Чак Вендиг "Книга несчастных случаев"

– Так, дай-ка мне. – Забрав телефон у Оливера, Джейк нажал кнопки сбоку, верхнюю, нижнюю, затем обе сразу – и через пять секунд экран полностью погас.

– Эй…

– Погоди, не торопись. – Джейк снова включил телефон, и…

Победа! Телефон опять заработал как новый.

– Как ты это сделал?

– Иногда, если что-то действительно сломалось, нужна полная перезагрузка. Сброс или как там. Отключить все на хрен, чтобы вернуть к жизни.

Оливер облегченно вздохнул. Этот день был подобен катанию на скоростных горках.

– Спасибо.

– Когда вернешься домой, не клади телефон в рисовую крупу, как советуют. Это полная ерунда. Возьми поглотитель влаги – такие используются, например, когда нужно просушить сырой погреб. Положи поглотитель влаги и телефон в полиэтиленовый пакет и оставь на сутки. Станет как новый.

– Спасибо. – Оливер улыбнулся. – Я рад, что познакомился с тобой.

Какой большой загадкой был его новый знакомый!

Он был вопросительным знаком, а не точкой.

Это же круто?

– И я тоже рад, Олли, что познакомился с тобой. – Улыбнувшись, Джейк забил в телефон Оливера свой номер. – Думаю, мы с тобой станем хорошими друзьями. Может быть, даже лучшими друзьями, как знать… А теперь давай оттащим твой велик домой.

19. Ступор

– Это все потому, что ты не работаешь, – сказала Труди Брин. Они сидели во внутреннем дворике «Акварелей», небольшого вегетарианского заведения, – его предложила Брин. (Мэдди знала, что вегетарианство является этическим выбором современного мира. Она также знала, какой замечательный вкус у гамбургера. Эта война в ней не прекращалась ни на минуту.) Труди – Гертруда для всех, кто не был знаком с ней близко, – заведовала художественной галереей в получасе езды к югу отсюда, прямо на реке Делавэр, в Нью-Хоуп. – Вот в чем твоя беда.

– Я работаю, – возразила Мэдди.

– Мм-гмм. – Подавшись вперед, Труди воззрилась на нее сквозь гротескно большие очки. Ее губы вытянулись в прямую линию, образовав сверху и снизу резкие морщинки, как на подложке капкейка – красноречивые признаки бывшего курильщика. Своим хриплым голосом она также была обязана исключительно этой прежней привычке. – Мэдди, ты сама только что сказала мне, что ни над чем не работала с тех самых пор, как вы переехали.

«После совы…»

– И также сказала, что была занята обустройством мастерской. Чтобы работать, мне нужно место, где работать. – Мэдди рассмеялась, пусть и невесело. – В этом весь смысл моего переезда сюда.

– Я полагала, ты хотела вытащить сына и мужа из города.

– Ну…

– Может, тут дело не в тебе. Может, и никогда не было в тебе.

– Труди! – предостерегающим тоном произнесла Мэдди.

– Твои произведения правда твои?

При этих словах Мэдди поежилась. Не смогла удержаться. Мысленно она услышала – и почувствовала – над головой шум крыльев.

Тревога тяжелой гирей провалилась ей в желудок. Теперь Мэдди гадала: правильно ли они сделали, что переехали? Нейт вел себя странно. Вставал среди ночи и смотрел в окно. Не далее как сегодня утром Мэдди увидела, что он вытащил ящик с оружием – к счастью, тот был закрыт и заперт. Мэдди спросила у мужа, в чем дело, и тот ответил, мол, ничего страшного, пустяки. Однако сегодня утром его босые ноги были грязными. И после того как Нейт уехал на работу, а Оливер отправился в школу, Мэдди обнаружила внизу следы грязных ног.

Ну а Оливер…

Он стал более скрытным с тех пор, как они переехали. Мэдди убеждала себя в том, что это нормально: мальчик привыкал к новой школе и новому распорядку, к тому же он сейчас в том самом возрасте дичайших эмоциональных качелей: сегодня хочется лечь и умереть, завтра шило в заднице… и все-таки тревожно. Олли всегда был общительным с родителями и не чурался ласки – никогда не сопротивлялся, когда его обнимали, и сам просил об этом, если нужно. Но сейчас словно захлопнулась какая-то невидимая дверь, отделившая их. Можно по-прежнему разговаривать через щели и замочную скважину, но это уже совсем не то.

