепкая рука, которая не дрогнет и снесет голову. Он в нерешительности перевел взгляд на незнакомку и встретился с прищуренными глазами, полными презрения и отвращения. В ту же секунду мерзавец получил отменный удар ногой в живот, от чего сразу согнулся и повалился наземь, широко раскрыв рот от боли, но не издав ни звука. Девушка мгновенно поднялась на ноги, отбросив в строну стрелу, что угодила прямо в складки ее тяжелой теплой накидки, и перевернула бандита на спину ногой. Долговязый уставился на незнакомцев и зашевелил губами, трусливо моля о пощаде.
– Долт! Э-эй! Какого черта ты делаешь? Я тебе сейчас голову оторву! – сквозь сугробы и мохнатые ветви елей пробирался Манрид с Фесом и еще тройкой приспешников, пытаясь нагнать своего товарища и посмотреть, кого он там подстрелил.
Пятерка обогнула несколько деревьев и, наконец, натолкнулась на Долта: тот неуверенно стоял на слегка согнутых ногах, покачиваясь из стороны в сторону, и глазел отупевшими глазами куда-то в небо. Его лицо не выражало абсолютно никаких эмоций – сплошная пустота, а рот был чуть приоткрыт, как у умалишенного. Рыжебородый тут же принялся трясти долговязого и покрывать бранью, допытываясь, где подстреленный, и что с ним самим такое, однако все было безрезультатно. Железный Кулак был весьма вспыльчив, и потому, не церемонясь, мгновенно отвесил хорошую оплеуху нерадивому приспешнику, да так лихо, что тот свалился навзничь. Но и это, к сожалению, не исправило странности. Внезапно за ельником сквозь завывание вьюги послышался лязг стали, злобный гогот и угрозы – похоже, трусливые незнакомцы все-таки показались! Оставив уже явно бесполезного Долта, бандиты бросились назад.
– Давай, потаскуха, покажи что ты еще умеешь! – высокий крепкий мужчина сплюнул кровавую слюну и обнажил поломанные зубы. Медленно ступая по снегу и выставив старенький двуручный меч перед собой, он с ненавистью смотрел на женщину, только что сумевшую пролить его кровь. Рядом с ним вертелся один из лучников, нервно постукивавший по лезвию кинжала. – Заходи со спины, Алеб, не дай ей улизнуть. Выпотрошим эту тварь, а голову отправим на кол.
За невозмутимой незнакомкой, пристально следившей за противниками, виднелась фигура мужчины, ловко орудовавшего двумя обоюдоострыми клинками и вступившего в схватку сразу с тремя разбойниками. Умело отбиваясь и уверенно нанося удар за ударом, он без особых усилий расправился сначала с одним, затем со вторым, и твердым шагом пошел на оставшегося – малоподвижного и огромного, как гора, верзилу с отвратительной исполосованной шрамами рожей. Внушительного роста разбойник заревел, занес над головой мужчины увесистую дубину и обрушил ее со всей силой на противника, но сумел лишь разнести сугроб, так и не задев цель. Незнакомец довольно ухмыльнулся; стремительно оказавшись позади бандита, он одним движением рассек ледяной воздух и полоснул врага по ногам, от чего тот мгновенно взвыл, рухнул на снег и более не поднимался. Мужчина беспокойно оглянулся в поисках спутницы и увидел, как она одним мощным ударом в челюсть вырубила преступника. Едва они перевели дыхание, как из ельника буквально вывалились остатки проходимцев вместе с главарем, который, едва разглядев сквозь метель представшую пред ним картину, вместе с приспешниками бросился на неизвестных. Все перемешалось во тьме в один миг, слышался треск веток, звон скрещенного оружия и отменная брань. Можно было разглядеть точные и резкие движения мелькающих фигур – оставшиеся разбойники оказались крепче своих дружков, и гораздо более умело обращались с мечами и топориками. У одного оказалась при себе увесистая цепь, которой он размахивал во все стороны. В этой суматохе никто и не заметил, как Костяной Фес скрылся среди деревьев и снегов, обходя поле боя, присматриваясь получше и поджидая подходящего момента для нападения со спины. Манрид в исступлении снова и снова нападал на противника, загоняя его в руки одного из своих. Внезапно послышался глухой тупой звук и короткий женский вскрик, который так и наполнился болью.
– Или! – выпалил мужчина, оглянувшись; бдительность и осторожность рассеялись, и стоило дернуться с места в сторону женщины, как дорогу ему перекрыл надменно ухмыляющийся бандит, а в спину уперлось острие меча другого типа.
– Ха! Крысы загнаны в угол! – воскликнул Железный Кулак и хищно улыбнулся. – Я знал, Фес, что у тебя котелок варит как надо!
Над упавшей в холодные объятия снежного покрова Илиллой, сгорбившись, тяжело дыша и покачиваясь, нависал Костяной Фес с перекошенным от злобы лицом: как только представилась возможность, он молниеносно бросился в атаку из укрытия и одним ударом сбил с ног стоявшую к нему спиной женщину, что мгновенно принесло свои плоды. Паренька окружало бледно-голубое свечение, словно он горел, но пламя не наносило никакого вреда.
– Значит, нам не показалось, – прошипел Кирт, и тут же получил рукоятью в спину. Дикая боль разлилась по телу и ударила в голову.
– Заткнись, тварь! Вы только послушайте, друзья мои, они вынюхивать что-то удумали!
Все разразились гоготом от услышанного, и едва ли безумный хохот предвещал что-то хорошее.
– Ладно, хватит. Твою девку заберем с собой и будем пользоваться, пока не надоест. Эй! Поднимите ее и свяжите как следует. А этого – прикончите.
К плененному подошел один из отморозков и уже было занес над его головой топорик, как «работу» прервал краткий и хриплый вскрик Феса: он стоял, вытянутый, как струна, и не шевелился; в его оголенную грудь словно впилась ладонь что-то шепчущей Илиллы. Как только ее губы сомкнулись, свечение вокруг Костяного Феса рассеялось и паренек обмяк и стал похож на тронутого рассудком – его взгляд потупился в землю, рот непроизвольно открылся, и он уже не понимал, где он и кто он. Теперь от него совершенно не было толку.
Не теряя ни минуты, Кирт набросился на своего палача и успокоил его одним ударом в голову, покрытую лишь меховым капюшоном. Или, словно юркая и проворная птичка, подскочила и резкими движениям бросилась на одного из оставшейся троицы, отчаянно размахивавшего мечом. Теплая ладонь женщины впечаталась в рябую щеку бандита, и он стал один в один, как Баргул и Фес. Рыжебородый же пришел в полное смятение, никак не ожидая, что его банду разнесут, как курятник лисы, какие-то недомерки.
В неглубокий овраг рухнул последний из отморозков и Манрид остался один против двоих. Щурясь от ветра и пытаясь различить в темени движения недруга, он решительно кинулся на Кирта, но точный удар Илиллы в спину заставил главаря потерять равновесие, и через мгновение тот лежал лицом вниз, придавленный ногой Кирта к занесенной снегом земле. Железный Кулак почувствовал, как чужие руки ловко срывают с ремня мешочки с «честно заработанными» деньгами; следом за богатством к наглецам перекочевали палица, и пара кинжалов, припрятанных под накидкой.
– Во-от! Теперь все по-справедливости – колдовство за колдовство, – Кирт убрал ногу с Манрида.
– Я до вас еще доберусь, – прохрипел Железный Кулак, кипя от ярости. В тот самый момент он поклялся, что непременно похоронит их живьем, или сдерет шкуру, неважно, когда и где, но это случится.
– Если вспомнишь, – над ухом поверженного прозвучал лукавый и до дрожи ласковый женский голос.
Лица главаря коснулась теплая рука Илиллы и он впал в забвение: перед глазами поплыла призрачная пелена, а после – провал в темноту.
– Поднимайся, ты не на отдыхе!
Возле кровати Стьёла стоял рослый охранник и голосил так, будто осел на ярмарке, которого пытаются сдвинуть с места за хвост. Парень, спавший лишь пару часов, слез с кровати, поежился – в камере было холодно, и тонкое одеяло не очень-то согрело его ночью. Караульный сопроводил заключенного в комнатку, где скрылась стража в тот самый день, когда Стьёла сюда привели. Комната оказалась довольно большой и на удивление теплой, учитывая, что Серые Катакомбы – это похороненный наполовину в остывшей земле каменный лабиринт, в котором нередко исчезали все надежды на будущее. Вдоль стен были выставлены высокие шкафы и стеллажи, в нишах которых лежало самое разнообразное оружие, книги. Пара железных потолочных канделябров, подвешенных на цепях и вмещавших в себя с добрый десяток объемных и крупных свечей, мягко освещали помещение; на двух столах стояли по паре масляных ламп. За одним из столов шла оживленная игра в «Торни» – весьма распространенную забаву в кости и карты, и, естественно, на деньги. В крайнем случае, платой при проигрыше могла выступить выпивка. За другим столом расположился с ног до головы экипированный громила, разбиравший документы и что-то писавший в них, водя по бумаге шикарным гусиным пером.
– Значит так, недоумок, сейчас я выдам твою одежду и временно прицеплю к твоим ногам кандалы. Оружие получишь, как прибудете на место, там же снимут цепи. Все ясно? – прорычал сопровождающий, толкая Стьёла на скамейку. – И даже не думай выкинуть что-нибудь, мигом снова окажешься за решеткой.
– Я и не думал, – начал было парень, но осекся, решив, что лучше будет вовсе молчать. Кто знает, может статься, что этим замечательным людям не придется по душе любой из ответов.
Через минуту стражник вернулся с вещами горе-воришки и небрежно бросил их ему.
– Ты идешь на охоту вместе с во-он тем добрым малым, его зовут Рих, – он указал рукой в сторону громилы, изучавшего свитки. – Компанию вам составят еще три охотника из города. Так что, никуда тебе не деться.
