Шарлотта Фокс Вэбер "Больше чем желание. Разговоры с психологом о сокровенном"

– Да, мисс, она именно там, – сказала медсестра, указывая на постель, мимо которой я прошла. Я вернулась к постели. На ней лежала какая-то другая женщина. Где Тесса? Я не видела ни ее, ни ее мужа. Я снова подошла к медсестре.

– Это не моя клиентка, – сказала я, подчеркивая слово «моя».

– Нет, это именно она, – ответила медсестра.

Я прочла имя и фамилию на табличке в ногах больной. Это была Тесса. Распухшая, буквально раздутая, изменившаяся до неузнаваемости. Я не могла поверить, что это женщина, с которой я говорила всего неделю назад. В такое странное, немыслимое превращение было трудно поверить. Тесса смотрела на меня. Отечное лицо исказилось, губы раздвинулись, и я увидела голубые глаза, теперь тусклые и остекленевшие. Все в ней казалось чужим, незнакомым. Я надеялась – она не заметит, что я ее не узнала.

– Здравствуйте, – я придвинула к кровати стул, задернула шторку и приготовилась провести с клиенткой положенное время. Этот сеанс разительно отличался от предыдущих. Тесса говорила неразборчивым, едва слышным шепотом, с трудом выражала свои мысли. Дышала она тоже с трудом – сбивчиво, неглубоко.

– Спасибо, дорогая, – наконец удалось выговорить ей через несколько минут. – Люблю вас.

Нет, я не ответила ей тем же. Я даже не знаю, сказала ли она именно то, что я услышала, не бредила ли. Не уверена, что она обращалась именно ко мне. Я не сказала, что тоже люблю ее, – мне казалось некорректным сказать «люблю вас» или даже просто «люблю». С того дня прошли годы, но я ни разу не говорила этих слов клиентам. Я чувствовала, что во мне много любви, говорила о любви, допускала возможность любви между психотерапевтом и клиентом, но никогда не говорила «люблю вас» во время сеансов. Мне казалось, это было бы слишком открытым проявлением личных чувств, а то и навязчивостью.

Нашу беседу прервали медсестры, которым нужно было что-то сделать с трубкой, торчавшей из тела Тессы, что-то убрать или заменить. Мне было досадно, что они вторглись в наше личное пространство. Я хотела, чтобы Тесса чувствовала, что она не одна, что она окружена вниманием, кому-то нужна. Я никак не могла понять, во что она превратилась, как произошло это превращение, – и мне хотелось продолжать сеансы, как мы планировали. Мы же договорились! Мы не закончили проработку ее истории. Мне так хотелось побыть героиней для Тессы, сделать конец ее жизни прекрасным. Она потеряла сознание, и я не знаю, что дало ей мое присутствие, но я просидела у ее постели все отпущенные на сеанс 50 минут, не думая о том, понимает ли она это. Встав, я заглянула ей в глаза и сказала, что наши беседы многое мне дали, что я никогда не забуду ее слов. Ее губы слегка шевельнулись. Не знаю, услышала ли она меня.

– Очень жду следующего сеанса. Увидимся через неделю, – сказала я, и это было последнее, что она от меня услышала.

– Прощайте, – отчетливо ответила Тесса.

* * *

Когда я со слезами на глазах обсуждала с супервизором свою работу с Тессой, тот заметил, что я должна была откровенно сказать, что сеансов больше не будет. По его мнению, делая вид, что мы с Тессой встретимся снова, я пыталась убежать от реальности. Но даже если Тесса явно была при смерти, – как я могла сказать ей это?

– Нам приходится обсуждать трудные вопросы, – убеждал меня супервизор.

Он был уверен: скажи я Тессе, что она вот-вот умрет, я могла бы попрощаться с ней (в конце концов, она ведь попрощалась со мной), мы могли бы вместе закончить сеансы. Но я вела себя как все, кто окружал ее раньше, – притворялась, дистанцировалась от происходящего.

