По позвоночнику будто заструился жидкий огонь, зрение стало четким, чувства успокоились.
Я сглотнул, шагнул к Гаврилову, который явно был в шоковом состоянии, поднял валяющийся чуть в стороне пистолет.
Оценив ситуацию, я понял, что мне проще простого перестрелять преступников. Правда, в одиночку я не справлюсь, а как среагируют милиционеры на мою инициативу – богиня его знает.
Глаза боялись, а руки делали. Я встал рядом с Тыриным, прицелился.
– Охренел? – покосившись, рявкнул капитан Тырин, держащий кого-то на прицеле.
– Работаем, товарищ капитан! – прошептал я. – Вы валите амбала с автоматом, потом – мелкого. Я возьму террориста с заложником. Стреляем, когда освобожденный преступник сядет в машину.
– Ты чего раскомандовался, пацан? – зло прошипел Тырин.
Я поделился планом:
– Я стреляю. Террорист падает. Женщина прыгает вперед, и милицейская машина защищает ее от выстрелов.
– А если…
Я вскинул пистолет, прицелился в террориста, который, гад, полностью исчез за затемненным стеклом. А если оно пуленепробиваемое? К тому времени процессия: амбал, мелкий и длинный зэки, – добралась до второго авто, длинный плюхнулся на заднее сиденье, любезно распахнутое мелким. Башка моей цели высунулась над стеклом, и я одновременно нажал спусковой крючок и крикнул:
– Огонь!
Ухнул мой выстрел, следом эхом отозвался выстрел Тырина. Террорист дернулся, заваливаясь, заложница перехватила его руку с пистолетом, и сведенный судорогой палец отправил вверх пулю, предназначавшуюся женщине. Потом заложница ударила захватчика локтем в висок и, вместо того чтобы спасаться, забрала пистолет, выстрелила пару раз в салон машины и прыгнула назад, прячась за милицейским фургоном.
Амбал, прикрывавший отход длинного, распластался, упав навзничь, а мелкого капитан Тырин лишь ранил, и он укатил на машине с длинным. Автомобиль, на котором приехал террорист, остался стоять – освобожденная заложница расстреляла пассажиров и водителя.
Менты засуетились, группа захвата, которая приняла меня, забегала вокруг хаммерогазелей со спущенными колесами. Я закрыл глаза и съехал спиной по стене. Получилось!
А еще я убил человека…
Звуки слились в монотонный гул. В себя меня привела звонкая пощечина.
– Пройдемте, гражданин Соврамши! – гаркнул мне в лицо капитан Тырин. Опомнившись, добавил: – Ствол верни.
Я вложил табельное оружие ему в руку, а он вернул Гаврилову. Тот что-то пробубнил, а по моей спине ударила пятерня Тырина. Заглянув мне в лицо, он рявкнул:
– Это самоуправство! А если бы палец дрогнул, мать-перемать, пацан, ты…
Поток его ругательств, вполне цензурный, но все же настолько хитро выстроенный, что матерное слово угадывалось в каждой проглоченной паузе, оборвался лишь тогда, когда мы зашли в его кабинет, и я ответил, уже усаживаясь в кресло:
– Выбора не было, товарищ капитан, – почти не соврал я. – Они собирались убить вашу сотрудницу.
Он бросил на меня хлесткий взгляд.
– Откуда знаешь?
А вот теперь пришлось врать:
– Слышал, когда они открывали того длинного.
– «Длинного», – передразнил Тырин. – Да ты знаешь, чей это сын? Впрочем, ты и о себе якобы ничего не знаешь… – буркнув это, он махнул рукой, пожевал губами, а потом ткнул в меня пальцем и тоном государственного обвинителя задал вопрос: – Но стреляешь белке в глаз и имеешь выправку офицера. Кто ты такой, гражданин Соврамши?
– Гражданин великой страны, – отчеканил я. – Помню, товарищ капитан, что мой святой долг и обязанность защищать Родину, ее граждан и помогать правосудию.
– Допустим, – хмыкнул он, включая компьютер.
