Страница 4 из 4
Сжимаю упрямо кулаки. Отметаю напрочь жалость к себе. Нельзя расклеиваться. Лучше ночью пореветь – не привыкать. Наволочка на подушке уже настолько пропиталась моими слезами, что того и глядишь скоро в болото превратиться, в котором заквакают лягушки. Еще пару месяцев назад я надеялась, что выплачу все слезы, чтобы раз и навсегда ушла эта проклятая горечь. Только все это впустую. Не перегорело. Не переболело! Тщетно…
Иногда, мне кажется, что я не справлюсь, что все напрасно, но какой-то внутренний стержень не позволяет просто так взять и опустить руки. Не позволяет стать незаметной бестелесной тенью, как когда ею стала моя мама. Нет, ни за что!
Не дам утянуть себя в это грязное болото бездонной печали. Я знаю каково остаться совсем одной. Страшная судьба – быть сиротой – никому не нужным ребенком, путающимся под ногами. МОЙ малыш не останется в этом жестоком мире без поддержки.
Даже никогда не догадывалась, что во мне есть такой скрытый резерв. А может быть это все благодаря… беременности? Опускаю голову, вспоминая, какой ужас испытала, когда поняла, что жду ребенка. Вначале по неопытности я все списывала на стресс, затем на аномальную для этого лета жару. Но когда месячные не пришли и на третий месяц, я поняла: глупо отрицать – я беременна. Та единственная ночь в Анапе никогда не останется для меня бесследной. Страх буквально выкручивал наизнанку, а может быть, это уже были проделки раннего токсикоза. Чего мне только стоило не выдать себя перед дядей Олегом. Один Бог знает…
Ровно через пять месяцев у меня будет ребенок от Дмитрия Волкова. Чтобы он сказал, узнав о малыше?
Стискиваю машинально пальцы, представляя его волевое, такое суровое, смуглое лицо. Разозлился бы? Сердце на миг испуганно сжимается. Вынуждал бы сделать аборт? Конечно… Кладу ладонь на живот в успокаивающем жесте. Нет, малыш, не бойся! Никто не причинит тебе вреда. Я не позволю! Все равно у Волкова даже малюсенького шанса нет найти меня. То заявление, что дядя заставил меня написать, не поможет ни следствию, ни жадному до денег опекуну. Я так все запутала…посложнее самого изощрённого судоку. И числа, и улицы, и имена. Да и сколько может быть Волковых в Анапе?
«Такой, как он – один», – словно эхо, шепчет внутренний голос.
Возможно. Только вот я уже почти и не помню, как он выглядит. Так бывает, когда кто-то очень нравится, запоминаются только ощущение.
«Врунья! – все тот же голос совести жужжит наподобие той самой несуществующей мушки. – Все помнишь, до мельчайших подробностей. Его крепкие объятия, горячие руки…»
Хватит! Устало выпрямляюсь, смахивая дрожащими пальцами прилипшие от пота ко лбу белокурые пряди. Поднимаю ведро и иду в сторону дома. Лучше думать о чем-то нейтральном. Например, о погоде. Кто бы думал, что погода в сентябре будет такая адская? А ведь я так надеялась на передышку. Мне она нужна, чтобы набраться сил, ведь скоро я не смогу больше скрывать свое положение. Вот тогда мне понадобятся все мои силы – и физические, и душевные.
Не имею права пасовать! Просто обязана пережить этот переломный момент в жизни и добавить его в копилку причин, почему я должна быть сильнее. Только, как бы я не хорохорилась, мне безумно страшно… Слишком уж хорошо знаю, на что способен дядя Олег. Живой душе яму вырыть – это ему раз плюнуть. Что ему стоит выгнать меня на улицу? Нет, надо дотянуть как-то до зимы. Зимой не посмеет, людской молвы побоится. А я не боюсь! Мой ребенок. Да, случайный, не планированный, но он желанный. Мой! Я отдам ему все свое нерастраченное тепло и любовь.