«Может быть, на следующей неделе Тесса еще будет жива, и тогда я попрощаюсь с ней», – думала я. До следующего сеанса она не дожила. Узнав о ее смерти, я вышла на улицу, посмотрела на облака и позволила себе разреветься. Позвонила матери и сказала ей, что люблю ее, позволила чувствам захлестнуть меня. В каком-то смысле это было не слишком разумно: мы были знакомы с Тессой совсем недолго, так почему же я чувствую себя убитой горем? Коллега по отделению, увидев, что я реву, сказала:

– Примите мои соболезнования в связи с потерей.

Это и правда была потеря, пусть я и чувствовала, что вряд ли имею на нее право. А может быть, я перешла какую-то грань, позволив Тессе занять так много места в моем сердце?

Последние дни этой женщины были первыми днями моей работы психотерапевта. Я была совсем зеленой, неопытной, и обстоятельства, в которых проходили наши непродолжительные сеансы, придавали им романтический ореол. Я удержалась от того, чтобы ставить перед Тессой какие-либо задачи, говорить то, что можно было бы сказать, будь у нее впереди целая жизнь. За то недолгое время, которое мы провели вместе, мало что можно было сделать, но мы все-таки что-то делали. Я дорожу этим ощущением возможности.

Тесса дала мне гораздо больше, чем я смогла дать ей. С тех пор я неустанно поражаюсь тому, какую радость дает проявление душевной щедрости. Это совершенно очевидно, но мы часто забываем, что, давая что-то другим, обогащаем свою жизнь. Совсем не нужно изводить себя, пытаясь дать больше, чем мы можем. Дело в другом: не давая, нельзя иметь. Писательница Наташа Ланн как-то сказала мне:

– Мы получаем так много, когда нас любят, когда нам что-то дают. Дарить любовь – такая же радость.

Тесса была на редкость щедра: она позволила мне что-то дать ей. Она знала, что пора попрощаться со мной, хотя я и не сделала этого сама. Она научила меня мужественно смотреть правде в глаза и понимать, как важно рассказывать и редактировать истории, хранить секреты, смиряться, признавать сожаление. А еще она показала мне, какая высокая честь для психотерапевта быть свидетелем человеческих переживаний и какого труда это стоит.

Я вспоминаю слова психотерапевта, поэта и писателя Ирвина Ялома[3 - Ирвин Ялом (род. в 1931 г.) – известный американский психиатр и психотерапевт.] об эффекте кругов по воде, о том, что самые незначительные встречи могут привести к самым неожиданным долговременным последствиям. Мы все хотим любить и быть любимыми, и это чертовски трудно. Я думаю об этом постоянно. Это приходило мне в голову несчетное количество раз, когда я слышала о проблемах в отношениях, о распавшихся семьях, трудностях на работе, внутренних конфликтах. И, разумеется, я время от времени вспоминаю о желании Тессы чаще обнимать детей.

Мы ценим то, что имеем, когда знаем, что вот-вот это потеряем. Заглянув за грань бытия, Тесса узнала, чего хочет и что еще может. Она поняла кое-что до того, как стало слишком поздно.

Кончина может оказаться внезапной и трагической, даже если мы знаем, что она близка. Мы совершаем ошибки в отношениях с теми, кого любим, – и все время учимся. Не ждите, когда жизнь станет полной.

То, что Тесса впервые обратилась к психотерапии на смертном одре, доказывает, что учиться и получать новый опыт никогда не поздно. Опыт прожитой жизни был для этой женщины свежим. Она вдохновляла меня тем, что, умирая, оставалась удивительно восприимчивой, живой и открытой. Пока не пришел последний час, всегда можно что-то изменить – даже если просто рассказать свою историю.

Что значит любить

Мы любим и теряем любовь. Опасаясь потери или отказа, мы сдерживаем себя, не позволяем себе сближаться с теми, кого любим, не разрешаем себе любить слишком сильно и открыто. Мы можем цепляться за любовь, держаться за нее руками и ногами. Можем понимать все правильно и неправильно. Как заметил драматург Артур Миллер, «может быть, единственное, что нам остается, – надеяться на то, что в конечном счете нам будет о чем сожалеть».