И тут я вспомнил, что в коридоре камеры, которые должны были зафиксировать, что говорили налетчики! Видимо, это Тырин и собрался посмотреть…
И посмотрел. Звука, на мое счастье, в записи с внутренних камер наблюдения не оказалось.
Я выдохнул и откинулся на спинку стула, закрывая глаза. Сцепил в замок трясущиеся пальцы.
Без стука в кабинет ворвалась заложница, майор милиции, между прочим, и гаркнула:
– Тырин, твою мать, чего расселся? Скоро тут будут все, включая… – Она бросила на меня злобный взгляд, и Тырин объяснил:
– Спаситель ваш, товарищ майор. Это он решился на первый выстрел.
Женщина опешила, захлопала глазами, но быстро сориентировалась и проговорила:
– Выражаю вам свою благодарность…
Я пожал плечами.
– Журналистам скажете, что это Гаврилов застрелил террориста. И вам хорошо, и ему премия. Оружие-то я у него взял…
– Гар-рилов! – проглотив букву «в», рявкнул Тырин так, что у меня чуть перепонки не полопались.
Когда появился мордатый дежурный с волосами, слипшимися от крови, капитан указал на меня:
– Сопроводи его в камеру! – Чуть смягчившись, Тырин обратился ко мне: – От всего отдела выражаем вам благодарность. И приносим извинения за то, что придется еще немного посидеть.
Меня опять заперли. Н-да, все-таки обращение на «вы» не лучшая компенсация. Не успел я додумать мысль, что то ли Бэтмен из меня не очень, то ли менты – твари неблагодарные, как явился Гаврилов уже с забинтованной головой, принес на разделочной доске хлеб, сыр, бледно-розовые кругляши колбасы-варенки, треугольную упаковку кефира и сказал извиняющимся тоном:
– Ты голоден? Вот.
Он просунул угощение под дверь и объяснил:
– Мы договорились между собой и всем говорим правду. Что это не я застрелил преступника, а ты из моего табельного оружия. Меня по голове тюк, я упал, и в отключку. Ты пистолет хвать, ну и все.
Что ж, ожидаемо. На камерах-то зафиксировано если не все, то многое. Табельное оружие в руках постороннего, тем более задержанного – должностное преступление.
– Там журналистов понаприехало – мама родная. И начальства какого только нет. Вроде тебя хотят видеть.
– Кто? Начальство? – насторожился я.
– Журналисты.
– И что мне можно будет рассказывать, кроме того, что вас по голове ударили?
– Правду. Очнулся – гипс. – Он виновато пожал плечами.
Я представил, как будет выглядеть правда из моих уст. Дорогие граждане! Я гость из мира победившего капитализма, которому высшая сущность дала второй шанс и два таланта и переместила сюда… Доктор, куда вы меня ведете? Что это за инъекция?
– Просто иначе… – продолжил оправдываться Гаврилов. – Ну, если всю правду… Табельное оружие, виноват. Но подвиг мне приписывать нечестно.
Моя челюсть с шумом упала на пол. Хотелось переспросить, не ослышался ли – я готов поверить в богиню, в перерождение, в беременную от инопланетян бабку, но не в это.
Мент говорит «нечестно» и отказывается от халявного подвига, а значит, и от премий, звезд на погонах и орденов? Твою мать, что за рафинированный мир? «Не надо мне рассказывать про честного мента, ментов я разных видывал, но честных – никогда». Раки на горе животы надорвали. Земля, икнув, сменила полярность. Они тут все такие? Или только Гаврилова в детстве головой вниз часто роняли?
Я представил себя, эдакого бомжа, окруженного журналистами, и выругался. Мент понял мою злость по-своему, похлопал по плечу и сказал с придыханием:
– О тебе теперь в газете напишут. По телеку покажут. Хорошо же! Конечно, если нечего скрывать. – Он подмигнул. – Я за одеждой для тебя.
