Они покорно послушались. Нет, не кимвр, он прыгал на одной ноге, но когда пришли на кухню и посадили его на стул, он расселся так, словно этот стул принадлежит ему. Он весь в грязи, и на нем только неряшливая серая туника, на запястьях и ногах рубцы от кандалов, но он сказал: «Дайте мне вина», и главный повар сам налил ему полную чашу. Кимвр осушил ее тремя большими глотками, вздохнул и протянул чашу.
Фрина пошла за домашним врачом. Он грек, как и она – все самые ценные рабы греки, все в прошлом свободные люди, он стар, хорошо знает травы и припарки и умеет угодить Корделии: хозяйка страдает громко и не отпускает его от себя. Он с готовностью пришел, осмотрел повреждение, приказал принести воды и стал губкой протирать рану.
– Чистый перелом, – сказал он. – Мышца почти не задета. Несколько недель походит с костылем и будет как новенький. Но вначале послушаем знаменитые кимврские вопли, потому что я должен вправить кость.
– Ты считаешь меня южанином? – фыркнул раненый. – Я сын Боерика!
– А в моей семье есть философы, – резко сказал врач. – Ну, хорошо.
Фрине не могла смотреть на ногу, но не могла и отвести взгляд от лица варвара. Хорошее лицо, подумала она, оно было бы красиво, если бы какой-нибудь бог избавил его от рабской изможденности. Она видела, как его кожа покрылась потом, когда заскрипели его кости, видела, что он так прикусил губу, что потекла кровь.
Врач вправил кость и перевязал ногу.
– Поищу костыль, – сказал он. – Неплохо также поговорить с управляющим или с хозяйкой. Я знаю главного полевого надзирателя: его поставят на работу, когда он еще не выздоровеет.
Фрина кивнула.
– Можете идти, – сказала она полевым рабам. Повар ушел по своим делам. Фрина оказалась наедине с варваром.
– Отдохни немного, – сказала она. Заметила, что его чаша снова опустела, и, рискуя вызвать гнев управляющего, налила в третий раз.
– Спасибо.
Он коротко кивнул.
– Это был героический поступок, – сказала она, говоря неловко, что совсем не в ее обычае.
Он произнес неприличное слово.
– По крайней мере с быком можно было сразиться.
– Понятно.
Она нашла стул и тоже села, поставив локти на колени, глядя на свои сложенные руки.
– Как тебя зовут? – спросил он.
– Фрина.
Хотя для него это не имеет смысла, она в глубине души была рада, что не услышит насмешливые ссылки на профессию ее исторической тезки; почему никто не вспомнит, что первая Фрина была натурщицей Праксителя, и не забудут обо всем остальном? [Фрина (IV век до н. э.) – знаменитая греческая гетера, любовница и натурщица Праксителя. – Прим. пер.]
– Я Эодан, сын Боерика. Ты римлянка?
Она вздрогнула, увидела его горящие глаза и слегка рассмеялась.
– Зевс, конечно, нет! Я гречанка. Рабыня, как ты раб.
– Рабыня, с которой хорошо обращаются, – улыбнулся он. Он опьянел – не очень, но достаточно, чтобы забыть об осторожности, которой научился в загоне работорговца.
Она рассердилась. Ее обидело, что он смеется, когда она предложила ему помощь. И она сказала:
– Ты так смел, что можешь сражаться со мной языком?
Он сдержался, сидел, почесывая косматый подбородок, и она почти видела, как в его голове поворачиваются мысли. Наконец он с усилием почти грубо сказал:
– Ты права. Я говорил нехорошо.
– Все в порядке, – сказала она, сразу смягчившись. – Думаю, я понимаю. Ты ведь был свободным человеком. Царем, говоришь?
– У нас… у нас нет царей, – сказал он. – Не в том смысле, в каком вы употребляете это слово… как я слышал. Но да, я был свободным человеком.
Дождь застучал по крытой плиткой крыше. Огонь затрещал, дым попал в глаза Фрине, она закашлялась и набросила плащ. Эодан смотрел на нее.