Как и было условлено, группа выдвинулась в путь после полудня. Погода была что надо для прогулки в степные земли: вьюга, наконец, закончилась, холодное низкое солнце слепило глаза, наблюдая за миром с ясного голубого небосвода. Снег хрустел под ногами что стеклянная крошка, а местами наст сумел обрасти ледяной «броней», от чего приходилось ступать осторожно. Возможность поскользнуться и проехаться пару метров на собственной спине или другой части тела улыбалась любому. Но как бы там ни было, а окончанию метелей все жители этих окраин несомненно обрадовались.
Стьёл шел впереди всех, с упоением вдыхая свежий морозный воздух, и раздумывая о том, как бы поскорее разделаться с хищниками и покинуть Глацием-Терру. Еще Нелоса предстоит отыскать да задать тому отменную взбучку за то, что бросил его и даже не попытался разузнать о случившемся. Парень, похоже, ошибся в лучшем друге, и это звучало очень горько.
«Ну, погоди, Нелос Брол. Дай только добраться до твоей тонкой шеи!» – Стьёл сжал кулаки и представил, как вытряхивает весь дух из тщедушного тельца трусливого беглеца. Короткие цепи на его ногах, доставлявшие большие неудобства и стеснявшие движения, позвякивали при каждом шаге, и будто насмехались над ним. Это приводило Стьёла в бешенство.
Поднявшись на лишенную деревьев возвышенность, Рих остановил людей и осмотрелся: далеко позади виднелся гордый замок и кусочек глухой надежной стены, окружающей город. Впереди же их ждала просторная холмистая степь, ведущая в леса. Здоровяк достал связку из трех ключей и подозвал паренька; замочки щелкнули и оковы свалились в снег. Рих одним ловким движением подхватил их и повесил на пояс.
– Это тебе, щенок, – рявкнул стражник и сунул в руки Стьёлу тяжеленную булаву. – Воспользуешься не по назначению – голову сниму, и принесу назад в тюрьму. Будет за трофей.
После того, как со всеми любезностями было покончено, группа последовала за Рихом через степь прямо в чащу, где и предстояло поохотится на славу. Лес встретил гостей как полагается: швырнул в каждого снег, свалившийся с крепких веток по велению ветра, и обдал лица пришлых своим стылым дыханием. Казалось, все замерло вокруг, и едва ли можно было встретить здесь хоть какую-нибудь животину, но на снежном покрове всюду виднелись глубокие следы мощных лап. Охотники присматривались к петляющим дорожкам следов, ступая по мягким сугробам – хищники совсем недавно проходили тут, и, возможно, стаей. Было принято решение разделиться: здоровяк в броне составил компанию Стьёлу, а остальные разошлись в разные стороны, не выпуская при этом друг друга из вида. Они всё больше и больше удалялись в лес, пристально смотря по сторонам. Через некоторое время один из людей подал голос, сообщив о ведущей куда-то кровавой дорожке. Кровь была свежа, как зимний рассвет, успев подтопить и окрасить снег в пунцовый цвет. Рих ухмыльнулся и скомандовал всем двигаться в том направлении, и если повезет, то сейчас им удастся напасть на скорее всего пирующее зверьё. След привел зверобоев к старому разваленному кургану, возведенному некогда неизвестно кем и неизвестно для кого. Таких построек по Хиддену, да и по всему Кордею, имелась тьма, ведь со временем о них забывали, не посещали и не ухаживали, и природа присваивала оставленные памятные места, распоряжаясь ими, как вздумается. Большинству из них было столько лет, что и не удивительны были такие перемены.
Ярко-гранатовая лента обогнула развалины и исчезла за огромным валуном. До ушей подкравшейся группы донесся отвратительный хруст и клацанье зубов, а за спиной послышался пронзительный и довольно близкий вой. Надо действовать стремительно, но сколько их там, в логове? Этот вопрос читался в глазах каждого. Здоровяк оголил клинок двуручного меча и, несколько раз широко шагнув, вплотную прижался к горе камней, остальные, чуть дыша, мелкими перебежками обогнули то, что осталось от кургана, и укрылись за мощным стволом поваленного дерева. Оттуда они сумели разглядеть открывшуюся картину: с пяток огромных белых волков разрывали телах двух каких-то бедолаг, огрызаясь друг на друга, не желая делиться добычей. Роскошная шерсть была выпачкана кровью и облеплена снегом, с вооруженных острыми и смертоносными зубами пастей капала густая слюна, мощные лапы – напряжены, и казалось, что животные вот-вот сорвутся с места. Стьёл тяжело вздохнул при виде внушающих трепет и страх волков, снова пожалев о том, что время назад не воротишь, или, хотя бы, не имеешь способности стать невидимым, чтобы смыться отсюда.
Охотники выжидали, пытаясь улучить момент, как вдруг один из хищников резко повернул голову в их сторону, задрав нос, и стал жадно и часто втягивать воздух, уши же навострились – не было сомнений, он учуял незваных гостей. Через мгновение его сородичи оставили свою добычу и тоже насторожились, а взгляд их бледно-голубых глаз устремился прямо на ненадежное укрытие наблюдавших. Прятаться больше не было смысла, и Рих, получив сигнал от товарищей, издал истошный вопль и буквально вылетел из-за груды камней, остальные же присоединились к нему. Стая хищников отпрянула назад, но только на мгновение, через секунду она бросились врассыпную и стала окружать непрошеных. Клацая зубами и рыча, дикие звери медленно подбирались к охотникам, сужая кольцо. Стьёл, оказавшийся вытолканным вперед охотниками, едва не налетел на хищную зверюгу, от которой несло кровью и мертвечиной. Тошнотворный запах, замешанный на морозном свежем воздухе, застрял в носу у парня, заставив закашляться. Страх перед возможностью быть растерзанным и мучительной смертью в одночасье сковал Одила, который за все прожитые сознательные годы ни разу не охотился, а топор держал всего несколько раз. Тяжелый труд он никогда не признавал, но сейчас был бы рад рубить деревья и вкалывать в какой-нибудь шахте. Эту слабость из него родители выживали всеми способами, но Нелос, что обладал тем же недостатком, ленивым и жадным монстром поселившемся бог знает когда в его душе и сознании, с легкостью сумел затуманить голову податливому и внушаемому Стьёлу, убедив, что есть жизнь и «работенка» гораздо приятнее.
– На каждого по волку? Отличный расклад! – рявкнул стражник, и смачно сплюнул в сторону. – Маловато, но для разогрева сойдет.
– Я… мне… никогда не доводилось вот так махать оружием, – воришка отпрянул назад, но наткнулся на одного из охотников.
– Самое время поучиться, щенок. Хочешь получить свободу при жизни – отработай, бей что есть силы, иначе только Холодная тебя освободит.
Стьёл крепко сжал рукоять булавы, чувствуя, как тепло его рук перекочевывает в сталь, и приготовился к атаке. Позади него послышалось клацанье и рычание, а тот зверь, что глазел прямо на парня, ощетинился. Щелкнув зубами, хищник слегка пригнулся, припадая к земле, но не успел Одил и глазом моргнуть, как волк уже летел на бедолагу.
Началось!
Он едва успел увернуться, плюхнувшись плашмя в снег, который сразу залепил глаза. Бедолага поспешил подняться и стал судорожно вытирать лицо. Охотники и Рих уже успели расширить кольцо, стараясь отогнать волков подальше, но радоваться было рано: мощный толчок в спину сбил Стьёла с ног.
– Ну, давай, ты же не слабак, Стьёл Одил! – процедил сквозь зубы парень, покрепче ухватился за булаву и, перекатившись на спину, резко выставил оружие перед собой. Его тут же обдало жаром: в ногах стоял волк, скалясь в предвкушении отведать свежатины. Сейчас этот идеальный охотник казался еще внушительнее и гораздо пугающе. – Не подходи, иначе врежу!
Угрозы, сорвавшиеся с дрожащих губ, не произвели должного эффекта, и хищник продолжил надвигаться. Мелькающая почти перед самым носом покрытая шипами палица только раззадоривали его, как котенка клубок пряжи. Помощи явно было ждать не от кого. Прирожденный убийца подступал ближе и ближе, но неожиданно для самого себя Стьёл, размахнувшись, огрел животное по морде. Удар был неумелый, не поставленный, но этого хватило, чтобы зверюга взвизгнула. Преодолевая нервную дрожь, паренек, не дожидаясь, пока противник очухается, стал размахивать и бить куда попало, в надежде заставить того отступить, но смерть в облике волка не собирался так легко сдаваться и упускать добычу. Спустя мгновение истошный вопль раздался меж деревьев и растворился в заснеженных кронах: острые клыки вцепились в ногу Одила. В его глазах сразу потемнело, появилось ощущение, что силы неумолимо покидают тело, в голове помутнело, мысли спутались. С остервенением зверюга трепала жертву за ногу, сжимая челюсти все сильнее, а меж клыков проступила белесая слюнная пена, которая начала стекать на старенький сапог. Стьёл силился высвободиться, но от того становилось лишь хуже – он ощутил, как его прошиб пот тут же сменяемый дрожью. Положение не из завидных, но на такую короткую и бесславную жизнь парень не рассчитывал. Стиснув зубы, он собрал все оставшиеся силы, превозмогая невыносимую боль, вцепился мертвой хваткой в булаву и, приподнявшись, что было духу ударил зверя. Хладный металл тяжело упал на волчью голову, и Стьёлу даже показалось, будто он расслышал треск кости. Капкан из клыков моментально ослаб и нога буквально выпала из него. Хищник издал свой последний хрип и замертво повалился на Одила, не успевшего отползти.
Туша оказалась гораздо тяжелее, чем Стьёлу думалось еще до схватки, и теперь огромный вес давил на далеко не крепкого воришку. Ему стало казаться, что он вот-вот задохнется, и будет раздавлен и впечатан в снега. С минуту беспомощно барахтаясь в сугробах, он, наконец, сумел выползти из-под грузного поверженного зверя, горячая кровь которого проступила из разбитой головы и теперь густо заливала белоснежный покров.