Пока его не было, я набросился на колбасу. Откусил, прислушался к ощущениям и… зажмурился от удовольствия. Докторская! Едал я и получше, но накатила ностальгия – вкус был тот же, что в детстве. Сыр тоже удивил, это был очень приличный пармезан или нечто похожее. Я покрутил в руках треугольник кефира и зубами оторвал верхушку. Выпил почти залпом.
Однозначно, жизнь налаживается. Теперь они просто обязаны меня отсюда выпустить.
Вскоре вернулся Гаврилов с Тыриным, капитан протянул мне черные брюки, я поискал взглядом, где можно переодеться, и плюнул. Они меня голиком видели, вот же проклятая зажатость! Брюки оказались коротки. Менты переглянулись, и Тырин сказал:
– Сойдет. По пояс будет фотографироваться. А футболка пусть эта остается.
– Ему бы причесаться, тащ капитан, – проблеял Гаврилов, но тот махнул рукой и обратился ко мне:
– Ну что, Александр, готов?
Я кивнул, пятерней пригладил жесткие непослушные волосы.
– А откуда вы знаете мое имя… как?
– Идем. Товарищ майор потом расскажет. А зовут тебя, короче говоря, Александр Нерушимый.
По базе пробили? Но это невозможно, я только появился в этом мире. Или божество позаботилось и создало мне прошлое?
Мы поднялись на второй этаж, Тырин постучал в дверь с табличкой «Начальник отделения», и мы вошли в кабинет, где на стене висел все тот же неведомый вождь.
Мои мысли, расстрелянные щелкающими фотоаппаратами, разбежались тараканами по закоулкам разума. Я инстинктивно прикрыл глаза, ожидая вспышки, но их не последовало.
За лаковым столом сидела женщина-майорша, вырванная из лап террористов. Крашеная блондинка с туго собранным пучком волос. Лицо грубоватое, но не без изюминки. Чуть раскосые глаза, взгляд с поволокой, упрямо поджатые ярко накрашенные губы. На вид – лет сорок. Вряд ли старше – кожа на чуть приоткрытой груди и шее выглядела молодой, лицо было хоть и слегка поплывшим, но без пигментных пятен и морщин.
Она начальник отделения?!
Видимо, она уже многое рассказала репортерам, а их было четверо: пожилая женщина, похожая на сушеную тарань, рыженькая толстуха, бойкая шатенка лет тридцати и мужчина с седыми усиками, в клетчатых брюках и таком же жилете. Они загомонили, протягивая ко мне микрофоны. Майорша хлопнула по столу и гаркнула:
– По очереди, пожалуйста.
Моя спина одеревенела, я замер под прицелом фотоаппаратов, вспоминая первый свой стендап. Тогда казалось, что каждое слово звучит фальшиво.
– Скажите, Александр, а вы правда ничего не помните? – пошла в атаку шатенка, стараясь подобраться ко мне поближе.
– Ничего. Я свое имя узнал только что. По… – Тьфу ты, чуть не ляпнул «полицейские»! – Милиционеры сказали.
– Если так, как же вы смогли… обезвредить преступника? – спросила она делано озабоченно, а добавила уже обвиняюще: – Вы не должны помнить, что умеете стрелять!
– Наверное, это мышечная память, – ответил я, понемногу набираясь смелости. – Я не был уверен, что у меня получится, все как-то само собой произошло. Растерялся, а дальше руки уже сами все сделали.
– Выстрел, надо сказать, был мастерский, – подала голос спасенная майорша. – Интересно, откуда такие навыки?
– Не помню, – пожал я плечами, виновато улыбаясь.
– Наверное, вы мастер спорта по стрельбе? – спросила старуха-тарань. – Каждому бы так теряться! Так растерялись, юноша, что матерого рецидивиста одним выстрелом уложили!
Она это так сказала, словно тот был кабаном или лосем, а не человеком. Какая разница, матерый он или нет? Никто не бессмертен.
– Не помню, – повторил я. – Просто услышал, как те два преступника говорили, что заложницу в любом случае убьют, и решил выполнить свой долг. Может, мне просто повезло.
– Похвально! – произнес мужчина. – Это героический поступок! Мы все надеемся, что память к вам вернется.