Она знала этот взгляд. Каждая женщина в римском мире его знает, хотя высокородные не обращают внимания. А вот девушка рабыня должна обращать. Взгляд мужчины, который месяцами и годами не знал женщины. Ему повезет, если сможет урвать торопливый момент на соломе в праздничный день. Наказание за нападение на ценную собственность женщину – смерть, если хозяину не все равно (Фрина сомневалась, чтобы Корделии было не все равно)… тем не менее кто-нибудь отчаянный может схватить ее ночью. Бывая на вилле, она старается не отходить от нее.
Она быстро сказала:
– Я слышала, хозяин Флавий рассказывал, что был пленным у вашего народа четыре года.
Эодан рассмеялся, глубоким смехом из полных легких, но мрачным.
– Флавий был моим рабом.
– О…
Она поднесла руку к губам.
А он продолжал смотреть на нее. Она невысокая, но гибкая, с хорошей фигурой. Простое белое платье падает на длинные стройные ноги, касается изгиба бедер и талии, обтягивает маленькие твердые груди. Волосы синевато-черные, собраны на стройной шее и перевязаны лентой. У лица нет классических линий; возможно, это, а также то, что в присутствии мужчин римлян она старается быть незаметной, объясняет, почему в двадцать лет она еще девственница. Но не один пораженный любовью раб пытался восхвалять ее темно-фиолетовые глаза с длинными ресницами под изогнутыми бровями, широкий чистый лоб, аккуратный нос и изящный подбородок, мягкий рот и бледные щеки.
Эодан поднял чашу.
– Не бойся, – сказал он. – Я не могу встать со стула без костыля.
Фрина с облегчением встретила его прямоту. Некоторые образованные домашние слуги так жеманятся, что ее тянет рвать. Говоря честно, у нее нет никакой иной причины, почему она не заводит любовника или даже мужа. Корделия не запретила бы ей, и воспоминание об одном мальчике вызывало холодное утешение.
– Я думаю, – прошептала она, наклонившись поближе к нему, чтобы никто не подслушал, – что, если ты хорошо обращался с Флавием – а он совсем не выглядел обиженным, когда вернулся, – он мог бы найти для тебя что-нибудь получше работы в поле. Эта работа уничтожает…
Она в страхе замолчала.
Эодан мрачно сказал:
– Уничтожает людей. Конечно. Думаешь, я не вижу, что несколько лет такой работы делают с человеком? Он мог бы поступить и хуже: отправить меня на игры, о которых я слышал, или гребцом на корабль. Но он никогда не позволил бы мне свободно ходить по дому, даже чужому дому, как ходишь ты.
– Почему? Ты даже не можешь мечтать о бегстве. Ты видел распятых вдоль дороги.
– Бывают вещи похуже распятия, – сказал Эодан.
Он сказал это почти небрежно, но Фрина содрогнулась.
– Да поможет мне Геркулес! Какие?
Эодан с побелевшим лицом ответил:
– Он забрал мою жену.
И осушил чашу.
Фрина какое-то время сидела неподвижно. Ветер траурно гудел, выл в портиках и тер ветки без листьев друг о друга. Еще один приступ дождя застучал по крыше.
– Что ж! – сказал наконец Эодан. – Хватит об этом, маленькая гречанка. Я ничего не должен был бы говорить, но это вино… и нога болит так, словно ее грызут волки. – Высокомерие оставило его, и она увидела в его глазах боль и беспомощность, которые просили оставить ему хотя бы обрывки гордости. – Ты никому не расскажешь, что я говорил?
– Клянусь, – ответила она.
Он очень долго смотрел на нее. Наконец кивнул.
– Думаю, тебе можно поверить, – сказал он.
На кирпичном полу прозвучали шаги. Фрина встала, сложив перед собой руки и покорно опустив глаза. Эодан остался в прежней позе, он вызывающе смотрел на вошедших. Это были мажордом и хозяйка поместья Корделия.