– Боги! – новоиспеченный охотник с трудом поднялся с земли – нога жутко ныла. Уняв частое дыхание и жгучее покалывание в горле, он, сплюнув вязкую слюну, стал испуганно озираться, словно до этого находился не в этом мире, и только сейчас вспомнил, что происходит.
Поблизости никого не было, лишь путаные дорожки из глубоких следов, уводящие в чащобы леса, мелкие, но яркие пятна крови, и кем-то потерянный пояс. Или насильно сорванный? Стьёл медленно приблизился к находке и его мрачные догадки подтвердились: плотная кожа широкого кушака с оставшимся ножом оказалась разорвана, даже полосы от когтей виднелись у самых краев. Отпрянув назад, Одил окрикнул несколько раз Риха и остальных, обеспокоенно вглядываясь меж деревьев, боясь, что новый хищник возникнет из чащи. Его голос тут же подхватил стылый ветер, налетевший с голых холмов, словно желая поскорее донести зов, но ответа на него не последовало. Стьёл стоял на месте без движения, только беглый взгляд осматривал поле недавней схватки да уши пытались уловить хоть что-то. И, как по заказу, в лесах прозвучал глухой крик и послышался сухой треск, словно дерево повалили.
«А ведь я могу сбежать и где-нибудь укрыться, кому какое дело до мелкого мошенника-неудачника. К тому же, если не найдут, то решат, что утащил один из хищников и растерзал в мелкие клочья, – неожиданно промелькнуло в голове у парня, моментально струхнувшего от собственных крамольных мыслей. В животе скрутило, и где-то в глубине его еще не совсем никчемной души будто заныло, закололо, и как бы Одил не пытался заглушить неприятное чувство – то ли страх, то ли «голос» совести, – оно лишь еще больше разрасталось. – А чего я, собственно, боюсь?.. А вдруг начнут искать, догонят – они-то здешние места знаю лучше, и тогда – точно конец! Ни тебе сокровищ, ни тебе обещанной законной свободы, только грязь и тюремные отбросы… Твою мать! Будь всё проклято!»
Будь он на месте беспринципного Нелоса, то никакие колебания и сомнения, и тем более угрызения совести, его не донимали. Но он – не Брол, и едва ли сможет так же легко забыть свой столь постыдный и трусливый поступок. Стьёл облизал обветренные похолодевшие губы, нервно дернул плечом и, разрываемые внутренней борьбой, сделал несколько нерешительных шагов в направлении глушняка, откуда все яснее доносились вопли.
Горные извилистые тропы были позади, впереди же расстилались слепящие глаза заснеженные просторы, окаймленные вдали стеной из чернеющих деревьев бора. Яркое зимнее солнце смотрело в спины двух путников, чьи вытянутые тени ложились далеко вперед.
– Эх, зря мы ушли с такой славной фермы, могли остаться там подольше, да и хозяева были не против, – Кирт поправил тяжелый плащ и широко зевнул, еще пребывая мысленно в уютном доме гостеприимных фермеров.
– Ага, особенно их дочь, которая прямо сверлила тебя глазами и все время вилась подле, будто мужчин никогда не видела.
– Таких, как я – едва ли! – мужчина выправился и довольно улыбнулся. Чрезмерное самолюбование ему было чуждо, однако цену тем достоинствам, которыми наделила его природа, зеленоглазый Кирт Тафлер знал и умело ими пользовался.
Тридцатичетырехлетний выходец из ремесленного городка Лиаф, что раскинулся на границе двух провинций Хиддена и Нивера, был широк в плечах, высок и ладного сложения. Про таких на континенте говорили «высечен из скалы», и одни смотрел на них с восхищением, другие – со страхом, а некоторые даже и с завистью. С ранних лет Кирт отличался крепким здоровьем, к которому с годами присоединилась рослость: в тринадцать был уже на пару голов выше своих ровесников, да и в силе догнал местного здоровенного кузнеца. Но при всей своей физической развитости, вопреки устоявшимся обывательским представлениям, ума и сообразительности хоть отбавляй, что не могло не привлекать внимание соседей и посторонних. В Лиафе и заняться-то было особо нечем, по крайней мере, детям, но Кирта с его разумением и силой быстро пристроили к мастеру железа и огня – для обучения кузнечному ремеслу. Родители непрерывно твердили, что из их мальчика выйдет отменный молотобоец, и Тафлер действительно в чем-то преуспел в непростом ремесле. Однако стоило ему начать дело, как однообразная работа быстро надоедала. Но именно в те годы, которые он парнишкой провел в кузне, пробудилась страсть к оружию: нагоняющим страх мечам, коварным кинжалам, острым ножам и увесистым топорам. Иногда, когда никто не видел, Кирт снимал со стены какой-нибудь здоровенный меч или топорик, стягивал щит, и воображал себя великим воином, при этом неумело размахивая оружием во все стороны. Теперь же, спустя столько лет, мужчине все эти детские дурачества и кривлянья казались смешными и нелепыми.
– Может, через Глацием-Терру двинем? Тысячу лет не был в этих краях, – Кирт стряхнул с густой короткой бороды образовавшийся иней и понадежнее натянул на голову капюшон.
– Я не против, – одобрительно кивнула женщина и покрутила в руке один из кинжалов Манрида. – Как ты думаешь, сколько мы выручим за добытые трофеи? Они, конечно, в поганом состоянии, но все же?
– За этот хлам? С десяток лирий, или чуть больше. Кстати, слыхал как-то, что сейчас у этих торгашей с базара настали не самые лучшие времена, они теперь даже не всякого из завсегдатаев пускают за ворота.
– Боги, туда и так непросто попасть, и вообще, знать про него мало кто знает. Что ж, дойдем и поглядим на новые порядки.
Место, куда направлялись Или и Кирт, действительно являлось одним из самых труднодоступных в Хиддене – кого попало туда не впускали, да и находилось оно подальше от людей. Черный рынок "Звенящий мешок" был известен лишь в определенных кругах и славился тем, что там можно было достать абсолютно все, что запрещалось или просто имело весьма редкое и ценное происхождение. Речь, конечно, шла не только о вещицах, что переполняли крытые прилавки, но и о дорогостоящих и далеко не обывательских услугах, хотя и такого там тоже хватало с лихвой. К примеру, нанять кого-то для грязной работенки вроде убийства тамошним клиентам, что прикупить новое платье для деревенских на общественном базаре – обыденное дело. Сбыть краденое у живого или снятое с тела убитого – проще простого, и главное, никто никогда не задаст ненужных вопросов что откуда взялось, да и не зачем – все прекрасно знали: если человек околачивается в «Звенящем мешке», то он, скорее всего, замешан в тёмных делишках. Ни в одном уголке провинции так не обслужат, и обязательно начнут вынюхивать и лезть, куда не надо, а там и до доноса местной страже не далеко. На черном рынке, бывало, тоже попадались чрезмерно любопытные и везде сующие свой нос персоны, которые умудрялись проникнуть на базар. Провернув нужную сделку, они начинали шнырять по торжищу, интересуясь, кто откуда, где достают товары, кто всем заправляет, но до них быстро дотягивались «длинные руки» держателей рынка. И тогда болтуну приходилось несладко, и это в лучшем случае, в худшем – о нем больше никогда и никто не слышал. В общем, "Звенящий мешок" был местом, собравшим в себе всевозможных проходимцев, бандитов, подозрительных скользких личностей, то и дело снующих туда-сюда и пристально наблюдавших за всеми и всем.
Собственно, в таком неприглядном уголке лет пять назад и пресеклись пути Илиллы Мелон-Ат и Кирта Тафлера, совершенно случайно. Судьбой им была уготована не самая приятная первая встреча: молчаливая, наполненная духом не просто соперничества, но желанием во что бы то ни стало поставить на место конкурента, пусть даже если прольется чья-то кровь. Возможно, их дружба зародилась бы более мирным и прозаичным путем при иных обстоятельствах, например, на какой-нибудь пирушке по поводу одного из сезонных праздников. Но разве у наемников-одиночек, работающих на свой карман, может быть по-другому, по-обыденному?
Обсуждая намеченные планы, коих имелось в избытке на доброе количество дней и даже недель вперед, путники вошли в лес, огибая черные стволы и выискивая не занесенную снегом тропинку, оставленную какими-нибудь охотниками или странниками. Снег под ногами приятно поскрипывал, чуть нарушая спокойствие и тишину, покоившуюся в морозном воздухе, как в колыбели. Но наемники уже знали по собственному богатому опыту, что это умиротворение обманчиво, верить ему не стоит, и за ним обязательно скрывается что-то если не опасное, то точно малоприятное. И словно в подтверждение тому, из чащи донесся и резко оборвался протяжный волчий вой, но тут же ему вторил другой, уже чуть ближе.
– Эти леса, похоже, до сих пор кишат дикими зверюгами, – прохрипел Кирт и покосился туда, откуда послышалось завывание. – Ничего не поменялось за столько лет, даже головопятство местных властей сохранилось в прежнем состоянии, и переходит оно от одних хозяев города к другим, как уличная девка. В детстве меня отец иногда вытаскивал на охоту именно сюда – знал, что лучше места для охотничьего промысла не найти, показывая природу и ее силу во всей красе. Хах! Знала бы ты, сколько я мальцом страха натерпелся тогда, высиживая в засаде и едва дыша…
– Постой-ка! Ты – и боялся? Вот уж ни за что не поверю, – Илилла хохтнула и тихонько толкнула друга плечом.
– Ладно, шутки шутками, а оружие надо бы держать наготове.
Протяжный вой повторился еще несколько раз, поторопив путников вооружиться. Иной раз в их головах закрадывалась мысль развернуться и пойти другим путем, в обход лесов, но времени на пустые прогулки «в карманах» не имелось, а дела не ждут, как известно. Конечно, за многие луны и зимы друзьям приходилось сталкиваться с угрозами и опасностями похуже, но диких зверей недооценивать не стоит. Только полный идиот посчитает, что клыки и когти какой-нибудь зверюги безобиднее пущенной из лука стрелы или заточенного клинка.