Расспрашивали они меня недолго. Еще по разу сфотографировали, и Гаврилов проводил меня в камеру, говоря:
– Потерпи немного.
– Откуда вы узнали мое имя? – спросил я.
– Документы нашли, – бросил он, уходя.
«Немного» растянулось на несколько часов. Наверное, на место ЧП слетелось начальство всех мастей, а значит, нужно запастись терпением. После еды начало клонить в сон, я прилег на лавку, и меня сморило. Сон снился благостный: море, песчаный берег, лето. Я, Алена и наш сын, которому лет пять.
Но досмотреть сон не дали, меня вероломно растолкал капитан Тырин. Надо же, сам явился!
– Товарищ майор хочет с тобой поговорить. Но прежде придется вернуть мне штаны.
– И не стыдно жалеть для героя жалкие ношеные штаны? – пожурил его я, переодеваясь в спортивный костюм.
Мои слова не смутили капитана Тырина. Он забрал брюки и отрезал:
– Они тебе все равно коротки!
После чего повел меня на выход, а затем – на второй этаж, где пару часов назад я встречался с журналистами. Начальствующая особа, товарищ майор, смотрела в экран монитора, щелкая мышкой.
Когда я вошел, уставилась пристально. Решив не играть в гляделки, я отвернулся и уселся в кресло напротив рабочего стола.
– Еще раз добрый вечер, товарищ майор!
– Добрый, добрый… – задумчиво произнесла она. – Меня зовут Ирина Тимуровна Джабарова. И я очень благодарна тебе за решительность. А вот как мне тебя звать, парень? Докладывали, что ты даже имени своего не помнишь?
Чего она хочет добиться? Выяснили же имя.
– Ваши люди вернули мне немного памяти. А еще я сам вспомнил, что мне восемнадцать лет.
Длинная изящная бровь Ирины приподнялась.
– Ну-ка, ну-ка… Что-то еще?
– Нет, – горько сказал я. – Очнулся утром голый. Не понял даже, где я, где-то на улице, а на какой, в каком городе? При мне не было ничего. Попытался узнать у прохожих, где я, как ваши ребята подъехали, затолкали в машину и привезли сюда.
– Значит так, Саша Нерушимый. Картина примерно понятная – загулял где-то, напоили или напичкали чем-то, ограбили и выкинули. По базе пробили – ни в чем ты не замешан. А после предотвращенного преступления кого тут только не было – пришлось тебе задержаться. А теперь ты свободен.
И все? Так просто?
Я шумно выдохнул, откинулся на спинку стула и улыбнулся:
– Спасибо, Ирина Тимуровна! А я уж испугался, что мне Новый год в отделении придется встречать!
– А есть за что? – Женщина посмотрела пристально, сощурила глаза.
– Никак нет!
– Вот и я так думаю. Можно было бы, конечно, помариновать тебя на тему шпионажа, но на шпиона ты не очень похож. Это халтура какая-то, а не шпионаж! Ишь ты, поленились даже одеждой обеспечить, еще и без документов отправили – отлично забросили!
Она мелодично рассмеялась, я снова улыбнулся. А еще шире мои губы растянулись, когда Ирина положила на стол какую-то красную книжицу, явно документ, и подвинула ко мне.
– Это твое?
Все еще опасаясь подвоха, я накрыл его рукой, перевернул. На красном фоне – золотистый герб Советского Союза. Вверху: «СССР». Внизу: «Паспорт». Я такие только на фото видел, в руках никогда не держал. Шершавый на ощупь, открывался он неохотно, словно был совсем новым. Нерушимый Александр Михайлович. Год рождения – 2004-й – не мой, а вот день тот же: девятое июля. Физиономия не моя, но надо привыкать. Ого, место рождения: с. Кунашак, Кунашакского района, Челябинской области. Выдан Кунашакским ОВД, причем в этой реальности паспорта выдавали с шестнадцати, а не с четырнадцати лет.
– Бдительные граждане нашли недалеко от того места, где тебя взяли, и принесли в отделение, – объяснила Ирина Тимуровна. – Пожалели тебя грабители.