На глаза наворачиваются слезы. Кто знает, что именно стало тому виной? Возможно, грядущее – такое пугающее будущее в роли матери-одиночки, а может быть, даже сумасшедшие скачки гормонов. Когда первая, но далеко не последняя слеза катится по щеке, я даже не делаю попытки смахнуть ее. Еще придет время, когда мне надо будет быть терпеливой, мудрой и стойкой, но сначала я выжму из души все то, что пытается размыть стену, которую я старательно, кирпичик за кирпичиком воздвигаю, готовясь к очень непростому разговору с опекуном.
Не каждый, сохраняя абсолютное спокойствие, сможет выстоять, когда в жизни происходят столь крутые перемены всего за пару месяцев. За мыслями даже не замечаю, как дохожу до дома.
Когда преступаю невысокий порог, натужный кашель опекуна неприятно режет по барабанным перепонкам. Прикрыв дверь в дом, вздрагиваю. Отталкивающие звуки болезни все сильнее заполняют тишину помещения. Опекун надрывается так, как будто всерьез задумал выплюнуть собственные легкие.
Одежда дяди Олега изрядно измята, в грязных пятнах. Лицо распухло после беспробудного пьянства. Только вот смотрит он на меня так, будто это я, а не он, стою перед ним в неподобающем виде. Как же он жалок… Кроме отвращения, этот опустившийся на самое дно человек ничегошеньки не вызывает. Как можно было докатиться до такой жизни?
Опекун, будто злой джинн, заточен на дне в бутылки. Она и его любимый дом, и семья, в ней же он давно похоронил свою совесть.
В оберегающем жесте кладу ладонь на едва округлившийся живот, когда чувствую легкое шевеление. Похожее, будто бабочка взмахнула крылом. Мгновенно осознав свою ошибку, тихонько охаю, встречаюсь с красными от полопавшихся капилляров глазами опекуна.
Его плохо побритый подбородок, на котором осталась кусками недобритая растительность, дрожит. Светло-голубые, будто старые гуашевые краски, глаза почти вывалились из орбит, когда он открывает и закрывает рот, словно выброшенная штормом на берег рыба.
– Ты…Ты…
Скрюченные узловатые пальцы в порыве ненависти тянутся ко мне. В моих широко раскрытых от ужаса глазах отражается перекошенное от бешенства багровое лицо опекуна.
– Удавлю!!!
Алена
Опекун цепко хватает меня пальцами за подбородок, и я судорожно впиваюсь короткими обломанными ногтями в его костлявую сухую руку. Нет, не позволю причинить себе вред! Пусть только попробует…
Крик ужаса замирает на губах, когда я вижу отражающееся обещание страшных мучений в глазах родственника. По венам толчками устремляется адреналин, словно едкая кислота, когда лица касается неприятное тёплое дыхание. Оно настолько пропитано отвратительными едкими парами спиртного, что к горлу мгновенно подкатывает ком тошноты. Мне кажется, еще чуть-чуть и я задохнусь от отвращения.
– Дура! – орет дядя, бешено вращая глазными яблоками. – Удушу и выродка твоего и тебя!
Скрюченные пальцы все сильнее сдавливают чувствительную кожу лица. Челюсть простреливает острая давящая боль. Пьяница безжалостно принимается накручивать себе на руку мою толстую косу, совершенно не задумываясь, какую боль причиняет своими грубыми движениями.
Не знаю, что на меня находит, должно быть, это древний, как сама жизнь, материнский инстинкт. Я впервые даю отпор этому изуверу! Так сильно толкаю родственника ладонями во впалую грудь, что дядя непроизвольно пятится назад, ошарашено округляя глаза.
– Что ты…? Что…
Он так удивлён моему сопротивлению, что изумлённо открывает губы, с которых срывается шипящее хриплое дыхание. В уголках рта блестят тонкие ниточки слюны, как у бешенной собаки. Тряхнув головой, словно смахивая наваждение, дядя Олег скрежещет сквозь зубы:
– Говори! – слюни дяди летят в разные стороны. Голубые холодные глаза, как у рептилии, горят лютой ненавистью. – Когда успела? Кто он? Гадина! Какая же ты гадина!