В застывшей тиши отчетливо слышалось шуршание тяжелых накидок и позвякивание цепочек на ремнях Илиллы. Сделав еще несколько шагов, Или вдруг замерла и жестом призвала Кирту не произносить ни слова. Чуть наклонив голову, она нахмурилась и прислушалась: секунду назад до ее ушей донеслись чьи-то приглушенные голоса и крики вперемешку с лязгом стали.
– Кто-то что-то не поделил, – нарушил молчание Тафлер. – Похоже, шум идет во-он оттуда, – не сбавляя шага, он указал в сторону невысоких сопок, показавшихся впереди.
– Да, пожалуй, ты прав, – в это самое мгновение Мелон-Ат ощутила, что спокойным их день не будет. Снова. И чутье подсказывало: пойди они даже иной дорогой, то помехи и препятствия им были бы обеспечены все равно.
Подобные предчувствия у нее не рождались из пустоты, и никогда не были напрасными и глупыми волнениями, как можно подумать, и каждое странствие это лишь подтверждало. Свою обостренную интуицию дочь южных гористых островов Роклит бесконечно ценила, но иногда ей хотелось задавить это внезапное давящее чувство, начинавшее точить сознание. Подобно железным тискам, оно крепко и надежно цеплялось за него, не желая ослабевать. И даже если она прислушивалась и поддавалась внутреннему голосу, Илилле после еще долго приходилось избавляться от странного ощущения, блуждающего в темных уголках ее собственной души. Этот свой дар, так благосклонно и послушно принятый от неведомых сил, Мелон-Ат называла и проклятием, и благословение одновременно, и пусть приходилось расплачиваться за него внутренним покоем, женщина не спешила заглушить его раз и навсегда.
Но вот с тем самым редким даром, что ее учитель называл Сон Глубин, и который проявился, едва научилась говорить, Илилла точно не рассталась бы никогда, даже под страхом смерти. В самых ужасных и опасных переделках, как в недавней ночной разборке, он приходился как нельзя кстати, практически спасая жизнь и выигрывая время для побега или же для нанесения решающего удара. В древнем и уважаемом на Роклите роду Или – Мелон – лишь однажды появился на свет человек из всех ее многочисленных пращуров с тем же загадочным и мистическим даром. Это был мальчик, нареченный впоследствии Флаином, и о нем мало говорили и вспоминали, что было довольно странно. Случилось событие больше ста семидесяти лет назад, и столь необычное дитя тогда вызвало неподдельное удивление у всех – никто и никогда не имел магических способностей, если верить фамильному древу, и даже ни разу не прибегал к услугам людей, наделенных какой-либо силой. Но, несмотря на магическую предрасположенность, рассказы гласили, что Флаин вел вполне обычное существование. Однако о нем практически не осталось записей в родовом архиве, либо они не велись вовсе, хотя такое просто невозможно, учитывая необычные обстоятельства. Имелись лишь заметки о ранних лунах и женитьбе, и все. Но одно было известно точно: далекий предок Или исчез бесследно в возрасте сорока лет и больше о нем никто ничего не слышал. И, если верить дошедшим до нынешних времен рассказам, то его практически не искали, лишь в первые зимы после пропажи, даже жена Флаина, которая в последствии тронулась умом от горя, ничего не знала и не могла ничем помочь.
Подозрительный шум и возня резко оборвались, но спутники продолжали двигаться в сторону невысоких холмов. Кирт и Или ожидали увидеть все, что угодно, даже каких-нибудь юнцов, которые сбежали из города тайком и подальше от посторонних размахивали оружием, но только не то, что предстало их глазам, едва они вышли на небольшую и свободную от деревьев заваленную снегом поляну. Посередине нее прямо на ослепительно белом покрове, окропленном ярко-алыми пятнами, лежало два бездыханных тела каких-то бедолаг. Поодаль от них валялось сломанное, словно тонкие древесные прутья, оружие. Над убитыми возвышалась фигура, державшая булаву, и при ярком свете солнца было видно, что руки неизвестного были вымазаны кровью.
– Какого?.. Эй, ты! А ну, стой! – резко выкрикнул Тафлер и вытянул перед собой клинок, глядя на незнакомца, который озирался по сторонам и собирался уже удирать.
– Тебе лучше делать, что говорят, если не хочешь, чтобы твоя голова превратилась в продырявленную тыкву! – тетива лука Или с сухим треском натянулась, готовясь пустить стрелу прямо в цель.
– Нет, стойте! Помогите! – неизвестный замер, и даже бросил свое оружие. – Это… это не я!..
– А нам видится другое, – подойдя вплотную к представшему перед ним щуплому парню, Кирт направил острие меча прямо ему грудь. – А теперь попробуй разделаться так же со мной, если хватит сил.
– Говорю же, это не я. На нас напали волки, – чуть ли не заикаясь, произнес незнакомец, испуганно таращась на наемника, не смея пошевелить даже рукой. – Нас было пятеро…
– Но пока я могу насчитать лишь двоих убитых и тебя целого, хоть всего и в крови, но она не твоя, так ведь? – острие меча сильнее вдавилось в грудь, чуть смяв одежду. – И что же тогда с остальными, о которых ты твердишь?
– Я… я не знаю, наверное, они там, в лесу, может их звери утащили и уже разорвали. Я хотел их найти… их надо найти, иначе…
– Да-а? Что ты говоришь? – протянула Мелон-Ат, обходя вокруг убитых, внимательно осматривая их и спутанные следы на снегу, которые уже смешались настолько, что невозможно было даже понять, чьи они и куда ведут. На телах же несчастных виднелись значительные рваные раны. – Звери, конечно, могли напасть, но откуда нам знать, что не ты добил этих людей? К тому же, никогда не видела, чтобы кто-то выходил на прогулку с тюремными цепями на поясе.
Илилла смерила взглядом паренька, который совсем не походил ни на стражника, ни на воина, ни даже на охотника. Весь его потасканный и уставший видок говорил о том, что он точно не из компании мертвых ребят, которые очень уж отличались даже по одеждам от незнакомца.
– Цепи? – удивленно переспросил Кирт, обернувшись.
– Да, вон у того на поясе оковы, выглядит, как охранник, а вот второй точно охотник.
– Так-так, похоже, здесь что-то очень интересное вырисовывается, – ухмыльнулся Тафлер, но тут же уголки его губ опустились вниз, он сурово нахмурился и уставился тяжелым взглядом на парня. – Твое имя, кто ты такой? И советую говорить правду, а то не доживешь до момента, когда все прояснится.
– Стьёл… Я Стьёл Одил. Мы, – арестант осторожно указал на убитых, – и еще двое… Нас отправили из города в леса, чтобы разобраться с хищниками, сказали, что от них много проблем в последнее время. Пришлось идти, я же не знал, что так получится, что кого-то разорвут или утащат.
– Так ты из Глацием-Терры?
Парень утвердительно кивнул, но так неуверенно, что у спутников еще больше возникло подозрений насчет их нового приятеля.
– И? – женщина прищурилась и заглянула в лицо Стьёлу. – Ты же не думаешь, что мы поверим, будто ты сказал нам все? Да тут даже слепой увидит, что ты был в сопровождении, и, похоже, выдался неплохой случай для побега?
– Но зачем тогда с него сняли оковы?
– Я же говорю, нас отправили сюда перебить волков, а в кандалах охотиться на зверей не получится! Если бы не согласился, то остался бы в клетке, – наконец признался воришка, рассказ которого напоминал лепет малолетнего провинившегося ребенка.
– О, так вот в чем дело! То-то блюстители удивятся, когда мы им вернем обратно потерявшегося арестанта, там уж, наверное, обыскались и заждались, – Кирт развернул Стьёла и заломил ему руки за спину. – Думаю, там твои байки о чудесном спасении и случайно перебитых сопровождающих выслушают с огромным удовольствием. И даже, если ты никого из них не убивал, то едва ли тебя кто-то из городских тюремщиков отпускал, а мы им поможем тебя отправить назад в клетку. Двигай вперед, и не вздумай дернуться, иначе напорешься на меч. В городе разберутся, что к чему, уж можешь не сомневаться.
Но, разумеется, Тафлер не думал пускать в ход оружие, пусть даже и словесно грозил этим, ведь было совершенно очевидно, что странный парнишка не представляет для них опасности. Однако ухо надо было держать в остро, кто знает, что он может выкинуть. Один такой щуплый недавно доказал, что по обложке книгу не судят, и не хотелось бы повторения истории.
– Нет, вы даже не знаете, почему там оказался, я ведь даже не живу в Глацием-Терре. И я не убивал никого, кроме одного, и то это был волк, он остался там, могу показать, – Стьёл, позабыв о смотрящем ему в спину стальном клинке, повернулся и махнул рукой в сторону чащи, за что сразу получил плоской стороной меча слабый удар по ноге.
– Еще лучше! – хохотнул Кирт. – Арестованный чужак шатается по округе! Неужели ты решил, что мы пойдем с тобой куда-то, кроме города? Или отпустим на все четыре стороны?
Парень умоляюще посмотрел на Или, ища хотя бы в ее лице надежду на поддержку и снисходительность к нему, но женщина лишь покачала головой, давая понять, что он ни на что может не рассчитывать.
– Как же другие двое? Ведь я же сказал, что нас было пятеро. Надо вернуться и найти их, – едва слышно проговорил Стьёл уже в никуда и тут же замолк, ощутив, как горло внутри словно обожгло огнем, и это странное ощущение медленно переползло вниз. Дышать стало трудно, в горле горело, и очень скоро начало темнеть в глазах. В голове поплыли странные и пугающие образы, которые переплетались в один комок и потом вновь распадались. Они напоминали снежный буран, сквозь который едва можно различить хоть что-то, когда ветер носит снег по округе, закручивая его и бросая во все стороны. В один момент возникший огонь в горле и груди сменился на обжигающий и нестерпимый холод, который шел не снаружи, а изнутри, и Одил понял, что больше не может даже двигать ногами, которые словно заледенели. Он не знал, как выглядит смерть и что человек чувствует с ее приходом, но что-то подсказывало ему, что силы его стремительно таят так, как если бы сама жизнь оставляла тело.