Как мы поступаем со своими сожалениями? Мы думаем: что сделано, то сделано. И все же сожаление, каким бы некомфортным оно ни было, – это, помимо всего прочего, то, что делает нас людьми. Самая большая проблема с сожалением – то, что нас никто не учит, как с ним быть. Оно выливается в чувство вины, стыд, агрессию, убежденность в своей непогрешимости, гнев и – возможно, чаще всего – в фантазии. Сожаление, с которым мы не знаем, что делать, – питательная почва для фантазий о жизни, которую мы могли бы прожить, о любви, которую могли бы встретить; о самих себе – таких, какими мы могли стать, но не стали. Сожаление, с которым ничего не сделали, может быть источником серьезных проблем. Принять сожаление – мужественный, прекрасный поступок. Признать, что что-то стоило сделать иначе, – акт любви к себе.

Проявления любви – нашей и к нам – это и влечение, и забота, и ответственность, и уважение, и близость, и признание различий, и мысли о любимых, и благородные поступки. Любовь может быть абстрактной и конкретной. Мы можем выразить ее объятиями, словами «я люблю тебя» и молчанием, смирением, открытостью и утешением, готовностью помочь и принять помощь. Любовь – самое универсальное, свойственное всем людям чувство, но при этом для каждого из нас оно – особенное, неповторимое. В любви, наверное, одинаково важно и большое (сама любовь, которую мы ценим, в которой видим смысл жизни), и малое (мелкие очаровательные подробности вроде привычки Тессы зажигать свечи). Впустите в свою жизнь немного волшебства и нежности. Мелкое, несущественное, пустячное – тоже нужно.

Мы все хотим любви, но, даже любя, можем утратить близость с любимыми, будучи отравлены повседневностью отношений. Близость может помешать замечать того, кто рядом с нами. Глаз не видит ресниц. Любовь видна на расстоянии. Иногда дистанцирование дает мощный толчок восприятию. Так бывает при расставании: мысль о разлуке, мгновение остранения[4 - Остранение – изменение угла зрения, позволяющее увидеть знакомое иначе, по-новому.] – и мы вновь начинаем ценить того, кого любим.

Глава 2

Желание желать и быть желанными

Противоречивость желаний проявляется в отношениях, заставляя людей сходиться и расходиться. В главе 11 речь пойдет о том, что происходит, когда мы хотим того, чего не должны хотеть. Но мы хотим и того, чего, как полагаем, должны хотеть. Мы постоянно соблюдаем и обходим эти правила. За каждым желанием, представляющимся нам должным, часто скрывается другое, тайное, противоположное ему. Всю жизнь мы вынуждены выбирать между множеством желаний (часто не понимая их) и решать, каким отдать предпочтение прямо сейчас. Желание – нечто большее, чем основной инстинкт. Оно состоит из противоположностей: мотивирует и отвлекает, делает нас сильнее и парализует. Оно может быть новым или знакомым, приятным или болезненным, здоровым или нездоровым. Может придавать сил или ослаблять, может быть внушенным природой или обществом. Особенно поражает то, как тесно связаны между собой страстное желание и страх. Адама и Еву изгнали из Эдема, потому что они поддались искушению. Такова история рода человеческого – он сохранился благодаря желанию оставить потомство, стремлению оставить след. Но история Адама и Евы – также история наших ошибок, нашего грехопадения. Желание одновременно делает нас людьми и создает нам проблемы. Страсть породила четыре смертных греха – зависть, чревоугодие, жадность и прелюбодеяние. Когда речь идет об агрессии и плотской страсти, мы разрываемся между искушением и страхом. Стыд и гордость изо всех сил стараются вытеснить то, что считается табу.

Общество нацеливает нас на потребление и обладание. Но обладания мало. Мы часто хотим иметь больше, чем у нас есть. Мы не всегда ценим то, что имеем, и потому редко бываем довольны. Отказ от желаний – тоже не выход: тогда они преследуют нас, и мы либо срываемся, так или иначе проявляя подавленные побуждения, либо замыкаемся в себе. Мы занимаемся психологической мастурбацией, требуем, чтобы жизнь была такой, какой якобы должна, ожидаем, что отношения с людьми будут развиваться по готовому сценарию. Но так не бывает, и наши страсти становятся причиной глубокого недовольства и отчуждения от окружающих. Понять, что такое «достаточно», можно, только если понимать, чего именно мы хотим.