Испуганно прикрываю дрожащими руками слегка округлившийся небольшой живот – то, что считает позором мой опекун. Губы шевелятся, когда я беззвучно шепчу про себя молитву. Прошу Бога совсем не о легкой жизни, а о том, чтобы он дал мне сил справиться с тираном. Уберечь моего маленького от гнева проклятого пропойцы! Взгляд лихорадочно мечется в поисках чего-то, чем могу отстоять свою безопасность и своего еще нарождённого малыша. Глаза останавливаются на металлической швабре в самом дальнем углу комнаты. С помощью слов можно, конечно, попытаться добиться справедливости, но все-таки с тяжелым предметом в руках может сложиться куда более конструктивный разговор.
– Пожалуйста, дядя, я… – пытаюсь достучаться до души дядя Олега, но, похоже, напрасно. У него ее просто нет. Все, что от нее осталось – это сухая шелуха, а само семя уже давно сгнило, разложилось…
Шеки вспыхиваю заревом, обжигая чувствительную кожу. Сердце лихорадочно стучит, когда дядя резким остервенелым движением вынимает ремень из брюк. Бить будет! Шарахаюсь в сторону. Руки ходуном ходят.
– Я тебе сейчас… Сиротка! – «сиротка» звучит из уст дяди, как ядовитое, полное призрения оскорбление. Опекун замахивается для увесистой пощёчины, но я успеваю увернуться. – Чье отродье? Федьки-соседа? Говори, пока мокрого места не оставил! – дядя Олег трясется так, словно у него приступ эпилепсии.
В голове бьется набатом только одна мысль – надо выжить! Любым способом.
Бегу в противоположную сторону помещения, чтобы избежать удушающих «объятий» дяди. Добежав до швабры, пячусь в сторону дивана, больно ударяясь бедром об угол обеденного стола. Боль почти обжигает, но мне не до этого, ведь передо мной опасность намного страшнее.
Дядя утирает нос рукавом и, будто действуя мне на натянутые до предела нервы, несколько раз взвешивает в руке ремень.
На секунду истерически поддаюсь липкому страху, но тут же сильнее сжимаю в руке металлическую ручку швабры. В голове крутятся ужасные мысли. Неужели решусь?! Но, когда дядя заносит руку для удара, все сомнения улетучиваются прочь. Четко понимаю – да! Ради ребенка я пойду на все! Жмурюсь, готовясь к самому страшному моменту в своей жизни…
– Тронешь – башку оторву!
Хриплый голос заставляет шокировано обернуться в сторону входной двери. ОН здесь! Дмитрий Волков… Я уже и забыла, какой он высокий! Мужчина полностью заполняет дверной проем, упираясь рукой в покосившийся от времени косяк. Губы плотно сжаты. Крупные вены на руках отчетливо проступают, уголок рта кривится, не предвещая ничего хорошего. На его лице весь ассортимент проявления агрессии.
Мужчина намного крупнее, чем я его запомнила. Высокий, с широкими и прямыми плечами. Темно-серые брюки при движении обтягивают мускулистые ноги, когда он преступает порог. Белая рубашка расстегнута на первые две пуговицы. В нем сквозит элегантная небрежность и расслабленность. Как же обманчиво! Красивый и опасный хищник, целенаправленно идущий к намеченной цели, не делающий снисхождения, использующий слабости жертвы.
Как известно сильнее всех тот, кто владеет собой, а этого у Волкова не отнять.
Стою, словно громом пораженная, не могу и с места двинуться. Зеленые глаза резко обращаются в мою сторону, будто обхватывая разом весь образ. Взгляд мрачный, пронзительный. Тушуюсь представляя, какой у меня вид. Заплаканные глаза, пряди волос, торчащие из потрепанной косы… Стыд резко сменяет испуг, когда изучающий взгляд мужчины останавливается на моей талии – где-то в районе пупка.
На высоких скулах Волкова резче обозначаются желваки. Он переводит взгляд на присмиревшего с его появлением дядю, глядя из-под густых темных бровей так угрожающе, что опекун с шумом сглатывает, мгновенно теряя весь пыл.
Сейчас он похож на жалкого дрожащего слизняка, с которого не сводит острого взгляда ястреб, представляя, как расправится с жалкой козявкой. Смирение дяди, как будто еще больше выводит Волкова из себя. Кажется, еще чуть-чуть и буйный неистовый нрав Димы сорвётся с цепи.
Меня буквально колотит от шквала эмоций, когда Волков кривит уголок четко очерченного рта и чеканит в полной тишине, расставляя точки над «i»:
– Это мой ребенок. И девчонка моя.