– Что замер? Иди, осталось недолго, скоро отдохнешь, – Кирт по привычке хотел тихонько подтолкнуть парня, но тот, не сделав больше ни шага, рухнул в снег, съежившись в комок.
– О, боги! Ты что, парень? – мгновенно убрав лук за спину, Илилла бросилась к Стьёлу и попыталась повернуть его лицом к себе, но он был словно застывший, как кусок льда, и совсем не поддавался. Женщина обошла с другой стороны и, едва посмотрев на паренька, ахнула: глаза его побелели, как снег, рот исказился, а пальцы, точно кривые ветки дерева, вцепились в горло и грудь.
– Это еще что за чертовщина? – за спиной подруги нарисовался Тафлер, лицо которого вытянулось от неподдельного удивления. Он всякое видал в жизни, но такое – впервые. – Что с ним?
– Не знаю. Погоди-ка, – наемница осторожно поднесла руку ко рту Стьёла. – Слава небесам, он дышит, но едва-едва, и стыло так. Как бы не помер. Ты слышишь меня? Э-эй, – она пару раз ударила ладонью по побледневшей щеке.
– И что нам теперь делать? Ладно, в город с ним так не войдешь уже, да и на людях особо из-за этого не покажешься – слишком много вопросов и косых взглядов будет, но и здесь его бросать тоже нельзя. Значит, надо найти какое-то тихое и спокойное местечко, где можно будет привести этого недомерка в чувства… Вот только где такое место?
– Можно перебраться хотя бы туда, – женщина кивнула на заснеженные поваленные друг на друга деревья чуть в стороне, – другого варианта нет. Мы же не потащим его черт знает куда?
Кирт скривился, явно давая понять, что подобное в его планы точно не входит. Водрузив себе на плечо Стьёла, он пошагал за Или, что протаптывала дорожку в глубоких сугробах.
– Черт подери, моя голова, – прохрипел Манрид, с трудом открывая глаза. Все перед ним расплывалось, кружилось, и от этого начинало мутить и подступать тошнота. Так плохо ему было неделю назад после отменной попойки. – Эй, дайте мне промочить горло чем-нибудь.
Чья-то рука тут же услужливо сунула рыжебородому под нос деревянную кружку с горьким медом. Сделав несколько больших глотков, Железный Кулак смачно рыгнул и бросил кружку в угол крошечной комнатушки. Приподнявшись с лежанки, он внимательно присмотрелся к незнакомой обстановке и его брови медленно сдвинулись.
– Мы на старой брошенной ферме, – сразу послышалось объяснение. Рядом на полу сидел Фес и старательно обматывал ноги кусками ткани. Весь его тщедушный вид был настолько жалок и убог, что любой бы кинул ему монету или две, даже если бы парень и не попросил. Разорванную рубаху сменила плотная сорочка с длинными рукавами и жилет из грубой шерсти. – Едва нашел, где укрыться, так что, нам повезло, что подвернулась эта халупа. Можно было, конечно, в той пещере отсидеться, но я подумал, что там уже точно не будет безопасно – зверье бы нашло и нам точно пришел бы конец.
Сквозь дыры и щели в стенах задувал ветер, пол местами покрывал тонкий слой ледяной корки, а в нескольких углах лежал снег. Крыши практически не было и на случайных гостей этих мест смотрело яркое слепящее солнце. За полуразвалившейся стеной послышался кашель, тихие разговоры и недовольство – остатки банды великого Манрида приходили в себя, мучаясь головокружением, полным бессилием и абсолютными провалами в памяти. Впрочем, как и их главарь. Мужчина встал и, пошатываясь, вышел из «личных покоев», дабы посмотреть и понять, что твориться, но то, что он увидел, нисколько не порадовало.
– Какой пещере? Что происходит? Какого хрена я валяюсь, как немощный старик, в какой-то разрушенной избе? Почему мои люди избиты и ноют, словно придорожные девки, которым не заплатили? И почему их так мало, где другие дармоеды?! – он изо всех сих попытался вспомнить события недавнего прошлого, но вместо них получал либо размытую пелену, либо черноту, которые ну никак не помогали.
– Ты тоже ничего не помнишь, как и они? – парнишка ухмыльнулся и наклонил голову набок, уставившись на предводителя. – Крепко же она всех приложила – успела, тварь, по всем пройтись. Да и мне досталось не слабо, хотя, если бы не это, то быть мне сейчас похожим на вас, – он указал большим пальцем через плечо на спину.
– Что ты несешь? А ну, выкладывай немедленно!
Тут Фес, словно верная и преданная собака, ожидавшая команды хозяина, рассказал ему в деталях и красках все, что произошло накануне, не упуская ничего. Его рассказ с каждым словом казался Железному Кулаку похожим на пьяный бред, дешевую и нереальную байку, которую задарма можно послушать в любом захудалом кабаке или какой-нибудь подворотне, полной попрошаек и прочего сброда. Слушая Феса, рыжебородый закипал все сильнее и сильнее, и казалось, что он вот-вот вспыхнет, как факел. И теперь же его меньше всего волновало, что его банда значительно уменьшилась, а заботило лишь то, кто приложил к этому руку.
– Я даже не знаю, что это вообще было, чем обладает та баба, что за магическая сила такая. На многое напарывался и многое мне известно, но только не та непонятная хрень. А что, если…
– Меня сейчас не интересует это, мне нужны имена тех тварей. Как их зовут? С остальным позже разберемся.
– Я расслышал только имя девки, некая Или, но это мало что говорит.
– Это говорит достаточно, и если у кого-то есть имя, то уже отыскать человека не проблема, а лишь вопрос времени. А уж я кого угодно хоть из-под земли достану за горло, можешь не сомневаться. Они пожалеют, что перешли мне дорогу, – прошипел Манрид, едва подавляя в себе разгорающуюся ярость. Слов на ветер он не привык бросать, особенно, если это касалось личных счетов с кем-то. – Ладно, надо поднимать всех и убираться отсюда.
– Едва ли они пришли в себя, – усмехнулся Костяной Фес, возвращаясь к оставленному занятию, – двое вообще даже имен своих вспомнить не могут до сих пор, а ты говоришь поднимать и вести их куда-то.
– Твою мать! – рыжебородый плюнул в сторону. – Мы тут перемерзнем, пока эти идиоты оклемаются, и времени на отдых у нас нет, и так достаточно провалялись здесь. Ноги-то у них не отказали, значит, шевелиться могут. Эй, тупицы! Советую вам собрать остатки мозгов и поднимать свои задницы – мы уходим отсюда!
Все карты оказались спутаны. Завтра утром Манрида будут ждать на одной старой заставе очень важные лица – на горизонте мелькало крупное дело, куш за которое был обещан немалый. Но теперь же рыжебородый точно знал, что они уже не успеют добраться в нужный час до места встречи, и второго такого предложения больше ни от кого не получат, а особенно – от тех серьезных людей. И виной всему была треклятая двоица, появившаяся из ниоткуда.
В мутных и преступивших закон слоях общества давно ползали слухи о неких Тенях, закрытой и странной организации, занимающейся практически всем, на что было наложено строжайшее табу на Кордее, включая осквернение тел черным колдовством. Эти скрытные личности будто везде были и нигде одновременно, и никто толком не знал, кто они и где обосновались. Кто-то болтал, что это даже не люди вовсе, а нечто, принявшее их облик. Даже те, с кем лично связывалось общество, кому удавалось вести с ними дела, и то не знали, как они выглядят, рассказывали только то, что глаза у них черные, как самый непроглядный мрак. Но обычно никто из некогда попавших в поле зрения Теней особо не распространялся о том, с кем говорили и что делали, только самые крохи, которые порождали еще больше слухов. Время от времени о приспешниках общества слышали то в одном месте, то в другом, и лишь богам было известно, кого они в следующий раз могут приобщить к своим делишкам, и что предложат за это. И они никогда не обращались к одному и тому же человеку дважды, да и такие единичные обращения были весьма и весьма редкими, поэтому-то многие и старались не упустить возможности заключить с ними договор и получить довольно щедрое вознаграждение за работу. Правда, то, за что платили Тени, нельзя было назвать легковыполнимым или приятным, большинство вещей выходили за все рамки любой морали, и, вероятно, потому общество выбирало самых отмороженных и беспринципных. Однажды некоему головорезу, которому посчастливилось спутаться с этой организацией, предложили три кошеля бриллиантов, на которые можно купить часть любой из провинций, и очень-очень редкое зельеце, способное менять личину, за сущий пустяк – его собственного новорожденного сына, которого пришлось бы выкрасть у матери. И он согласился без раздумий, ведь этого выродка он не выносил и не признавал, как и женщину, что обрюхатил. Ему пришлось немало повозиться с тем, чтобы найти их: в один день мать с ребенком просто исчезли из деревни, в которой жили. Найдя беглянку, отморозок, не долго думая, прирезал ее и забрал младенца, участь которого так и осталась для отца неизвестной. Но ему было все равно, что сделали с новорожденным, главное, карманы оказались набиты драгоценными камнями и можно было кутить хоть всю оставшуюся жизнь. Сами же Тени ревностно охраняли свои тайны и секреты от всех, кто не входил в их круг, и тщательно следили за тем, чтобы ни один чужак не посмел проникнуть в их ряды. И им это удавалось с большой ловкостью.
Манриду тоже предложили довольно ценную и лакомую награду в виде весьма внушительной суммы, да такой, что позволила бы рыжебородому почувствовать себя каким-нибудь герцогом. Однако о том, за что собирались заплатить Тени, предстояло узнать лишь на встрече, которой, увы, уже было не суждено произойти.
– Ну, и что теперь? На заставу нам уже не успеть, будь мы даже на лошадях, – недовольно прошипел Фес, поднимаясь с пола. Оправившись, он уставился на главаря, ожидая решения.