– Скорее пошутили.
– Фамилию сам выбирал? Родительскую сменил на более звучную?
Я мысленно улыбнулся ее попытке поймать меня на вранье и пожал плечами:
– Не помню. Ку-на-шак – это вообще что такое?
Может, в селе я родился, а жил в более продвинутом месте? Я пролистал до места прописки: Челябинская область, село Кунашак, улица такая-то, дом такой-то, комната 4. Общага? Неважно, важно, что я оттуда выписан.
– Побыстрее бы тебе вспомнить, зачем ты сюда приехал, да прописаться, на работу устроиться. Иначе, – она подалась вперед, и в голосе звякнул металл, – статья 209. Тунеядство.
В памяти всплыло, что, если гражданин не трудился во благо Родины более четырех месяцев, ему светила 209-я уголовная статья «Тунеядство» и срок от двух до пяти лет. Но мне скорее грозило загреметь в армию. Два года терять совсем не хотелось.
А вот и неприятные моменты. Интересно, как тут с налогом на бездетность и сложностями, с которыми сталкиваются неженатые при построении карьеры?
– Тебе хоть переночевать есть где? – поинтересовалась майорша. – Может, что-то помнишь о родственниках, близких? Семья?
Спрашивала вроде бы без особого интереса, для проформы, но, посмотрев на нее, я смекнул, что нужно быть очень осторожным, думать над каждым словом, а то и в самом деле в шпионы запишут.
Я отрицательно покачал головой. Ирина Тимуровна задумчиво кивнула, потарабанила наманикюренными пальцами по столешнице. Казалось, она ощупывает меня, и встряхивает, и выворачивает карманы заскорузлого спортивного костюма. Я настроился на Ирину Тимуровну, чтобы понять, чего она хочет, и оказалось, что единственное ее желание – поскорее отсюда уехать и лечь спать.
– Значит так, Саша. Сейчас ты ознакомишься с протоколом и подпишешь его. И отвезу-ка я тебя на дачу, поживешь пока у меня, а там, глядишь, и память вернется.
– Буду очень благодарен, – улыбнулся я и взял распечатку.
В документе было подробно описано, как я очнулся на улице голый. На втором листе канцелярским слогом изложили мой подвиг, было лишь одно отличие: контуженый Гаврилов и пистолет, валяющийся на полу. Поставил подпись напротив графы «с моих слов записано верно». Дата стояла – двадцать второе декабря две тысячи двадцать второго года.
Ирина Тимуровна забрала бумаги, положила в ящик, встала. Она оказалась одного со мной роста и богатырского сложения: грудь, как ведра, задница в два обхвата, ноги – колонны, но при этом у нее была довольно тонкая для такой комплекции талия. Вспомнилось: «Слона на бегу остановит и хобот ему оторвет». Как бы мой хобот не пострадал.
– Тогда идем. – Она устало улыбнулась.
Окно было занавешено, но даже сквозь шторы просвечивал фонарь. С улицы доносились шум моторов и женский смех.
Еще немного, и я увижу главное кино своей жизни – какой он, современный Советский Союз. Главное – потому что в этом фантастическом фильме мне предстоит жить.
Глава 4. Я вся такая внезапная…
В сопровождении майора милиции Ирины Тимуровны Джабаровой я вышел на улицу. Мы миновали стоянку, где остался единственный дежурный милицейский автомобиль, остальные патрулировали окрестности. Машину налетчиков, видимо, увез эвакуатор. Я заметил на асфальте почерневшую лужицу крови, стекольную крошку. Память подсказала, что сюда упал подстреленный Тыриным амбал.
С другой стороны двухэтажной сталинки была стоянка для автомобилей сотрудников отдела, где у фонаря грустил каплеобразный серый паркетник. Мы направились к нему. Увидев на его капоте красно-серебристый трапециевидный значок ЗАЗ, я чуть глаза не потерял. Вот это чудо техники – «запорожец»? Без шуток?