Мажордом, растолстевший и облысевший иллириец, который не мог представить себе ничего важнее счетов и отдачи приказов другим рабам, сказал:
– Вот кимвр, о котором мне сказали, госпожа. Я вызову носильщиков, чтобы его унесли в барак.
Корделия сказала:
– Подожди. Я тебе сказала, что хочу поговорить с этим бойцом с быками.
Фрина подняла глаза, неожиданно испугавшись за Эодана. Он так горд, слишком горд для своего блага. Рабы, которых работорговец не смог сломить внутренне, чтобы они позволили ему надеть цепи не только на руки, но и на душу, могут подняться высоко и даже обрести свободу, но гораздо вероятнее кончат на кресте или на арене. А Эодан пьян и – о, рожденная в море Киприда! [Киприда, «выходящая из моря» – в древнегреческой мифологии одно из названий богини любви и красоты Афродиты. – Прим. пер.] – он смотрит на хозяйку тем же взглядом, каким смотрел на нее.
– Ты смелый человек, – сказала Корделия.
Эодан кивнул.
Она рассмеялась.
– И не страдаешь излишней скромностью, – продолжала она. – Не говори мне, что у нас оказался один из царей варваров.
Эодан ответил:
– Если ты жена Флавия, перед тобой бывший владелец твоего мужа.
Сердце Фрины, казалось, остановилось. Она на мгновение почувствовала, как от сердца отхлынула кровь. Когда человек так высоко поднимает голову, боги отомстят ему.
Корделия сделала шаг назад. Лицо ее вспыхнуло.
Она рослая женщина из этрусского рода, возможно, происходящая от самого Тарквиния [Тарквиний Гордый – согласно римскому преданию, последний, седьмой, царь древнего Рима. – Прим. пер.] и какой-нибудь красавицы из его гарема. Ей тридцать лет, у нее полное тело, спустя еще десять лет оно заплывет жиром, но сейчас оно превосходно. Шелковое платье нарушает все законы Республики, направленные против роскоши, и дерзко подчеркивает ее бедра и груди. Волосы у нее густые, черные с медным оттенком, нос с горбинкой и полные губы, а глаза как южная ночь. У нее достаточно вкуса, чтобы носить только одно украшение – массивный серебряный браслет.
Мажордом покраснел и чуть не лопался от негодования. Корделия взглянула на него, потом снова на Эодана и неожиданно громко рассмеялась.
– Так вот как он выглядит! И мой муж, который полгода развлекает за ужином гостей рассказами о кимврах, не привел тебя показать им!
Она помолчала, внимательно посмотрела Эодану в лицо – их взгляды скрестились, как мечи, – и добавила:
– Теперь я понимаю почему.
Фрина прислонилась к стене: ей показалось, что ноги под ней подогнутся. Теперь они вышли на известную дорогу, и она знала, что будет дальше. Судьба Эодана неясна – она может быть благополучной или ужасной, но эта часть пути на помечена.
Молодой Персей вошел в логово Горгоны и вышел живым.
Почему же ей хочется плакать?
IV
– Он хорошо нам послужил, – сказала Корделия. – Пусть останется в доме, пока не выздоровеет. Дайте ему хорошую одежду и легкую работу. И прежде всего ванну!
После чего она не стала торопить развитие событий. Эодан ходил с костылем, ел, пил и спал – все в огромных количествах, чистил котлы и помогал Мопсу, садовнику. Он много времени проводил в конюшнях и вскоре подружился с главным конюхом, мрачным каппадокийцем, о котором говорили, что он не родился, а вылупился, потому что ни одна мать не могла бы его любить. Фрина не могла понять, как умный человек – а Эодан умен – может час за часом говорить о гривах, копытах и наколенных наростах; но ведь божественный Гомер тоже любил поговорить о лошадях.
Умытый, побритый, с подстриженными и расчесанными волосами, в белой тунике и сандалиях, Эодан мог бы быть одним из воинов героев Гомера: может быть, Диомедом или высокомерным Аяксом. Когда он отдохнул и немного отъелся, его манеры стали мягче, он реже бранил людей и кричал на них, а его улыбка могла быть даже мягкой, а не волчьим оскалом зубов. Но он ни перед кем не опускал зеленые глаза и домашних рабов, с которыми делил помещение, не подпускал к себе.