Алена
– Твой ребёнок?
Чужой голос заставляет встрепенуться. Взгляд моментально перемешается за спину Волкова, и только сейчас я замечаю, что в дом Дима вошёл не один.
В невысоком мужчине с раскосыми карими глазами признаю Константина Яковлевича – наш участковый. Он, как и всегда, одет в форму хаки.
– Его! – перебивает дядя. – Она девочкой была! – орет, не стесняясь, опекун, брызжа слюной.
Откуда только смелость взялась? Ещё пару мгновений назад стоял трясся так, как будто все двести сорок вольт ударили. Должно быть, под защитой закона себя почувствовал, от того и возомнил невесть что. Только вот опекун не знает, что таким, как Волков закон не писан.
Участковый задумчиво чешет подбородок, переводя взгляд с меня на Волкова.
Смущенно опускаю глаза. Хочется сквозь землю провалиться, исчезнуть… Не вынесу позора, если скажет, что ребёнок не его. За что мне все это?! Я уже почти слышу, как наяву, шепоток соседей и сельчан: нагулянный, не понятно от кого, сама, поди, не знает, вся в мать свою не путевую. Мерзкие леденящие душу мысли пополам разрывает хриплый голос Волкова:
– Мой, – интонация Димы звучит твёрдо, без тени сомнения. Он совершенно безэмоционален. Просто констатация факта.
Резко вскидываю взгляд, пряча дрожащие пальцы в объёмных складках сарафана.
Он не смотрит на меня, и я неловко прикусываю внутреннюю сторону щеки. Заявление то… Противна, должно быть, ему. Рот заполняет вязкая слюна с неприятным привкусом металла.
– Так, хм, – как-то странно для такой отвратительной ситуации оживляется Константин Яковлевич. Кажется, еще чуть-чуть и мужчина довольно потрет друг о друга ладони. Выудив потрепанный блокнот из-под легкой осенней куртки, он громко щелкает кнопкой шариковой ручки, будто готовясь записывать показания. – Как решать вопрос будем, Дмитрий Александрович?
Гнетущая тишина скручивает все внутренности в морской узел. Все туже и туже…
Кусаю нервно губы, а затем, решившись, прислоняю швабру к дивану и делаю шаг вперед.
– Я заберу заявление, – опускаю глаза, не в силах смотреть в суровое, будто высеченное из гранита, лицо, на котором горят сузившиеся от подозрения глаза Волкова. – Я… прямо сейчас могу.
Словно испугавшись такого поворота событий участковый перебивает меня, тараторя так, что гласные теряет:
– Дело уже пошло, Алёнка, ходу назад нет!
На его лице явно читается раздражение от моего предложения. Не хочет, чтобы крупная рыбка сорвалась с крючка.
Дима цинично усмехается и без слов тянется к заднему карману брюк. Сведя широкие густые брови, он сует свёрнутые в пачку желтые купюры участковому.
– Здесь достаточно, чтобы твою «Волгу» на поддержанный «Мерс» заменить. Усёк?
Голос Волкова не терпит возражений, и участковый, кивая, как китайский болванчик, тут же без слов прячет купюры в карман. У него даже хватает наглости изобразить на лице смущение.
– В местной школе как раз ремонт нужен…
Бровь Волкова саркастически приподнимается. Даже не сомневаюсь, Дима его насквозь видит.
Дядя Олег не сводит взгляда с кармана куртки Константина Яковлевича, который распирает от внушительной пачки баксов. В глазах опекуна загорается алчный огонёк. Он жадно облизывает узкие губы, должно быть, уже прикидывая, на что можно потратить неожиданно свалившееся на его голову богатство. Его буквально съедает нетерпение, что видно по нервно дергающемуся уголку рта и по бегающим неспокойным глазам.
Только вот участковый, похоже, не торопится делиться. Более того, мужчина явно хочет присвоить взятку единолично себе.
Должно быть, терпение Волкова на пределе. Он окидывает с явным отвращением тщедушное тело опекуна презрительным взглядом. Дает понять, что кормушка закрыта.
– Вопрос решён, – цедит сквозь зубы колко, когда дядя тянет к нему руку, словно для подаяния.