Когда сели внутрь и завелись, оказалось, что таки да, «запорожец», но совсем немного. Торпеда выгорела от солнца, звукоизоляция так себе, сверчок, и не один, а вот мотор хороший, тихий. А еще чувствовалось, что эта машина – вещь, она не из жести, а из настоящего металла. В общем, гораздо надежнее моей «Лады-Гранты».
Шла машина мягко, в повороты вписывалась как влитая. Так и хотелось сесть за руль.
– Хорошая машинка, – проговорил я.
Майор Джабарова фыркнула:
– Смеешься? Я бы взяла сорок четвертую «Волгу», она на века. Кожаный салон, климат-контроль, массажер в водительском сиденье. – Она помассировала шею в области седьмого шейного позвонка, намекая на проблемы с позвоночником. – Но госслужащим не положена роскошь.
Так и подмывало спросить, кому положена и на каких машинах ездят народные депутаты и секретари обкомов, но я лишь вздохнул:
– Я бы и от такой не отказался.
– У тебя есть права? – удивилась она.
– Прав нет, по крайней мере, при мне, но я понимаю эту машину. Помню последовательность действий. – Я жестом имитировал поворот ключа зажигания. – В общем, знаю, как водить.
– Ну, пробьем по базе и, если есть права, восстановим.
Не особо рассчитывая на ответ, я решил спросить то, что плотно засело в голове:
– Ирина Тимуровна, а что за люди совершили вооруженный налет на отделение? Это ведь… немыслимо! Они освобождали какого-то криминального авторитета? Ему грозил расстрел?
Заодно и узнаю, есть ли тут смертная казнь.
Ирина Тимуровна недобро улыбнулась. Перестроилась в правый ряд, зубами достала сигарету из пачки. Я вовремя сориентировался, схватил зажигалку возле рычага переключения скорости, поднес ее к сигарете. Потянуло табачным дымом, и хозяйка авто опустила стекло.
– Когда те двое открывали камеру, – продолжил я, – здоровяк сказал: «Он ее завалит при любом раскладе». Я поначалу не понял кого, но потом все стало ясно. Кто эти люди?
Отвечать ей не очень хотелось, и она попыталась сменить тему:
– Ты лучше расскажи, как тебе удалось выйти из камеры.
– Не поверите. Попросил, чтобы меня выпустили, – пожал плечами я. – Не думал, что сработает, но мелкий бросил связку ключей. Так кого они освободили? Для вора в законе слишком молод. А капитан Тырин потом говорил: «Да ты хоть знаешь, чей это сын?»
Майорша за раз втянула в легкие полсигареты, подумала немного и сказала:
– Это моя недоработка. У меня сегодня приемный день. Ну, люди заранее записываются, приходят, высказывают претензии лично. Записался один предприниматель с жалобой, что вяло его дело расследуют. Ну, я без задней мысли приняла его. А он оказался подставной. Скрутил меня, завладел табельным оружием, сказал, если буду рыпаться, пристрелит, и что в пятиэтажке напротив снайперская лежка. – Она глубоко затянулась, поджала губы. – Я должна была сопротивляться, но… да, струсила. Очень уж жить люблю. Потом его подельники подъехали, поставили условие: моя жизнь в обмен на Карасева. А дальше ты видел.
– Так чей сын тот длинный? – повторил я, когда она смолкла.
– Так Карасика же, криминального авторитета, которого крышует Шуйский. Я год этого гаденыша разрабатывала, у него совместный бизнес с сынком Шуйского – бухло, шлюхи, наркота. Думала сперва младшего Шуйского прижать, а потом через щенка – папашу, почти расколола Карасева, – она в сердцах ударила по торпеде, – а не вышло, отбили своего молокососа. Ищи его теперь.
Ясно. Сын местного депутата и отпрыск бандюка замутили «бизнес». Отпрыск бандюка подставился, его взяли и, как говорится, начали колоть, копать под партийного босса, или кто он там. Шуйский… О нем я слышал от проституток. Значит, это какой-то местный царек, скорее всего, он сидит в правительстве. А Джабарова-то, выходит, идейная!
