Чак Вендиг "Книга несчастных случаев"

– В таких видениях нет ничего необычного. Вы испытали значительный стресс. Если вам будет легче думать, что вы видели душу отца, пусть будет так. Если вы предпочитаете считать, что это была галлюцинация, тоже хорошо. – Она попыталась улыбнуться. – Тут неправильных ответов нет и не может быть.

– Ладно, – кивнул Нейт. «Просто галлюцинация», – подумал он. – Спасибо.

Сиделка повернулась к юристу:

– Я выбросила все лекарства и подготовила свидетельство о смерти. Если хотите, могу связаться с похоронной службой.

– Будьте добры, – сказал Рикерт.

Мэри Бассет еще раз выразила Нейту сочувствие, попрощалась с ним и уехала.

– Будете на похоронах? – спросил поверенный.

– Для меня похороны уже состоялись.

– Хорошо. Я займусь делом о наследстве. Да, если вам интересно, у завещания нет распорядителя.

– Мне неинтересно.

Какое-то время Рикерт просто стоял, молчаливый, словно деревья в этот жаркий безветренный августовский день.

– Как вы собираетесь поступить с домом? – наконец спросил он. – Продать его и заплатить налог с прибыли? У вас все равно кое-что останется.

– Я пригласил клининговую компанию. Она наведет здесь порядок, продаст все, что не вделано намертво. А через неделю после этого… – Нейт не мог поверить в то, что действительно произнес следующие слова: – Наша семья переедет сюда.

– Я удивлен.

– А уж я-то как удивлен, мистер Рикерт! Уж я-то как удивлен!

Интерлюдия

Прибытие

Животные не любили заходить в тоннель.

Они не сообщали это друг другу – в прямом смысле. У них нет общего языка, позволяющего общаться представителям разных видов, хотя, разумеется, со своими собратьями они общаться могут – писком и чириканьем, блеянием и мычанием. Но никогда никакому животному не нужно было говорить другому животному: «Не ходи туда!» Они это и так понимали. Об этом предостерегали их шерсть и перья. Об этом пела их кровь.

Животные знали, что этот тоннель – не просто тоннель. Это место насквозь пропахло страхом – темная пустота, тонкое место, мембрана, сквозь которую проникал мрак, истинный мрак, и животные это чувствовали, они чуяли этот запах. Животные также понимали, что дело не только в тоннеле, но и во всей окрестной земле, – однако тоннель являлся центром. Посему, хотя животные не могли полностью избегать окрестностей, они очень мудро обходили стороной хотя бы тоннель.

Но сегодня одно живое существо – человек, один из этих неуклюжих, неловких приматов, практически лишенных волосяного покрова, – вошел туда. Забежал. Самец. Люди часто заходили в этот тоннель. Как выяснилось, люди очень глупы. Бегают, хотя никто за ними не гонится.

Однако иногда глупость людей оборачивалась благом для животных. Этот человек-самец, забежавший под длинный бетонный свод и устремившийся в темноту, что-то держал в руке, как это частенько бывает с людьми.

Еду.

Орешки, семечки и сушеные фрукты. Он бежал лениво, жуя и хрустя.

Чавк-чавк.

Хрусть-хрусть.

И затем, что также частенько делают люди, он уронил часть того, что ел. Люди – существа расточительные. Жутко безразличные к окружающему миру, они с пренебрежительной легкостью выбрасывают самые разные вещи. Еду, мусор и сокровища в равной степени.

Белка знала, что заходить в тоннель нельзя. Это была непреложная правда.

Но правдой было также то, что наступила осень.

А с осенью пришли холода.

Скоро станет еще холоднее и наступит зима – весь мир превратится в пустыню снега, льда и пронизывающего ветра. Белки выживают зимой благодаря тому, что осенью их охватывает непреодолимое стремление запасать и прятать еду. Если они видят что-то съестное… Они запрограммированы любой ценой завладеть этим, а потом припрятать в деревьях, под камнями, в ямках, выкопанных лихорадочно работающими лапками.