Сжимаюсь в беззащитный комочек, желая лишь одного: чтобы уже поскорее закончился этот ад. Сердечко надрывно стучит, на пределе…
– Что?! Да как это решён?! Да я в высшие инстанции пойду! – орет опекун, не желая упускать свою выгоду.
Константин Яковлевич, встрепенувшись, поспешно подходит к дяде Олегу, тянет его настойчиво за засаленный рукав рубахи.
– Олег, да ты горячку не пори. Давай, выйдем.
Тот злобно трясет коротко подстриженной головой, отказываясь подчиняться.
– Да, я такой хай подниму! – истерит дядя, хватая за грудки участкового.
Тому ничего не остается, как поспешно полезть в карман. Нервно вынув пару купюр из внушительной пачки, он искоса бросает взгляд на Волкова, «отстегивая» долю вопящему дяде Олегу.
– До судьи дойду… – опекун замолкает, как только ощущает в руках хруст иностранной валюты. Держит, довольно скалясь, в руках разноцветные бумажки, на которые променял не только свою гордость, но и мою честь.
Пока они с участковым переглядываются, как два шакала, готовых покусать друг друга в любую минуту, Волков со скучающим выражением лица осматривает бедную обстановку дома. Все это время, пока Дима лицезрит это безобразие, его лоб морщится так, как будто он решает в уме очень сложную математическую задачу и не может найти на нее ответ. Должно быть, ему никогда и не приходилось бывать в столь убогом жилище. Сглатываю тяжёлый ком в горле. Лишь бы не зареветь… Никогда мне еще не было так стыдно за то, как живу. Мучительное чувство стыда буквально плавит каждую косточку. Все эти облезшие полы, старые ковры и ободранные обои… Пропади все пропадом!
Зеленые глаза ярко вспыхивают, когда взгляд мужчины останавливается на мне. Он скользит по моим тонким рукам, пока не замирает на выступающих острых ключицах. Мне кажется, что я почти слышу скрежет его зубов.
– Он что, тебя совсем не кормит? – впервые за все время обращается ко мне.
В голосе Димы звучит негодование, смешанное в термоядерный коктейль ярости. Не давая мне время на ответ, резко отталкивается от подоконника. Сверкнув глазами, нетерпеливо рычит, обращаясь к участковому:
– Заканчивай.
Мужчины, как по команде, оборачиваются, и дядя Олег неожиданно пожимает руку участковому. Договорились. Продали… Нелюди!
– Ну, что, Дмитрий Александрович, думаю, надо прислушаться к словам… потерпевшей, – участковый снимает кепку с головы и быстрым привычным движением простирает блестящую от пота лысину платком. – Заявление мы, так сказать, ликвидируем… – судорожно сминая пальцами свою кепку, уже не так смело бормочет. – Только вот, Дмитрий Александрович, со свадьбой не тяните. Дело такое – житейское.
– Какая ещё, на хрен, свадьба?! – грубо срывается с губ Димы и у меня внутри будто что-то натягивается, а затем резко обрывается.
Волков в отвращении кривит губы, будто участковый предложил ему нечто мерзкое и непристойное. Дима складывает мощные руки на груди и широко расставляет ноги. Точно так же, как тогда, у штурвала яхты. При взгляде на него, не остается никаких сомнений, кто здесь главный, кто капитан. Зелёные глаза режут, словно острые стебли осоки, уничтожая взглядом побледневшего и заикающегося участкового.
– Ну, так у вас и выбора-то нет, господин Волков, – еле лепечет, пресмыкаясь, участковый, вновь протирая отполированную до блеска лысину, на это раз уже не платком, а злополучной кепкой. – Либо восемь лет строгача… срока, либо оформить, как полагается… кхм! Законные отношения…
Дима резко разворачивается и бьет кулаком в деревянную дверь так, что столп пыли поднимается до самого потолка.
– Твою мать!
Дверь дребезжит. Одновременно с этим слышится звук разбитого стекла.
Широкая грудная клетка Волкова тяжело вздымается. Все черты лица заострились, напоминая дикого опасного хищника, которого пытаются в угол зажать. Смотрит так из-под бровей на сжавшего в комочек участкового, будто сейчас размажет одним ударом.