– Сам знаю! – рыкнул Железный Кулак, брызнув слюной. – Что б всех! И ждать не станут ведь. Теперь они найдут других людей, а мы так и останемся в дерьме и с дырявыми карманами.
Костяной Фес понял, что впервые за все время у Манрида не было никакого плана, и что он, похоже, вообще не думал, что они будут делать в случае, если все сорвется. Его глаза были попросту ослеплены деньгами, которых он еще даже не видел, и уже вряд ли когда-то увидит, учитывая все паршивое положение дел. Железный Кулак был далеко не идиотом или безрассудным дураком, он умел все просчитать, но столь заманчивое предложение от какого-то малоизвестного общества, похоже, сумело затмить его рассудок, заставив забыть обо всем на свете. И эта неожиданная разборка никак не выходила из головы паренька, вернее, та самая чертовка, что своей силой смогла вырубить его и всех остальных. Колдовство? Магия? Что это было, вообще? Фес терялся в догадках, но понимал, что едва ли способен раскусить этот орешек, потому что сила, что обладала та незнакомка, не имела ничего общего с теми, о которых он знал, и которые лично встречал. Даже в многочисленных помятых и практически осыпающихся от древности свитках бывшего ненавистного «учителя» о подобном не описывалось, а уж в его обители было собрано столько всего, даже в главном Королевском Книгохранилище нельзя отыскать тех редких сведений, что имелись у Тавана Желтоглазого. Однако этот старик, провонявший временем, землей и горькими травами, никогда не делился ни с кем тем, что прятал в своей обители, хотя многие к нему обращались и предлагали взамен не менее ценное. Но он лишь злобно таращился на пришлых незваных визитеров исподлобья и посылал их ко всем демонам и сущностям Бездны, и закрывал перед чужаками двери.
Иногда Фес хотел, чтобы тот день, когда он совсем мальчишкой оказался на пороге пристанища Тавана, изменился, и перед ним тоже захлопнулись бы двери. Но его впустили тогда, как желанного гостя, которого долго ждали. И если бы Костяной знал заранее, что его ждет в стенах Оплота Ночи – так звалось бывшее святилище, где обосновался Желтоглазый, – то ни за что не переступил его порог, и даже не приблизился к нему. Однако чему суждено было случиться, случилось, и угрюмое каменное пристанище чернокнижника стало для тогда еще наивного и юного Клефеса темницей на многие зимы. И то, что теперь красовалось у него на спине, являлось делом рук Тавана, его диких экспериментов, которые едва не убили Феса. Придя проситься в ученики, он стал узником и жертвой. Не сразу, нет. Какое-то время старец присматривался с шустрому и нахальному мальчугану, стремившемуся овладеть темным искусством, будто играл в понятную лишь ему одному игру. В самом начале он даже обучал, посвящал в некоторые хитрости и тонкости своего мастерства любопытного юнца, давал пользоваться своей библиотекой и даже позволял изучать самые редкие книги и письмена. Иногда Желтоглазый разрешал мальчику наблюдать за тем, как смешиваются травы и настои, как они превращаются в смертельные зелья и яды через невнятно звучащие заклинания, что нашептывал чернушник. Но в какой-то момент и без того уже захлопнувшаяся ловушка закрылась на крепкий замок, и Фес в одно мгновение превратился в пленника жестокого и равнодушного к чужим страдания и мучениям безумца. И никакие мольбы на него не действовали, никакие слезы не смогли разжалобить сухое и черствое сердце, а плакал юный Клефес в первое время много, что, скорее, раздражало чернокнижника. Но он не спешил избавляться от шумного ребенка, ведь на него, на зарытую глубоко внутрь энергию у Желтоглазого имелось столько планов на тот момент, и было бы глупо с его стороны не воспользоваться таким «подарком судьбы». Потенциал в Фесе оказался настолько велик, что его хватало практически на все немыслимые опыты с заклятиями и колдовством, над которыми Таван просиживал долгие месяцы и годы в прошлом, тщательно подбирая формулы. Этот на вид хрупкий мальчишка оказался сильнее и выносливее всех тех несчастных, что попали в Оплот Ночи до него за многие утекшие луны, и их участь нельзя было назвать завидной. Все они едва выдерживали месяц-два, потом умирали: кто от заклинаний, кто от ядов, кто сходил с ума и сводил счеты с жизнью любыми доступными способами. Но с Фесом все сложилось иначе, и старик даже удивлялся порой, откуда в щуплом двенадцатилетнем юнце столько стойкости и живучести. Таван стал буквально одержим желанием разгадать этот самый секрет, посчитав, что в его сети попался не просто очередной пленник и материал для опытов, а нечто совершенно особенное. Он чувствовал, что не ошибся в мальчишке, не ошибся в том, что ощутил в день его появления на пороге пристанища – голос в голове не обманул. Иногда Фес слышал, как Желтоглазый невнятно бурчал себе под нос о какой-то силе и источнике, о том, что «надо ее вытащить наружу» – эти слова особенно запомнились Клефесу, но тогда он не понимал, о чем болтал чернокнижник. Однако вскоре все открылось, и эксперименты и издевательства стали более изощренные и жестокие, они несколько раз подводили Костяного к той самой последней черте, переступив которую уже можно не вернуться назад в подлунный мир. И то, что сейчас красовалось на спине у Феса, как раз было одним из тех ужасов, что сотворил чернокнижник, а если точнее – последним. Неизвестная печать, вырезанная изогнутым ритуальным ножом прямо на коже, и оставившая после себя ужасные раны в самом начале и грубые рубцы потом, которые иногда кровоточили, будто никогда до конца так и не заживали, содержала в себе странную силу. Однако о ее природе Клефесу так ничего и не удалось узнать: проведя не один год в заточении, в один подходящий момент, когда пришел в себя и оклемался, он сбежал из Оплота Ночи. Сделать это было непросто, ведь за ним постоянно наблюдал Желтоглазый, и жуткий символ причинял нестерпимую боль, от которой хотелось выть и кричать. Его тело прожигало насквозь незримым пламенем, пекло кожу, внутренности, жар почти всегда окутывал Феса, от чего его трясло в лихорадке. И все же он нашел в себе силы суметь ускользнуть и покинуть логово чернокнижника, хоть и был вымотан, изранен, полураздет. Тогда ему не представлялось важным, куда пойдет, встретится ли кто на пути, заберет ли его тело с дороги какой-нибудь случайный странник, упади он замертво, а важно было, что он наконец вернул себе свободу. Минуло уже десять лет с того дня, Клефес даже научился использовать силу печати, хоть по-прежнему не знал до конца, что она в себе таит, но то самое чудовищное мгновение оставалось по-прежнему свежим в памяти Костяного Феса, точно все это произошло только вчера.
– И куда же мы двинем сейчас, а? – парень недовольно скривился, продолжая пристально смотреть на главаря, ожидая от того, хоть какого-то внятного ответа.
Манрид же тем временем, продолжая покрывать весь белый свет и создателей отборной бранью, нервно хлопал по своим одеждам, пытаясь отыскать в потайных карманах то, что осталось от оружия, то, что, он надеялся, не стащили.
– Да-а, – довольно протянул рыжебородый, вытащив из-под крепких ремней на бедре кинжал с широким и дважды изогнутым клинком, на рукояти которого красовался знак в виде черного скорпиона.
Этим кинжалом из весьма редкого металла Железный Кулак дорожил так же, как когда-то и предыдущий хозяин, глава одного знатного дома на юге Кордея, чей символ и украшал некогда родовую реликвию. Разумеется, по доброй воле никто не расстанется с ценной именной вещью своей семьи, так было в одно время и с клинком, а уж как плата за что-то – и вовсе звучит дико. Но при каких обстоятельствах и из-за чего Манриду он достался, точно никто не знал, кроме самого бандита, было известно лишь одно: этим же самым клинком был убит бывший владелец, а титулованная богатая фамилия исчезла с лица земли, будто ее и не бывало вовсе. Потому-то главарь несказанно обрадовался тому, что вещица осталась при нем, уже не заботясь об украденном оружии.
– Так что? – не унимался Фес. Его порядком достало происходящее, и, пожалуй, он был единственным из шайки, кто мог не скрывать злобы и раздражения ни по одному из поводов.
– Возвращаемся в логово, ловить уже нечего, – жестко отрезал рыжебородый, убирая кинжал за пояс, – у нас и без того хватает дел, и вам, кажется, о них стоит напомнить.
– Назад? Совсем рехнулся?! Мы просрали столько времени, чтобы просто взять и повернуть назад?! А как же золото, о котором ты трепался? – тут остатки банды, услышав, как один из них начал возражать и упомянул золото, стали сначала неуверенно роптать, а затем и в полный голос возмущаться. Даже те, кто продолжал страдать от тумана в голове и не помнили себя, открыли свои рты и подключились к общему негодованию. Всем хотелось денег, легких денег за пустяковую, как им казалось, работенку, и они наперебой стали орать, что надо дойти до назначенного места – вдруг дело увенчается успехом.
– Нас уже никто не будет ждать там, когда мы туда явимся, идиоты, и никаких денег не получим! Вы хотите притащиться к пустому посту, где нас встретит только ветер во дворе и местные жители? Давайте, валите тогда туда одни, мне же своего времени жалко и есть дела поважнее, чем гоняться за давно убежавшей лошадью, – рявкнул Манрид, побагровев от злости. Он не привык, чтобы ему перечили, но больше всего не терпел, когда его же приспешники начинали что-то требовать от него. – Те люди, с которыми был уговор, не какие-то мелкие мошенники, имеющие дело с каждым встречным и просиживающие свои штаны сутками в ожидании кого-то, вдолбите это себе в свои безмозглые бошки!
Оглушающе громкий голос рыжебородого прозвенел в ушах у каждого и через мгновение в воздухе повисла тишина.