– Думаете, уйдет беглец?
– На дно точно заляжет.
– Вам чем-то грозит этот инцидент? – осторожно поинтересовался я.
– Не знаю. Это зависит уже не от меня. Могут лишить звезды и понизить в должности. Могут спустить дело на тормозах.
Говорила она как-то отстраненно, и я не стал отвлекать ее от дороги, замолчал. Где-то слышал: чтобы понять человека, нужно посмотреть на него за рулем. Ирина Тимуровна вела машину очень уверенно, можно сказать, властно, и многословием не страдала. Никакой нервозности, словно не ее едва не убили несколько часов назад.
Прилипнув к стеклу, я изучал новую локацию. То есть город, где предстоит жить. Фотографическая память, перешедшая в новое тело вместе с разумом, опознала несколько центральных зданий, и я догадался, под каким названием знаю Лиловск.
В моем мире в нем наблюдался отток населения – за тридцать лет после развала Союза количество жителей сократилось со ста шестидесяти до сотни тысяч. В этом депрессивном (в моем мире) городке жил мой виртуальный знакомый, с которым мы вместе рубились в «Ваху», он вечно жаловался на убитые дороги, говорил, что ямы нужно объезжать по обочинам.
Здесь все было иначе. Никаких ям. Дорога ровная, машина ни разу не подпрыгнула, шуршит себе шипованными колесами по асфальту. Деревья вдоль дороги украшены, светятся. Фонари странные, продолговатые, оранжевый свет дает ощущение тепла.
Магазины все в одном стиле: затемненные стеклянные витрины на первых этажах, покупатели входят-выходят через разъезжающиеся автоматические двери. Есть и лавки, и магазинчики поменьше – вряд ли это все государственное. Судя по всему, ехали мы через центр: все здания привычны глазу, есть и старинные деревянные, есть и новостройки – непривычные, эстетичные, белые, похожие на сталинские высотки, но их мало. Вдалеке видны строительные краны.
Как и в привычной реальности, вдоль дороги билборды, но очень продвинутые. Поначалу я даже подумал, что голографические, изображения на них были объемные: «ВСТРЕТИМ НОВЫЙ ГОД НОВЫМИ ТРУДОВЫМИ ПОБЕДАМИ!», «ЛИЛОВСКИЙ РАЙОН – ЛИДЕР ПО НАДОЯМ МОЛОКА», «ГОРДИМСЯ УДАРНИКАМИ ТРУДА!»
Хотелось протереть глаза, но я знал, что это не поможет. Неужели я попал в мир Полдня? Или, как в том анекдоте, есть нюансы в виде бандитов и гнилой системы?
Еще один нюанс обнаружился, когда мы проехали частный сектор, застроенный старыми деревянными домами, и вырулили на мост через реку. Слева на холме, подсвеченный снизу, будто бы вознесся и парил над землей старинный храм из красного кирпича.
– Офигеть, – непроизвольно вырвалось у меня.
– Что-что? – не поняла майорша, глянула искоса.
– Красиво, говорю. Храм как будто плывет в облаке света… Ирина Тимуровна, а считаете ли вы религию опиумом для народа?
Обычно я не разговариваю… не разговаривал в той жизни о религии с малознакомыми людьми, но тут решил нарушить это правило – надо же узнать, как коммунизм может соседствовать с церковью, мечетью и прочими храмами. Помню, во время Великой Отечественной Сталин смягчил свою позицию по отношению к верующим, но почти сразу после снова подверг их гонениям. И судя по тому, что я увидел в послежизни, товарищ Сталин жестко ошибался. Бог (или богиня) есть, теперь я знаю это точно.
Тем временем, задумавшись над моим вопросом, майор Джабарова поджала губы, подумала немного и честно ответила:
– Считаю, можно было бы обойтись и без этого. Но, сам понимаешь, Горбачев запустил то, что с трудом удалось направить в нужное стране русло – Перестройка, попы, экстрасенсы, кооперативы… Слишком многое посыпалось, слишком много пустоголовых последователей обнаружилось у новшеств, и только вмешательство товарища Горского спасло страну.