– Ладно, не бери в голову, – вдруг сказала Труди. – Тебе нужно работать – вот в чем проблема.

– Знаю, и я буду работать.

– Точно?

– Буду! Буду!

– Вот почему ты предложила мне пообедать вместе.

– И почему же?

Уронив подбородок, Труди сдвинула свои здоровенные очки на самый кончик носа-клюва, чтобы смотреть поверх них.

– Мэдс, я для художников как заклинательница. Ты прекрасно это знаешь. Я – духовный проводник и нужна, чтобы разблокировать тебя. Дать психоартистическое слабительное. Что бы это ни было, тут не просто «о, я слишком занята!». Это не про тебя. Что-то случилось. – Взгляд Труди был подобен двум сверлам, проникающим все глубже внутрь. Она резко кивнула, словно наконец до всего дошла. – Так, вот оно. Вот в чем дело. Ты чего-то боишься.

– Боюсь? Чего? Кого?

Труди подозрительно прищурилась:

– Боишься создавать произведения.

Внешне Мэдди рассмеялась и презрительно фыркнула.

Внутри она подумала: «Черт возьми, как она догадалась?»

Потому что это правда. Время от времени Мэдди подступала к работе, говорила себе: «Поработаю всего минут десять, может, двадцать, просто чтобы войти во вкус, чтобы приложить руку к чему-нибудь и изменить материал, изменить хоть как-то». Однако всякий раз глохла, как двигатель в сильный мороз. Начинала задыхаться. Ей казалось, будто за ушами скапливается горячая кровь. Какой-то абсурд. Безумие.

Всякий раз Мэдди вспоминала, как потеряла контроль над собой. Отключилась. Выпиленная сова исчезла. И опять это крадущееся подозрение, что такое уже случалось прежде.

Боязнь создавать произведения. Или боязнь того, кто их создает?

– В художественном процессе есть что-то такое, что вселяет в тебя страх, – продолжала Труди, изображая левой рукой в воздухе что-то вроде трепещущей бабочки. – В чем дело, сказать не могу. Я не экстрасенс. Быть может, ты наткнулась на чужую боль. Или нашла что-то внутри себя. – Помолчав, она добавила заговорщическим тоном: – Если нужно, я знаю одну экстрасенсшу. Очень приятная дама. Вообще немного шизанутая, но очень приятная.

– Странная ты какая-то. И ты не права. – Подумав немного, Мэдди добавила: – И у меня нет желания говорить с твоей вот этой вот. Господи!

– Чудесно. В таком случае тебе нужна капсула.

– Капсула?

– Камера сенсорной депривации[37 - Сенсорная депривация – изоляция центральной нервной системы путем блокировки воздействий на органы чувств, а также ее последствия.]. Это почти так же здорово, как ЛСД.

– А… ха… да… нет… я не собираюсь…

Мэдди не закончила свою мысль, поскольку их прервала официантка, спросившая, решили ли они наконец, что будут заказывать.

– Извините, – пробормотала Мэдс. – Я не могу… не знаю… я не смотрела меню. Можно еще минуточку?

Кивнув, официантка удалилась. Мэдди уставилась в меню. Она видела слова, но не понимала их смысла. Поколебавшись, спросила у Труди:

– А ты сама когда-нибудь была художником?

– Пффф! – Труди махнула рукой. – Боже, нет. Я чувствую искусство, когда его вижу, но сама не творю. Одни люди – создатели, другие – вампиры, и я отношусь к последним. Мы жиреем на ваших идеях и вдохновении. Я же лишь очаровательный ленточный червь, дорогая…

– Но ты знакома со многими художниками.

– Разумеется.

– У них когда-нибудь бывают… – Как бы спросить об этом получше? – У них когда-нибудь бывают обострения?

– Обострения?

– Ну, нервные срывы.

Труди издала резкий, слишком громкий смешок.

– Нервные срывы? У художников? Это все равно что спросить у человека, чесался ли он когда-либо на людях. У вас, творческих натур, это, дорогая, встречается так же часто, как шоколад и арахисовая паста в холодильниках. – Она понизила голос. – Но по тебе этого не скажешь. Ты всегда такая… собранная. Что позволяет предположить: когда ты рассыплешься на части, это будет нечто зрелищное.