– А может, все же рискнем? Да, вероятно, ничего не выгорит, но и терять уже нечего, зато хотя бы не останется никаких сомнений, и не будет потом грызни между нами, – послышалось из угла комнатушки, и все тут же перевели свое внимание туда. На груде досок сидел самый неприметный член из всей банды, о существовании которого, как бы странно ни звучало, порой даже забывали, но только не тот, кто его всего четыре месяца назад привел в шайку. Тот, кто теперь стараниями Или и Кирта остался лежать на окровавленном снегу в горах. Парень невозмутимо ковырялся в зубах найденной щепкой и так же спокойно смотрел на главаря. – Если не проверим, то откуда можем быть уверенными до конца, что все именно так, как ты говоришь?
– А что, это резонно, – отметил Фес, почесав лоб. Подобный ход мыслей ему явно пришелся по вкусу, и он как будто чувствовал, что все просто так не закончится, а может ему хотелось думать так. Но, в любом случае, убедиться или ошибиться не помешает. – Нам осталось пройти немного, к тому же только на заставе сможем достать лошадей и повозку, чтобы не плестись назад пешком.
– И пожрать сможем, и выпить, и девок найдем, – воодушевленно добавил кто-то, а другие, энергично закивав, вторили ему.
– Вам лишь бы веселиться да щупать за задницы шлюх, – Железный Кулак в мгновение ока помрачнел и задумался. Грубо оттолкнув в сторону стоящего у него на пути, главарь подозвал к себе паренька. – Ты, как там тебя, подойди сюда.
Привычный к тому, что о нем не помнят, Уден хладнокровно принял такое к себе обращение, словно он безымянная мебель, слез с досок и неспешно приблизился к рыжебородому. Тот с минуту мерил его взглядом, словно хотел прожечь насквозь и что-то понять для себя, затем ухмыльнулся и произнес:
– Значит, ты предлагаешь рискнуть, но только для того, чтобы мы потом друг друга не покромсали на куски и не начались распри, кто был прав, а кто – нет?
– Что-то вроде того, – смеющиеся черные глаза Удена сузились, но даже под тяжелым и острым взглядом главаря он их не спрятал. – Нас и так уже поубавилось достаточно, и много ума не нужно, чтобы понять, что из-за внутренних разборок от твоей банды вообще ничего не останется.
– А знаешь, умник, мне нравится, как варит твой котелок, в отличие от этих бездарей и дармоедов, которым подай только развлечений и денег ни за что. Ты… Напомни, кстати, как твое имя?
Парень без тени смущения назвался, как делал прежде не единожды, когда и Манрид, и другие к нему обращались, что было, разумеется, больше случайностью, чем настоящей необходимостью. Но Удена Мора это вполне устраивало, он был тёмной лошадкой среди людей Железного Кулака и ему нравилось, что его персона для них приходилась малозначимой. Парень почти ничем себя не утруждал, если шайка шла на дело, ловко мог отсидеться где-то, но при этом положенные лирии умудрялся получать. Он сторонился лишний раз себя проявлять и напоминать о собственном существовании, ему хватало того, что пристроился и пригрелся на одном месте. Рожденный далеко не на улице или в притоне какой-то нищенкой, Уден приткнулся к тем, кого его семья, как и все прочие приличные люди, всегда старалась избегать и презирала.
– Значит, идем, куда шли? – Костяной Фес легонько одобрительно похлопал рыжебородого по плечу. – Другое дело, иначе все бы решили, что Манрид Железный Кулак устал и начинает сдавать.
– Ты знаешь не хуже меня, что может случиться с теми, кто так подумает. А теперь, хватит трепаться попусту, собирайтесь и выходим – вы достаточно отдохнули. Уден, не отставай, и будет лучше, если ты пойдешь рядом со мной.
По лицу парня нельзя было понять рад он или же нет оказанной ему чести, хотя любой из их сборища желал быть ближе к главарю, ведь это означало получить больше доверия и покровительства. А фигура Манрида кое-что да значила во многих уголках Кордея среди подобных ему, и его протекция могла очень пригодиться.
Застава Три Дуба, где должна была пройти встреча, находилась неблизко, и притом еще не в самой легкопроходимой местности. Одним богам известно, почему некогда люди решили обосноваться именно там, среди бесконечных глубоких оврагов. В зимы, особенно такие снежные, какой выдалась нынешняя, ходить в тех краях неосторожным и несведущим путникам было опасно, ведь под белоснежными бескрайними покровами скрывались коварные провалы и смерть в облике каменных пиков, что тянулись вверх со дна. И все это дополняли изогнутые уродливые деревья, могучие корни которых предательски выглядывали из земли. И все же в одно время столь непредсказуемая местность оказалась для тех, кто обосновался на заставе, большим плюсом. Когда-то это была крошечная деревушка без названия, но позже она превратилась в один из многочисленных в Хиддене наблюдательных постов, когда воцарились неспокойные времена и смута, едва не дошедшая до открытых военных кампаний и сопротивлений внутри провинции. Но о несостоявшейся, к счастью, междоусобной войне многие уже успели позабыть – дела давно минувших лет. Беспорядки и волнения успокоились, но за поселением так и осталось положение заставы, которая стала именоваться Три Дуба. Эти деревья там никогда не росли, нет, и свое название поселение получило благодаря резному рисунку в виде тройки дубовых листьев над входными воротами. Местные жители не имели ничего против ни названия, ни статуса, да и уходить никто оттуда не собирался, несмотря на все коварство округи, где нужно всегда быть начеку и смотреть под ноги.
Сам Манрид никогда не бывал в Трех Дубах, как и его сообщники, во всяком случае, никто никогда не упоминал о тех краях, но рыжебородый догадывался, что место выбрано не случайно. И он не ошибался: застава, существовавшая обособленно ото всех, в тишине и полной глуши, подходила для тайных встреч, переговоров как нельзя лучше. Жителей можно было по пальцам обеих рук пересчитать – так мало проживало на заставе, и они почти не интересовались тем, кто к ним забрел на огонек – на излишнем любопытстве их нельзя было поймать. В гостеприимстве никому не отказывали никогда (однако не выносили всякого рода отребье, шнырявшее по дорогам и доставляющее доброму люду неприятности и беды, и с ними у обитателей Трех Дубов разговор был короткий), но на этом – все. Докучливых расспросов не учиняли, ведь их не особо интересовало, кто и что, если пришлые не собирались, конечно, навсегда осесть в глухих краях, но и не любили, когда кто-то что-то вынюхивает и расспрашивает о них самих. Молчаливое наблюдение. Да, особым дружелюбием не славились, и их это вполне устраивало.
Остатки шайки из шести человек наконец покинули разваленную ферму, едва передвигая ногами и увязая в снегу. В самом начале своего пути – а выступила банда не из своего убежища – они были при двух лошадях и повозке, но случилась неприятность: животные переломали ноги на крутом склоне и их пришлось добить, а телегу бросить за ненадобностью. Теперь им приходилось использовать собственные силы, которые были на исходе, да и снежные заносы и непрекращающиеся ветра еще больше усложняли дорогу и затрудняли ход. В дорожных мешках звенели бутылки с оставшимся пойлом – единственное, что на имеющийся момент поднимало настроение бандитам, не считая мыслей о будущей прибыли. В головах у всех несколько прояснилось, хоть половина так и не вспомнила, что именно произошло прошлой ночью, но им на это уже было наплевать, ведь не лишились же они, в конце концов, своих жизней, как их приятели.
– Эх, не повезло остальным, зато нам больше достанется, – цинично заметил долговязый, осознав, наконец, что к чему.
– Так мы за них погуляем на славу, на их-то долю! – тут же ответил другой и довольно гоготнул, представив, сколько дней подряд можно гулять на наживу, и сколько еще может остаться денег даже после этого.
– А то, и еще как! Мы-то живы.
– Завалите пасти! – скомандовал Манрид, гневно глянув на болтунов. – А не заткнетесь, так отправитесь вслед за ними, – его злило, что лишился практически лучших своих людей, да, они были отребьем, из того же самого теста, что и сам рыжебородый, но он их ценил и они были незаменимы. Остались лишь те, кого бы Железный Кулак самолично с превеликим удовольствием давно отправил к праотцам, выпустил никчемный дух из их тел или, будь такая возможность, выменял у любых могущественных незримых сил на своих убитых людей. Но его останавливало то, что и не самые лучшие остатки банды еще могут быть полезны, ведь не зря же Манрид когда-то их подобрал и позволил присоединится к его маленькой и уютной компании.
– Да ладно тебе, сейчас всем и без того хреново, пусть треплются, может полегчает, им пока больше ничего не остается, – Костяной Фес оправился и прибавил шагу.
Кто-то из шайки хриплым голосом затянул одну из известных трактирных песен, тех самых, что распевают ветреные девицы, которым подпевают кутилы и пройдохи.
…Э-эй, Сьюзи, красотка,
Станцуй для меня!
С тобой выпьем мёда-а-а
И-и-и…
Будем гулять до утра!
Э-эй, Далия, пышка,
С тобой бы удрал,
Но только такую-ю-ю
Малышку-у-у…
Мой конь бы не удержал!..
Недолго думая, сначала один, потом другой подхватил песню, и вскоре по округе стали разноситься отвратительные вопли и непристойные куплеты, поддерживаемые завыванием ветра, носящимся меж деревьев.
– Дайте мне во-он те ткани и еще коробочку иголок, и самые крепкие нити, что у вас есть.
– Никак шить платье себе собралась?
– Если что останется от полотен. Все говорят, в этом году праздник Последних Звезд самый большой из всех предыдущих, поэтому я не знаю, хватит ли этих тканей даже на украшение тётиной таверны.
– Так и есть, Сафир. Мне уж столько лет, и можешь поверить, такого гулянья еще ни разу не затевалось в городе.