И вот здесь, прямо здесь, в тоннеле, была еда.

Отличнейшая, желанная еда.

Поэтому наша белка сделала то, что делают все белки, даже когда на них на полной скорости несется машина, – отправилась за едой.

Белка осторожно забралась в тоннель, в темноту. Сначала она двигалась медленно, затем быстрыми рывками. Россыпь семечек, орехов и сухофруктов была прямо впереди. Вот уже всего в десяти шагах. В девяти. В восьми. Белка уже буквально чувствовала вкус еды.

Но темнота тоннеля словно стала более зловещей. И более черной. Белка остановилась. Внезапно шерсть на ней встала дыбом – предостережение. В тонком слуховом канале животного возник пронзительный звук. Тени завибрировали, затем резко двинулись, словно на белку упало что-то тяжелое.

Но ведь белка была уже близко, так близко к еде…

Поэтому она осторожно двинулась дальше. Не обращая внимания на гнетущее чувство внутри, которое белке хотелось списать просто на голод.

Ближе. Еще ближе.

Белка протянула лапку к первому ореху. Засунула его себе в рот, готовая отправить за щеку…

И тут звон в ушах стал невыносимым, будто в мозг вонзили острую иглу. Белка забилась в судорогах, упала на спину и покатилась, беспомощно размахивая хвостом и перебирая лапками. Она издала звук – отчаянный писк, родившийся в глубине глотки, перешедший в пронзительный вопль.

Вскоре белка затихла. Она могла лишь лежать на брюхе, что есть силы прижимаясь всем телом к твердой земле. Надеясь унять этот резкий звук, раздирающий уши. У нее задрожала голова. Две струйки крови вырвались из ноздрей, сквозь зубы поползла кровавая пена. Брюхо разбухло и лопнуло, словно треснувшее яйцо, все внутренние органы вывалились наружу с такой силой, что тело зверька приподнялось на маленькой горке собственных внутренностей.

Белка еще оставалась живой и успела увидеть, как воздух вокруг искривился, а тени затянулись тугим узлом. На сводах тоннеля заплясали электрические разряды, затем из мрака вырвалась призрачная молния.

И там, впечатанный в этот мир подобно образу на сетчатке, был человек. Тоже самец, но уже другой, не тот, что легкомысленно забежал в тоннель всего несколько минут назад. У этого лицо было покрыто шрамами, словно ему пришлось схватиться со страшным зверем, с демоном. И, словно у этого самого демона, один глаз человека-самца, глаз странного цвета, устроившийся в рваном рубце шрама, светился и менял краски, как преломленный призмой свет.

Потом человек-самец перешагнул через белку и ушел прочь.

За животным пришли мрак и смерть. Оно резко исторгло из себя жидкости, внезапно сбросило всю шерсть, с шипением выпустило воздух. Белка умерла, но это был еще не конец. Не совсем конец. Ибо вскоре она обнаружила, что просачивается в трещины, сквозь темноту, в туман.

Часть II

Обустройство

Правда проста, настолько проста, что ее поймет и ребенок. Мой отец был холодный человек, математик, не любивший меня и в ответ не любимый мной, но он не переставал повторять одну разумную вещь: истинный язык Вселенной не в наших словах, не в наших жестах и вообще не в том, что исходит от нас. На самом деле, говорил отец, главное – числа, и это математика. Все является частью какого-то уравнения, и если ты понимаешь такие уравнения, если ты знаешь Истинные Числа, то знаешь все. Если тебе известна нужная комбинация, нет ничего такого, чего ты не смог бы открыть. Для всего найдется переменная, которая решит уравнение. И вот теперь у меня есть это число. Это число мира, число ангелов, число демонов. Это возраст Авраама, когда ему явился Господь, возраст Иоанна Богослова на острове Патмос, число Мемфис-Мицраим[9 - Мемфис-Мицраим – один из масонских уставов, предполагает наибольшее из всех уставов число степеней посвящения – 99.], гематрия[10 - Гематрия – в иудаизме сумма традиционных числовых значений букв слова; слова с идентичными гематриями считаются особым образом связанными между собой.] слова «аминь», Золотой век, Число Разрушителя. Мне привиделось, что Зверь из Тоннеля пришел ко мне и написал это число у меня на руке, и посему туда я и отправился, к камням, в Тоннель, – и там обрел свою миссию. Отец был прав. Все вещи являются числами. Истинные Числа. Истинный Язык. У него было восемь пуговиц на куртке, когда я его убил.