Мажордом его боялся.
– Я ни на дюйм не доверяю этому варвару, – говорил он Фрине. – Дорогая, видела бы ты его спину, когда он впервые мылся. Я не смог бы сосчитать все шрамы от хлыста – он получил их здесь, за те месяцы, что пробыл у нас, и последние, может быть, только еще вчера. Попомни мои слова, это признак непокорного сердца. Такие люди возглавляют восстания рабов. Если бы он был моим, я бы оскопил его и отправил бы в свинцовые шахты.
– Некоторые мужчины рождаются оскопленными, – холодно сказала Фрина и ушла. Она почти видела пересечение тонких белых линий на плечах Эодана. И какое-то время избегала его, сама не понимая почему.
А весна продолжалась. С каждым днем солнце светило все ярче; каждый день в саду звучали новые птичьи песни. Однажды утром поля и деревья покрылись тончайшей прозрачной зеленью, как будто ночью на них дохнула богиня. А потом сразу, не в состоянии больше ждать, раскрылись листья и сады расцвели бледным пламенем.
Корделия снова жаловалась на головную боль; она должна лежать в темной комнате, и все должны передвигаться вокруг ползком и неслышно. Фрина, считавшая хозяйку здоровой, как корова, получила предлог выйти из виллы. Она нарвет яблочного цвета, чтобы Корделия им насладилась.
После короткого дождя утро было еще влажное. Там, где солнце падало на траву, оно светилось белым цветом. На кусте сидел дрозд и пел о своих больших надеждах; на лугу мычала невероятно рыжая дойная корова. Когда Фрина шла мимо невысоких искривленных деревьев, они осыпали ее дождевыми каплями. Она взяла в руку нижнюю ветвь и зарылась лицом в цветах.
– Бедные цветы, – прошептала она. – Мои дорогие малышки. как жестоко отбирать у вас весну.
Ножом она срезала ветку, заполнила руки цветами яблони.
Из виллы вышел Эодан. Он шел с костылем ловко, как трехногая собака, и нес на конюшни упряжь, которую ему дали починить. Бесконечно сплетничающие рабы рассказывали Фрине, что у варвара умелые руки.
Увидев ее, он остановился. Он никогда не думал о красоте: земля, работа, живая плоть – они хороши или плохи, не больше. Но на мгновение вид этой девушки, с темной головой и стройной талией, с росой и белым сиянием между ними, пронзил его, как копьем.
Мгновение миновало. Повернув к ней, он думал только, что – клянусь Быком! – начинается новый год, а она красивая девчонка.
– Ave, – сказал он.
– Atqve vale [Ave atqve vale, латин. – «Здравствуй и прощай!» – Обычная форма приветствия, которой римляне заканчивали письма. – Прим. пер.], – ответила Фрина, улыбнувшись ему.
Ему снова нужно подстричь волосы, и они непричесаны, спутаны и освещены солнцем.
– Здравствуй и прощай? Нет, подожди. – Эодан перегородил ей дорогу. – Не торопись. Поговори со мной.
– Я кончила свое дело, – сказала она быстро и неуверенно.
– Они обязательно должны это знать? – холодно рассмеялся Эодан. – Я научился растягивать задание на час на целый день. Ты в рабстве дольше меня и должна уметь это лучше.
Ее щеки покраснели. Она ответила:
– Я по крайней мере научилась не оскорблять тех, кто не причиняет мне вреда.
– Прости, – сказал он, раскаиваясь. – Мой народ не знает манер. Поэтому ты сторонилась меня?
– Нет, – ответила она, отводя взгляд. – Просто… я была занята…
– Ну, сейчас ведь ты не занята, – сказал он. – Мы можем быть друзьями?
Сорванные цветы дрожали у ее груди. Она наконец подняла голову и сказала:
– Конечно. Но я правда не могу оставаться долго. У хозяйки один из плохих дней.