– Не заигрывай со мной.

(Труди была лесбиянкой и порой просто невыносимо флиртовала.)

– А я и не заигрываю. Я на диете без углеводов, и ты для меня в этом смысле – мучное. Просто хочу сказать – человек, застегнутый так туго, вероятно, лопнет, если на него надавить слишком сильно. Не хочешь поведать, что стряслось?

– Нет-нет, ничего…

– Что-то случилось. Пожалуйста, прекрати глупости. Выкладывай все начистоту.

– Я… я кое-что сделала.

– Кое-что. Что именно?

– Сову.

– Сову? – Труди скорчила гримасу. – Как тривиально.

– Нет… То есть да, но мне показалось, это будет замечательно, и…

– И что потом?

– Я купила бензопилу, выпилила эту сову – и в какой-то момент просто… – Мэдди перешла на шепот, хотя во дворике, кроме них двоих, больше никого не было. – Просто вырубилась, твою мать.

– В смысле – слишком много таблеток, и жах?

– Нет. Никаких таблеток. Отключилась. Потеряла сознание, но продолжала делать сову.

– Работающей бензопилой.

– Да, работающей бензопилой.

– О, дорогая, тебе повезло, что ты не отпилила себе руку! – Труди широко раскрыла глаза. – Бензопилы прямо-таки жаждут крови. У меня есть один знакомый, знающий толк в деревьях, – теперь, когда ты живешь в лесу, тебе такой весьма пригодится, – он ботаник, знаешь ли, зовут Пит. И у него был помощник, такой маленький тип со смешными усиками, хотя с бензопилой он умел обращаться… так вот, однажды вуф! пила наткнулась на сучок в старом дубе и отскочила назад, словно испугавшаяся лошадь, и попала ему прямо сюда. – Она постучала себя по лбу. – Нос не задела, но попала прямо в кость. Повсюду кровища, как в фильме ужасов, точно тебе говорю. Страшная штука эти бензопилы.

– Об этом я даже не думала. – Мэдди решила не упоминать про последнюю часть: «А когда я очнулась, сова, которую я выпилила, исчезла».

Труди молча пожала плечами.

– Итак, – спросила Мэдди, – что мне на хрен делать?

– Что тебе делать? Делай, что должна.

– Предлагаешь проверить здоровье? – сказала Мэдди, предвидя ответ.

– Что? – рявкнула Труди. – Нет. Дорогая, ты в отличной форме, только посмотри на себя! Проблема не в теле. А в голове.

– Значит, психотерапевт.

– Нет, нет и еще раз нет! Лучший психотерапевт – искусство. Возвращайся к работе, Мэдди. Возвращайся к работе.

20. Убийца найден

Именно так Мэдди и поступила. Задвинув страхи подальше, принялась за работу.

Перед ней стоял полуразвалившийся прогнивший деревянный ящик. Содержимое? Всякий хлам. Мусор прямо со свалки, чистейшей пробы. Металлическое барахло, детали машин и так далее: корпус старого стоп-сигнала без стекла, ржавая банка из-под кофе с болтами, гайками и винтами со сношенной резьбой, ручка от дверцы стиральной машины… Мэдди набрала все это по дороге домой, возвращаясь с обеда вместе с Труди. Остановилась у старой свалки, провела там несколько часов, купила ящик отборного хлама и вот сейчас, вернувшись в мастерскую, была готова что-нибудь сотворить.

Мэдди опустила на лицо маску сварщика. Погрузившись в темноту, она ощутила внезапный приступ головокружения. Мир попытался ускользнуть прочь, закрутившись влево, но Мэдди твердо расставила ноги, напрягаясь, словно при родах, и…

Головокружение прошло.

И Мэдди принялась за работу. Во все стороны брызнули искры, оставляя в воздухе жженые черточки. Затем она сняла маску и принялась стучать молотком. Гнуть проволоку плоскогубцами. И водить паяльником. Мэдди сама не могла сказать, что делает, – она просто отключила мозг, давая рукам работать.

Прошло много, очень много времени, прежде чем Мэдди поняла, что создает лицо.

Не лицо даже, скорее…