– Я не женюсь, – леденящим кровь тоном чеканит каждую букву Волков. – Исключено.
Взгляд полыхающий глаз обращается ко мне, застывшей и онемевшей от происходящего. Мой подбородок мелко дрожит от унижения. От слез в глазах калейдоскопом расплывается суровое надменное лицо Димы.
– Собирай вещи, Алёна. Ты идешь со мной.
Алена
В последний раз любовно провожу по изображению святого, едва касаясь подушечками пальцев его тонких черт. С губ слетает тяжелый вздох, и я поспешно прячу небольшую иконку с ликом Николая Чудотворца* в полупустой розовый рюкзак. Самая дорогая для меня вещь, потому что эта икона когда-то принадлежала моей маме. Туда же следом отправляются пара пакетиков бисера, расческа, резинка для волос, часы. Останавливаюсь на секунду, растерянно скользя прощальным взглядом по комнате. Почему-то щемит в груди, когда глаза останавливаются на подушке. Знаю… Она преданно разделяла со мной грусть, ничего не требуя взамен. Взгляд перемещается к той самой трещинке в стене, из которой зимой поддувает, а эта половица ужасно скрипит. Все так бедно, но, вместе с тем, невыносимо привычно. А вот неизвестное будущее до ужаса страшит.
Что же со мной будет? Заламываю беспокойно пальцы.
«Не женюсь! Исключено!» – эти жесткие слова Волкова буквально выворачивают наизнанку.
«А что ты хотела, – ехидный, но справедливый внутренний голос совсем не знает жалости, – после одной проведенной вместе ночи и этого заявления?»
Да как он вообще может смотреть на меня после того, что дядя заставил написать на том клочке бумаги?!
Передергиваю плечами, представляя, в каком был шоке Волков, увидев мою писанину, обвиняющую его в похищении и удержании силой. И это после всего, что между нами было ночью! Очень серьезные статьи. В голове раздается его хриплый шепот: девочка моя… Моргаю, чтобы прогнать набежавшие на глаза слезы.
Осознание того, что происходит, никак не может найти объяснения в голове. Вопрос остается открытым. Зачем я Волкову? Пожалел, увидев ад, в котором существую? Приглаживаю разметавшиеся белокурые пряди, задумчиво прикусывая нижнюю губу. А что, если все не так… И не жалость это вовсе, а холодный расчет? Боится в тюрьму попасть? Качаю головой, мгновенно отметая это глупое предположение. Дмитрий Волков и слово «боится» как-то совсем не вяжутся между собой.
Растерянная и вымотанная прячу лицо в ладонях, стараясь сдержать мелкую дрожь в теле. Говорят, если нам невыносимо плохо, то Бог обязательно услышит это и пошлет на землю ангела, который придёт и вытрет слезы. Дверь в спальню, скрипнув, отворяется.
В крохотную комнату входит Дима, заполняя собой почти все помещение. Грустно улыбаюсь, пряча улыбку. На ангела он мало чем похож, если только на падшего. С присутствием Волкова комната будто в разы уменьшается. Я даже не осознавала, насколько же крохотная по размеру моя коморка!
– Готова? – в голосе Волкова сквозит еле сдерживаемое нетерпение. Дима прячет руки в карманах и передергивает плечами, прежде чем добавить. – Не хочу здесь торчать, аж зубы сводит.
И правда – прямой до неприличия. Хотя что уж тут, из-за меня ему грозит большой срок в тюрьме. На секунду кажется, что ноги что-то касается. Опускаю взгляд. Нет, показалось…
– Алён? – хриплый баритон касается слуха, и я отбрасываю мысли прочь.
Вскидываю взгляд и тону в зелёных, словно сочный мох, глазах.
– Да, я все собрала, – поспешно откликаюсь, не желая злить и так взвинченного до предела Волкова.
Дима выглядит уставшим. На смуглом лице, если присмотреться, под глазами даже темные круги залегли. Мало спал? Должно быть, таскали по допросам. Мне так стыдно, что я даже не могу поднять взгляда. Подхожу к кровати и принимаюсь суетливо разглаживать несуществующие складки на покрывале. Лучше и правда поспешить, кто знает, что будет когда у него лопнет терпение? Ведь я его совсем не знаю.