    Из 37-го дневника серийного убийцы Эдмунда Уокера Риза

6. Вижу красную дверь[11 - Строчка из очень известной песни «The Rolling Stones» «Paint It Black» («Покрасить в черный»), где поется «Вижу красную дверь и хочу, чтобы она была черной».]

Они стояли втроем и смотрели на красную дверь.

– Мы в этом уверены? – наконец спросил Нейт.

Мэдди рассмеялась, и ее смех едва не потонул в стрекоте цикад, похожем на звук открываемой и закрываемой застежки-молнии.

– Вообще-то, теперь уже поздно. Мы купили этот дом.

– Ага. За один доллар. И за десять тысяч в год налогами. А также за те деньги, которые, скорее всего, нам предстоит заплатить за ремонт и переделку в ближайший год, два года, десять лет… – Нейт провел рукой по щетине на подбородке, и та затрещала, словно старая обувная щетка, когда по ней проводят пальцем. Он побрился бы, если бы был в городе, – но здесь почему-то неухоженность щетины казалась ему как нельзя более подходящей.

Подавшись к нему, Мэдди положила голову ему на плечо.

– Спасибо за то, что это сделал, Нейт. Думаю, все будет как надо.

– Я тоже так думаю, – сказал Нейт, однако это была ложь.

– А здесь прикольно, – сказал Олли.

Было очень отрадно снова видеть у него на лице улыбку. Его сын уже казался более… ну, сказать «собой», наверное, было бы не совсем хорошо, но именно так это воспринимал Нейт. Оливер стал более живым и свободным.

– И как-то дико, – добавил мальчик. – Сорняки и все такое… – Он хлопнул ладонью себя по шее. – Ой!

– Комары обнаружили тебя, – сказал Нейт. Он изобразил страшную гримасу в духе Дракулы. – Они хотят выпить твою кро-о-о-овь!

– Ага.

– По крайней мере, это не клещи.

– Клещи? – встревожилась Мэдди. – То есть как – клещи?

– Мы теперь на земле клещей. Но все в порядке. Клещей едят опоссумы. А летучие мыши съедят комаров.

– Клещи, опоссумы, летучие мыши и комары… – Мэдди покачала головой. – Твою мать, заворачиваем грузчиков и сжигаем на хрен все это дерьмо!

Нейт рассмеялся, и Оливер тоже. Они давно привыкли к поразительной страсти матери к ругательствам, хотя и не вполне разделяли ее.

– Жизнь в сельской местности, – усмехнулся Нейт, целуя ее в щеку.

– Итак, вот наша новая входная дверь, – сказал Олли.

– Две петли и одна ручка. – Мэдди многозначительно улыбнулась. – Вот что делает дверь дверью.

Нейт пожал плечами:

– В таком случае откроем эту дверь и начнем здесь жить.

* * *

(Эта фраза: «Две петли и одна ручка. Вот что делает дверь дверью». Мэдди произнесла ее, но сама не могла сказать почему. И откуда она взялась? Где-то слышала? Наверное.)