– Хм. На кухне говорят, что это от безделья и переедания. Говорят, муж отправил ее сюда, потому что ее поведение в Риме вызывало скандалы.
– Ну… она просто должна отдохнуть…
«Ха! – подумал Эодан. – Я бы хотел помочь госпоже Корделии успокоить расстроенные нервы. Говорят, Флавию в его политических интересах слишком нужна поддержка ее семьи, чтобы он с нею развелся. И если кто-то и заслуживает кукушкино яйцо, так это Флавий!»
Эодан постарался отогнать эту мысль. Во рту у него стало горько.
Он сказал:
– У тебя есть кимврская привычка, Фрина, которую я утратил. Ты не говоришь о людях плохо у них за спиной. Но скажи мне, долго ли ты здесь.
– Недолго. Мы приехали сюда примерно за неделю до твоего случая. – Фрина посмотрела за перелаз через изгородь и за луг на голубые самнийские холмы. Ленивый ветер гнал высокие белые облака. – Я бы хотела всегда здесь оставаться, но боюсь, через пару месяцев мы вернемся в город. Мы всегда так делаем.
– Как к тебе относится хозяйка? – спросил Эодан. Он чуть приблизился к ней. – Каково вообще твое положение?
– О… я уже несколько лет ее личная помощница. Не служанка… у нее много горничных.
Эодан кивнул. У него были похотливые мысли относительно молоденьких служанок Корделии, и девушки не отталкивали его. Но пока никакой возможности не было. Он слушал, что говорила Фрина.
– Я ее секретарь, веду записи и счета, пишу ее письма, читаю и пою ей, когда она хочет отвлечься. Она не жестокая. Некоторые хозяйки…
Девушка содрогнулась.
– Ты из Греции?
Она кивнула.
– Из Платеи. Мой дед потерял свободу в войне с… Ну, неважно, для тебя это все равно ничего не значит. – Она улыбнулась. – Какой крошечный все-таки наш хваленый мир греков и римлян!
– Значит, ты родилась рабыней? – продолжал он.
– В хорошем хозяйстве. Меня хорошо обучили, я должна была стать няней их детей. Но два года назад у них были трудные времена, и им пришлось продать меня. Торговец отвез меня в Рим, и госпожа Корделия купила меня.
Он почувствовал тупой гнев. и сказал:
– Ты легко переносишь свое рабство.
– А что, по-твоему, я должна была делать? – сердито и возмущенно спросила она. – Я должна благодарить Артемиду за то, что не оказалась в худшем положении; у меня по крайней мере есть книги и немного уважения, да и в целом безопасная жизнь. Знаешь, что бывает с изношенными рабами? Но моя голова не износится!
– Ну, ну! – сказал он озадаченно. – Ты дело другое. – И тут гнев его вырвался наружу, Эодан поднял руки к небу. – Но я кимвр! – заричал он.
– А я гречанка, – все еще холодно сказала она. – Твоему народу не нужно было приходить под римское ярмо. Оставались бы на севере.
– Нас выгнал голод. Нас было слишком много, когда пришли плохие года. Ты хотела бы, чтобы мы мирно умерли с голоду? Вначале мы даже не хотели воевать с Римом. Мы просили землю в его пределах. Мы бы сражались за римлян с любыми их врагами. Мы послали посольство в их сенат. А они смеялись над нами! – Эодан уронил узду, оперся на костыль и протянул руку с согнутыми, как когти, пальцами. – Я разнесу Рим камень за камнем, сорву живьем кожу со всех римлян и оставлю их кости воронам!
Она по-прежнему холодно спросила:
– А почему же ты дурно думаешь о них? Боги даровали им победу, и они так же поступили с вами.
Он почувствовал, что прилив ярости убывает. Но ярость еще в нем, и океан, из которого она поднимается, всегда будет в нем. Он хрипло сказал:
– О, я не ненавижу их за это. Я ненавижу их за то, что было потом. Не чистая смерть, но этот триумф; нас показывали, как зверей, и уличная мразь смеялась над нами и бросала в нас грязь! Нас загнали в загоны, заковали, день за днем хлестали кнутами и пинали и наконец вывели на блок, чтобы продать на аукционе. А потом мы разгребали грязь, разбивали комья земли и спали в свиных загонах, и на ночь нас приковывали к стенам! Вот за это я буду мстить!