В лавке пряжи и тканей Марты Равии сегодняшним днем было на удивление тихо, учитывая все обстоятельства. Никто не толпился в зале и за дверьми, желая купить все самое лучшее и новенькое, не щебетали беспрерывно девушки, кто какие наряды собирается себе приготовить, не было слышно бесконечных обсуждений женщин постарше, какой цвет лучше подойдет для ярмарочных шатров на главной площади. Тишина. Только легкий шелест всевозможных материй, редкий стук закрывающихся ящиков высоких шкафов и негромкие голоса помощниц старухи Марты. Её магазин, пожалуй, был одним из самых первых, который открылся в Глицием-Терре. Во времена своей молодости, когда она еще являлась подмастерьем какого-то иноземного портного в городке, расположеном неблизко от Глациема, Равия решилась оставить мастера и открыть свое дело. Тогда вечно недовольный и брюзжащий старик долго не хотел отпускать помощницу и постоянно сыпал проклятиями и говорил, что у той ничего не выйдет и все ее затеи прогорят. А если она в случае неудачи вдруг попросится назад, то он ее не примет ни за что, даже на порог не пустит и слушать не станет. Но, к счастью, его предсказания не сбылись, и дело Марты пошло, как по маслу – она не прогадала, когда выбрала Глацием для собственной лавки. Благодаря тому, что через торговую столицу часто проходили заморские суда, магазин женщины ломился от всевозможных диковинных тканей, кружев, нитей и пряжи.
Пожилая торговка была из тех немногих жителей города, кто относился по-доброму и без осуждения к Паланио, предпочитая оставаться в стороне от сплетен. Она, как и прочие, знала печальную и странную историю семьи девушки, и, конечно, в первое время, когда о них только все и говорили, не обошлось без того, чтобы пожилая особа тоже не перекинулась парой слов об этом с домочадцами. Да, у нее был своеобразный характер, жесткий, бывало, любила поучить жизни, часто приводя себя в пример, настаивая на том, что каждый сам себе хозяин и кует собственное счастье. Но с Сафир Паланио дело обстояло иначе: женщина искренне жалела бедняжку, ни разу ни в чем не упрекнула и всегда была рада видеть ее в своей лавке. Помимо старухи Равии, тёти Алты и ее мужа, сиротку не обходил стороной и не чурался и один из местных рыбаков, который знавал отца девушки, и когда-то изредка ходил с тем на промысел. Ничего плохого Сеттер не мог сказать об Ирди, и хоть времени, чтоб узнать того получше, и не хватило, рыбак сразу понял, что за человек перед ним предстал, когда впервые увидел его. Давние приятельские связи сыграли свою роль, и потому-то доброе отношение перешло и к дочери Ирди. И, несмотря на то, что болтуны и разные наговорщики постоянно трепались, что Сафир совсем не похожа на отца – а это было действительно так, – и что Рия понесла и родила от другого мужчины, Сеттер, напротив, видел сходство. А может, просто хотел видеть, отмахиваясь от кухонных пересудов. В конце концов, ему не было дела до чужого грязного белья – не пристало мужику копаться в нем и ворошить прошлое, которое его не касается.
– Сафир, детка, а почему бы тебе не выбрать что-то для себя? – Марта поманила девушку за прилавок, впуская в складские комнаты, похожие на рай для любителей шитья.
– Боюсь, у меня сейчас не хватит денег, а если бы и были лишние, то тётушка Алта вряд ли обрадовалась тому, что я вот так бросаю их на ветер.
– Пусть это будет небольшим подарком от меня. Возражений не принимаю. О, и твоя тётя – добрейшей души человек, не думаю, что она стала бы когда-то сердиться и ругаться из-за такой ерунды, как потраченные мелкие деньги.
Девушка в нерешительности потопталась на месте, чувствуя, как ей сейчас неудобно перед хозяйкой магазина. Сафир все чаще и чаще начало казаться, что она будто пользуется ее расположением и совсем не заслуживает подобного участия – слишком много за утекшие годы успела услышать нелицеприятного о себе и своей матери. И это не прошло зря.
– Я только на минутку, поглядеть, тем более меня, должно быть, уже заждались дома. Сегодня еще много дел…
– Вот и не трать время на бесполезные разговоры и оправдания. Ко мне в очередь выстраиваются знатные и богатые люди, чтобы купить то, что большинству не по карману, а тебе в дар предлагают и еще упрашивают, а ты артачишься. Вот, право, сколько зим прожила, но до сих пор не могу понять людей, – Марта развела руками, выражая свое удивление.
Солнце уже клонилось к горизонту, но сумерки еще не успели осесть на стены домов и улочки. Горожане по-прежнему суетились, спеша закончить все до темноты и разойтись по теплым домам к горячему ужину. И хоть метель давно стихла, капризная погода здешних краев и вновь надвигающийся снежный серый полог говорили о том, что можно ждать очередного снегопада. И это подгоняло людей еще больше завершить свои дела и работы поскорее. Сафир торопливо вышагивала по утоптанной снежной дороге, довольно улыбаясь и прижимая к себе два свертка с тканями, один из которых был лично ее. Нет, тётя Алта ее никогда ни в чем не обделяла, давала все, что было нужно, но девушке особенно было приятно, что хоть кто-то не из родни обратил на нее внимание таким образом. Шила, правда, девушка плохо, чего уж скрывать, но иголку держать умела, поэтому надеялась, что сшить платье ей поможет тётушка или же сама Марта. Только бы еще собраться с духом попросить об этом.
Путь Сафир до дома пролегал через главную пристань – ей нравилось смотреть на бескрайние воды своенравного и сурового моря, покрытого ледяными островами. Нравилось вдыхать соленый морозный воздух, которым дышал Конгелат, ведь его ни с чем нельзя было сравнить. Прежде девушке ни разу не доводилось побывать в плавании, она даже не ступала на корабельный борт. Несмотря на то, что отец был мореходцем, он никогда не брал дочь с собой – не положено, пусть это и было бы короткое путешествие. К тому же, Ирди считал, что провонявшее рыбой и сыростью судно, полное грубого мужичья, хоть и знающего свое дело – не место для дитя, особенно для девочки. Сафир, конечно, не грезила о морских странствиях, все это было не по ней, но иногда она думала и представляла, что может быть там, за бесконечными северными просторами коварных вод. Потому-то Паланио не редко ходила через порт, полюбоваться видами. Но это было не единственной причиной. Главным же поводом для подобных прогулок служил Арон Нут – статный восемнадцатилетний парень, сын рыбака Сеттера. Высокий, широкоплечий, черноволосый – мечта многих здешних городских и деревенских девиц. Одиноких фермерских угодий и мелких деревенек хватало в округе, и Арон часто бывал в них по наказу отца, когда возникала нужда продать остатки улова. И чуть ли не каждая вторая незамужняя девушка, уже знавшая и видевшая не раз рыбацкого сына, мечтала о таком завидном женихе. Нут запал в сердца многих красавиц, но в его же сердце не жил никто, он отмахивался от всех этих глупостей и телячьих нежностей. И любил парень лишь одного человека: себя, и ему не могло не льстить то внимание и вздохи со стороны девиц. Многие говорили, что это пройдет, как только встретит ту, которая суждена судьбой, но они все ошибались. В Ароне долгоденствовала и ширилась та самая скверная сущность, которая лелеяла лишь своего хозяина, не оставляя места ни для кого более. Нет, он не был зол или жесток, и ему была знакома даже милость, насколько представлялось возможным, однако благородные порывы его никогда не одолевали, он ценил и думал только о себе, и едва ли когда-то пожертвовал собой ради кого-то. Покойная мать дарила ему свою безусловную любовь до последних дней, он ощущал ее на себе, но сам не был способен на подобное чувство к другим, даже к собственным родителям, к которым питал сдержанное уважение и испытывал ровную благодарность. Порой Сеттер поражался, откуда это взялось в его сыне, но ничего не мог уже с этим поделать.
Сафир петляла между огромными ящиками, гружеными всякой всячиной – начиная с рыбы и заканчивая дорогими и редкими снадобьями, – и высматривала Арона. Повсюду суетились портовые рабочие, корабельщики, ростовщики, которые едва не сбивали с ног неприметную прохожую, совершенно не вписывающую в окружение. Каждый был занят своим делом, время не ждало, да и буран надвигался, и суматоха от того не прекращалась ни на минуту.
– Извините, извините, я сейчас, – Паланио только и успевала уворачиваться, уходя с пути очередного рабочего – сегодня было особенно оживленно в порту. – Неудачный я выбрала день для прогулки, похоже.
Спустя некоторое время у девушки все точно кругом пошло перед глазами, и внезапно ей начало казалось, что она теряется и совсем не понимает, где находится. Все вокруг стало выглядеть каким-то незнакомым и совсем не тем привычным, накрываясь путающим и непроглядным туманом, искажающим лица людей. Сафир мотнула несколько раз головой, пытаясь прогнать пелену, рассеять ее, и вроде на мгновение даже получилось, но стоило ей пройти несколько шагов, как все повторилось, но уже с большей силой. С ней бывали припадки и раньше, и не один раз, но половина из них давно выпали из девичьей памяти или же спрятались и затаились где-то в самых темных и закрытых уголках подсознания. А те, которые сохранились смутными обрывками без ясности, были пустяковыми и проходили довольно быстро, оставляя после себя лишь разбитость и странное ощущение опустошенности. Больше ничего. И Паланио не всегда запоминала, как на нее находило. Однако это нисколько не успокаивало ни Сафир, ни тех, кто заменили ей родных отца и мать, и тётя Алта и Дорей старались сами не вспоминать о непонятных приступах и не напоминали о них лишний раз и девушке. Супруги решили, что ни к чему это, к тому же последний припадок был очень давно, почти год назад, хоть дни никто и не считал.
Едва ступая по запорошенному снегом дощатому настилу, Паланио хоть и с трудом, но все же выбралась на свободную площадку, примыкавшую к плотницким мастерским и портовым счетным конторам, где всегда было тихо и почти безлюдно. Мимо проскочила парочка мальчишек, спешащих куда-то, и все успокоилось. Крики, переговоры, громкий гогот остались позади, в забитых коридорах причала у складов. Сафир неустанно моргала, щурилась и трясла головой, и, прильнув к стене, потихоньку шагала вперед, ища место, куда можно было бы присесть. Очень скоро сознание так помутилось, что она окончательно потерялась в одолевшем ее мороке, что окутал все изнутри и заключил Сафир в свой плен.