Дима изучающе оглядывает мою комнату. В отличии от гостиной, она выглядит опрятно. Односпальная кровать, деревянная тумба. Все чисто. Глазу зацепиться не за что.
– Это все? – кивает Дима на мой сиротливо лежащий на полу возле кровати рюкзак.
Неловко пожимаю плечами, ощущая внезапно нахлынувшее негодование. Еле успеваю прикусить язык, чтобы не ляпнуть нечто несвойственное мне – дерзкое. В самом деле! Он что, думает, у меня тут есть тайная дверь в гардеробную, которая ломится от нарядов?
Дима поднимает рюкзак, и его черная соболиная бровь удивленно ползет вверх.
– Ты что, туда кирпичей набросала?
Моргаю беспомощно. Кирпичей? Так и не сообразив, что ответить на этот странный вопрос, растерянно плетусь следом за мужчиной. Дима без видимого труда несет розовый рюкзак, который в его руке смотрится совершенно нелепо. Проходя через гостиную, отвожу взгляд от сидящего за столом опекуна. Поражаюсь его бесчеловечности. Он уже празднует! Отмечает удачную сделку. Запотевшая бутылка с красной ядреной этикеткой стоит посреди стола. Стакан наполовину наполнен… или пуст – это как посмотреть. Для дяди, конечно же, пуст. Даже малосольные огурцы из погреба вытащил. Заметив меня, дядя ехидно щерится, демонстрируя отсутствие верхнего зуба.
– Аленка, ты бы хоть спасибо сказала, что ли… что твою неблагодарную задницу пристроил, – он разражается каркающим вороньим смехом, который молотком бьет по барабанным перепонкам. – Будешь жить сыто и … – недоговорив, подмигивает, опрокидывая в себя стакан.
С трудом проглатываю ком обиды. Что с пьяницы взять? Но, вместе с тем, где-то внутри меня медленно умирает последняя крупица родственной связи.
Похоже, в отличии от меня, Дима совсем не готов принять такой прощальный «жест» дяди Олега. Волков, резко остановившись, отодвигает меня свободной рукой в сторону. Бросает через плечо не терпящим возражений тоном:
– К машине иди, сейчас подойду.
Не спорю. Да и нет желания. Выйдя за ворота, останавливаюсь, как вкопанная, возле припаркованной дорогой иномарки. Переминаюсь нерешительно с ноги на ногу. Автомобиль так неуместно смотрится здесь, что кажется ярким сочным пятном на серой картине, которую по ошибке мастер нанес на холст. К моему облегчению, уже спустя пару минут Волков, громко хлопнув калиткой, приближается ко мне.
– Пьянство еще тот вред несет, – Дима несколько раз стряхивает рукой, прежде чем продолжить. – Оно портит натуру, печень, мозги. Даже может привести к внезапной смерти.
Его слова звучат так зловеще, я испуганно прижимаю руку к груди. Боже! Неужели он…?!
– Дима! – испуганно срывается с моих губ.
Широко распахиваю глаза, представляя распростертый труп дяди Олега на старых половицах в гостиной. У меня, должно быть, такое красноречивое выражение лица, что Волков кривит уголок рта, становясь так похожим на себя прежнего. Беспечный и обаятельный – такой, каким был тогда… на яхте.
– Да не бойся. Приложил слегка… для профилактики, – успокаивает Дима, открывая передо мной дверь черного автомобиля. – Садись.
*Николай Чудотворец – Святой почитается как заступник путешествующих, нуждающихся, страдающих, больных и осужденных. Ему молятся о здравии, мире, помощи в пути, в трудных ситуациях, о счастливом замужестве, детях и семейном счастье.
Алёна
Приятный микс, состоящий из тонкого аромата кожи, дорогого табака и морского бриза, окутывает с ног до головы, словно убаюкивая в тёплом, так похожем на уютные объятия, коконе. Прежде, чем успеваю насладиться сполна непривычным для меня комфортом, дверь со стороны водительского сидения открывается и рядом со мной непринужденно опускается Волков. В замешательстве поспешно отвожу глаза от мускулистых ног, мышцы на которых при движении четче обозначаются через тонкую ткань темных брюк кежуал.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