Он видел, что она отшатнулась от него. И подумал, что может по-своему использовать ее. Заставил себя улыбнуться.
– Прости меня. Я знаю, что я неотесанный грубиян.
Ее голос по-прежнему звучал резко.
– Тебя выставляли на блоке? Тогда тебя купил Флавий?
– Нет, – признался он. – Флавий расспросил обо мне и купил без аукциона. Он увидел меня и с этой своей улыбкой сказал, что хочет быть уверенным в моей судьбе, чтобы отплатить за добро и зло. Тогда меня отправили сюда вместе с несколькими новыми работниками.
– А твоя… – Она замолчала. – Мне пора идти, Эодан.
– Моя жена? – Он слышал, как где-то в пустоте бьется его сердце. – Он мне сказал, что Викка у него… в Риме…
Он поднял руки. Схватил ее за обе руки так, что она закричала. Цветы яблони выпали, и он раздавил их.
– Хау! – взревел он. – Клянусь Быком, я только что об этом подумал! Ты прислуживаешь хозяйке? И она живет в городском доме хозяина? Значит, ты видела Флавия этой зимой в Риме? Ты видела ее!
– Отпусти меня! – закричала она.
Он затряс ее так, что у нее застучали зубы.
– Как она? Ты должна была видеть ее, это рослая светловолосая женщина, ее зовут Викка. Что с ней стало?
Фрина, несмотря на боль, упрямо вздернула подбородок.
– Если отпустишь меня, варвар, я скажу тебе.
Он опустил руки. Увидел грубые следы своих пальцев на ее белой коже. Она дрожащими пальцами коснулась синяков, по ее лицу текли слезы. Она прикусила губу, чтобы не стучали зубы.
– Прости, – сказал он. – Но она моя жена.
Фрина прислонилась к дереву. Потом подняла голову, все еще обхватив себя руками. Ее фиолетовые глаза затуманились. Она прошептала:
– Это я должна извиниться. Я не понимала, что это… я не знала.
– Откуда тебе было знать? Но расскажи мне!
Он, как нищий, протянул к ней руки.
– Викка… Я видела ее один раз. Все называли ее «кимврская девушка». Флавий как будто ее ценил. У нее своя комната и служанки. Он… часто у нее. Но ее никто не видит. Мы с ней никогда не разговаривали. Она всегда молчит. Ее слуги говорили мне, что она хорошо с ними обращается.
– Флавий…
Эодан закрыл глаза от безжалостного дня.
Фрина положила руку ему на плечо. Плечо дрожало под ее ладонью.
– Да поможет тебе Неведомый Бог [Бог, которым часто клялись древние греки. В Афинах был его храм. – Прим. пер.], – сказала она.
Он повернулся и посмотрел на нее, потом прижал к себе. И поцеловал так, что у нее онемели губы.
Она вырывалась, оцарапав его голень своей сандалией, и вцепилась ногтями в его руку. Он отпустил ее. Она побледнела; распущенные черные волосы падали на ее тело, как грозовая туча.
– Слюнявая свинья! – закричала она. – Вот чего тебе не хватало в твоей жене!
Повернулась и побежала.
– Подожди! – воскликнул он. – Подожди, позволь объяснить… я только…
Она исчезла. Он стоял над упавшими цветами и бранился. Викка поняла бы, в гневе и отчаянии думал он. Викка женщина, а не дура, утонувшая в книгах, она знает, что нужно мужчине.
Он посмотрел вниз, потом наверх, на небо, и наконец на север, в сторону Рима. Подобрал упряжь и пошел в конюшню. Он попросил, чтобы ему дали работу в кузнице, двор до темноты звенел от его ударов.