«Ага, значит, Перестройка тут все-таки была, – подумал я. – Так-так. Вот это уже кое-что проясняет. Значит, Горби и здесь наследил, но его остановили. И не только его, но и развал Союза. А значит, Ельцина, его команду и тех, кто за ним стоит. Но кто? Что еще за Горский?» Я бы запомнил эту фамилию, если бы в моем мире он хоть чего-то добился.
– В чем-то пришлось пойти на уступки, в чем-то – признать ошибочность прежней линии партии, – продолжала заученно вещать Ирина Тимуровна – так, словно проводила для отдельно взятого индивидуума урок политинформации. – Генеральный секретарь товарищ Горский на юбилейном, тридцатом, съезде КПСС ясно объяснил, что мы страна свободная. А значит, пусть верует тот, кому это надо. Партия не может контролировать мысли, но и лицемерия нам не надо! Веруешь – веруй, но открыто! И баста!
– Мудро, – сказал я. – Правильнее возглавить то, что ты не можешь предотвратить.
Воцарилось минутное молчание, которое нарушила Ирина Тимуровна:
– Саша, у меня к тебе будет просьба. Ты разбираешься в сантехнике… Не то сказала, язык заплетается… В общем, у меня смеситель течет, уже старый совсем. Можешь его поменять?
И – ни тени смущения. Жизнь спас? Спасибо. Но кран надо поменять!
– Да без проблем, если есть инструмент.
Мне несложно, я умею работать руками, а ссориться с Ириной Тимуровной не стоит.
За мостом через реку начался коттеджный поселок. Все здания однотипные, полутораэтажные, заборы – кирпичные. Каково же было мое удивление, когда машина свернула с главной и покатила между домов по асфальтовой дороге и остановилась у одного из этих коттеджей.
В моем мире не каждый мог позволить себе такое постоянное жилье, а тут – дача.
– Это и есть ваша дача? – на всякий случай уточнил я.
– Пока она ведомственная. Но еще пять лет службы, и станет моей… Если меня не уволят после того, что случилось.
Ворота открывались с пульта. Загнав машину, Ирина Тимуровна зашагала к дому. Остановилась у порога, дожидаясь меня.
Внутри пахло свежим ремонтом и сосновой стружкой. В гостиной были свалены коробки с мебелью. Собрали только стол и частично – кухню.
– Показывайте ваш кран, – проговорил я, снимая ботинки, которые немного жали. Первый этаж представлял собой просторную гостиную, здесь же был туалет с ванной. На втором, надо полагать, спальня.
– Да что его показывать, проходи в ванную, смотри, а я пока отопление включу.
Я бросил взгляд на фотографию на стене: улыбающаяся Ирина Тимуровна с сыном. Парню на вид лет шестнадцать-семнадцать. Мужа у этой дамы, надо полагать, нет.
Вода была перекрыта, так что оценить масштаб катастрофы я не мог, покрутил смеситель туда-сюда, огляделся. Стены обшиты «вагонкой» или чем-то похожим. Унитаз мало отличался от тех, что я видел в своем мире. Ванны нет, зато есть вполне современная душевая кабинка.
О, как же мне захотелось освежиться!
– Мне нужен ключ! – прокричал я из ванной.
Ирина Тимуровна пришла спустя минуту с черным мусорным пакетом и коробкой, в которой хранились инструменты, шагнула ко мне почти вплотную, коснулась футболки.
Я инстинктивно шагнул назад, уперся в стену. Это что за номер? Ирина Тимуровна приблизилась, слегка задевая меня своей огромной грудью. Но я не возбуждение испытал, в голове завертелась песенка Олега Медведева: «Жизнь тяжела, как борец сумо, пузом напирает, хочет выбить из круга на фиг».
– Этот хлам, что на тебе, больше не понадобится, – проворковала она. – Потом во дворе сожжем. Джинсы, футболку и ботинки я тебе нашла. Куртка, – она заглянула в пакет, – сильно ношеная. Вот. Переодевайся.