В связи с «облагораживанием» района работать в городе становилось все труднее и труднее – зачем сдавать площадь какой-то художнице, если можно сдать ее под крутое навороченное кафе или тому, кто продает дизайнерские повязки на глаз одноглазым хипстерам? А здесь просторно, есть сарай-навес, где можно будет обустроить мастерскую. В голове у Мэдди уже гудел список первоочередных дел: надо связаться с электриком, проложить туда кабель, установить кондиционер, провести интернет, поговорить с Труди Брин, чтобы попробовала устроить выставку где-нибудь весной… а затем она стала думать о том, что нужно составить и список продуктов, потому что есть им нечего… а еще стоит позаботиться о том, чтобы сообщить всем новый адрес и…

Вот в этом вся Мэдди. Списки внутри списков, планы составить новые списки, списки с новыми планами. Все думают, что художники – это легкомысленные бездельники, витающие в облаках, и среди них действительно есть такие, но все они или а) голодают, или б) уже богаты, а у Мэдди не было ни малейшего желания голодать, и она, черт побери, точно не была богатой, из чего следовало, что ей приходилось самой трахаться со всем этим дерьмом, огромное всем спасибо.

(Еще один аспект Мэдди: сквернословила она хуже змеи, утонувшей в бутыле с дешевой текилой. Мужчинам позволяется так разговаривать, а женщинам, как правило, нет, что Мэдди воспринимала как личное оскорбление. Да пошли к такой-то матери все те, кто считает, что женщина не может быть неприличной! В молодости Мэдди любила говорить: «Скажите мне улыбнуться, и я покажу вам зубы».)

В настоящий момент ее дерьмо было в полном порядке. Все происходило как нужно. Грузчики уже суетились, складывая ящики, расставляя мебель. Нейт присматривал за ними. Оливер изучал свою комнату.

Это дало Мэдди возможность. Возможность побыть одной.

Итак, она прошла на кухню, вышла через черную дверь на обшарпанное крыльцо и отправилась в лес. Нашла заросшую тропинку, ведущую к сараю. Ей потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до него. Вот уж действительно самый что ни на есть сарай-навес: старые телеграфные столбы, вкопанные в землю, по шесть с каждой стороны, крыша из листов гофрированного железа. Столбы еще не сгнили, но ржавчина уже начала выедать в крыше ямки и дырки. Под балками висела мумия старого осиного гнезда вместе с бесчисленными гамаками пауков. Строение не имело стен, а пыльная земля хранила неровные рубцы, ямы и квадратные отпечатки, оставленные техникой и инструментом, которыми уже давно не пользовались и которые увезли скупщики, приглашенные забрать весь хлам, оставленный покойным отцом Нейта.

Это место принадлежало Мэдди, ей одной. Она посидела минутку, озаренная этой мыслью.

Мэдди чувствовала, что у нее есть пространство, чтобы разогнуться и дышать, пространство, чтобы творить, творить и еще больше творить. Но…

И тут на нее снова обрушилась действительность. «Сначала мне нужно возвести здесь стены. Сначала нужно провести сюда электричество, сделать освещение, установить кондиционер, перевезти все мои материалы, сварочный аппарат, инструменты и арматуру, и… и… и…» и в довершение ко всему все прочие заботы, которых требовал переезд в новый дом. Как правило, составление списков давало Мэдди ощущение свободы, однако сейчас они вдруг показались ей бетонными блоками, придавившими грудь.

Но если ей удастся снять эти бетонные блоки…

«Мне не нужен сарай, чтобы творить.

Нейт и Оливер сами разберут коробки.

Необязательно закупаться продуктами – можно заказать готовую еду, твою мать».

И на этом лес вокруг ожил в могучем порыве – да, ожил настоящей жизнью, белками, голубыми сойками и пауками, о боже, – но также и открывшимися возможностями. Там полно старых деревьев, поваленные стволы лежат на земле, словно павшие солдаты. Если вырезать из них что-нибудь…

Это можно сделать бензопилой.