Проходили дни. Засеяли лен. Теперь меньше внимания уделяли древним праздникам; когда-то эти земли принадлежали свободным людям; теперь это все одна большая плантация со множеством рабов. Но кое-какие обычаи еще сохранились. На этой неделе отмечался праздник Флоралии [В Древнем Риме – праздник богини цветов, расцвета и весны Флоры. – Прим. пер.], не так несдержанно, как в Риме, но с определенной долей свободы и с обильными возлияниями.
За день до Флоралий врач осмотрел ногу Эодана.
– Кости срослись, – сказал он. – Верни мне костыль.
Эодан осторожно спросил:
– Меня вернут на поля?
– Это не моя область.
Врач ушел.
Эодан медленно вышел из виллы в обнесенный стеной сад за кухней. Нога почти казалась ему чужой. Неважно, через час он сможет бежать. Куда бежать? Его больше не сделают полевым работником! Это разрушает не только тело, но и душу, мозг, надежды, и остается двуногий рабочий бык.
Фрина разговаривала с одной из служанок Корделии. Увидев его, она сказала:
– Хватит. Иди со мной.
Проходя мимо, она взглянула на Эодана. Он выбранился: за все время с того утра в саду она ни разу не заговорила с ним, да унесут ее ветры! Он думал, как застать ее наедине.
– Вот ты где! Здоров наконец! Слишком долго бездельничаешь, ленивый пес, и ешь при этом, как лошадь! Иди сюда!
Эодан подошел к мажордому. Он потер кулак, посмотрел на нос мажордома и сказал:
– Я тебя не расслышал. Не будешь ли так любезен и не повторишь ли свое желание?
– Ну… нужно перетащить несколько тяжелых бочек, – запинаясь, сказал мажордом. – Если будешь любезен и пройдешь туда…
Эодан готов был переносить бочки с вином. Приятно было чувствовать, что сила вернулась. А вилла была охвачена суматохой: повсюду развешивали гирлянды, девушки хихикали, мужчины смеялись, хо-хо, сегодня вечером! Эодан зажал красивую служанку в коридоре, они немного пообнимались, и она, задыхаясь, сказала ему, что встретится с ним в оливковой роще после восхода луны или как только сможет уйти…
Строгие правила римского хозяйства ослабли. Мужчины пили, смеялись со своими надсмотрщиками, набирали воду в ведра и обливали свою потную кожу вычесывали блох из волос и надевали гирлянды. Эодан, кативший огромную голову сыра из кладовой, запел своему другу конюху кимврский марш:
Высоко возносятся наши шлемы,
Воины собираются,
Натягивают луки,
Выпускают бурю стрел…
Но никто не понимал слова.
После захода солнца зажгли лампы палками с концами, которые окунули в серу; Эодан по-прежнему считал, что это может вызвать гнев Огня. Вилла осветилась сотнями собственных маленьких солнц. Эодан стоял в саду с Мопсом.
– Я должен идти помогать товарищам, – сказал он.
– Да, да. Сегодня добрая еда. Моя внучка радовалась ночам Флоралии… или это была моя дочь, она тоже когда-то была ребенком… Но интересно, почему хозяйка сегодня не пригласила высокородных гостей. Не похоже на хозяйку. Она не упустит возможности повеселиться.
Эодан пожал плечами. Он часто видел, как Корделия сидит на диване или как ее проносят в носилках, но даже в доме ее мир далек; она редко заходит на кухню или на конюшни. Надо дождаться, когда ее маленькая служанка освободиться и придет к нему в оливковую рощу.
Он пошел назад на виллу. Сзади находились комнаты, в которых ели и спали слуги. Идя туда мимо кухни, он увидел Фрину.
Лампа, которую она несла, делала ее кожу золотой. Он подошел к ней с улыбкой, хотел только объясниться. Она подняла руку.
– Стой!
– Я тебя не трону! – вспыхнул он.
– Хорошо! – Рот ее искривился. Он никогда не слышал, чтобы она говорила так резко и возбужденно. – Меня послали за тобой. Идем.
Она повернулась и быстро пошла к атриуму [Атриум – центральная часть римского дома. – Прим. пер.]. Он пошел за ней.