Пренебрегая своими желаниями или зацикливаясь на них, мы можем обнаружить, что бредем по дорогам жизни, как лунатики. То, что еще недавно радовало, уже не вдохновляет. Мы перестаем хотеть секса – и не только его. Чрезмерное потребление может занимать нас, заполнять всю нашу жизнь, но в итоге опустошает и не приносит удовлетворения. Нас может охватить глубокая тоска, лишающая страстей, подобная смерти. Лев Толстой называл ее «желанием желаний»[5 - В «Анне Карениной» этим чувством мучился Вронский, когда был с Анной в Италии.]. Даже если мы боремся с тоской, мы по-прежнему хотим хотеть. Желание вдыхает в нас жизнь. Взгляд на объект желания может увлечь нас, вернуть интерес к жизни, жажду жизни. Один клиент на сеансе сказал:

– Я хочу чего-то хотеть. Я хочу испытывать желание, чтобы знать, что я жив.

Половое влечение часто таинственно и загадочно. Либидо может вступать в противоречие с нашими ценностями, а впечатления детства, связанные с сексуальностью, – проявляться в дальнейшем самым неожиданным образом. Глубинные желания часто пугают нас. Мы боимся не добиться того, чего страстно желаем, считаем, что не должны этого добиваться, опасаемся потерять это, когда достигнем цели. Драматург Теннесси Уильямс писал: «Я хочу того, чего боюсь, и боюсь того, что хочу. Я как ураган в закрытом помещении, который не может вырваться на свободу». Если желания кажутся неприемлемыми (пусть даже только нам), мы вынуждены скрывать их, вытеснять, испытывать смешанные чувства. Даже в здоровых отношениях возможно одновременно любить и ненавидеть партнера, а токсичная, травмирующая связь способна загнать нас в тупик безнадежно противоречивых стремлений. Страх и желание иногда неотделимы друг от друга. Мы можем зацикливаться на глубинных стремлениях, отрекаться от них, испытывать их снова и снова, отстаивать и оправдывать лишь для того, чтобы не признавать их. Депривация[6 - Депривация (от лат. deprivatio – потеря, лишение) – психическое состояние, вызываемое невозможностью удовлетворения каких-либо жизненных потребностей.], ощущение того, что мы чего-то лишены, чувство разочарования – ключ к разгадке тайны глубинных желаний.

Некоторые страсти трудно бывает признать еще и потому, что они создают массу проблем и лишают покоя. Любой, кто страстно хотел что-то понять, в чем-то разобраться, но об этом запрещали даже думать, знает, какими проблемами чревато желание. Отчаяние становится невыносимым, а нам снова и снова твердят: то, чего мы хотим, отвратительно и вредно. Идти на поводу у страсти – смертельно опасно. Влечение может и вселять ужас, и приятно возбуждать. Выдав его, мы становимся чрезвычайно уязвимыми: можно получить отказ или сгореть от стыда! Признание того, чего мы действительно хотим, может внушать суеверный ужас: мы боимся, что, признав желание хотя бы внутри себя, никогда не добьемся его исполнения.

Не получая того, что хотим, мы нередко компенсируем подавленные желания работой, тратой денег, потреблением, удовлетворением других, более простых потребностей. Какими бы искушенными ни были люди, плотская страсть для них – до сих пор загадка. Сексуальные фантазии – дело обычное: Джастин Лехмиллер[7 - Джастин Лехмиллер – американский психолог, автор книг о сексуальных проблемах.] убедительно доказал в своей работе, что они широко распространены (к ним прибегают 97 % опрошенных), но мы по-прежнему часто смущаемся и стыдимся невысказанных желаний. «Ты не возбуждаешь меня, я ухожу!» С одной стороны, действуя импульсивно, под влиянием сиюминутных побуждений, – «Ты не возбуждаешь меня, я ухожу!» – можно так и не добиться желаемого. С другой – игнорируя побуждения, мы отворачиваемся от какой-то части своего «я», храним глубинные желания в тайне или ненавидим вместо них что-то другое.

Я постоянно слышу от клиентов рассказы и жалобы о сексуальных фантазиях. За ними часто скрываются потаенные желания. Первый ключ к разгадке я обычно нахожу в историях о непризнании чего-либо, о протесте, о препятствиях, из-за которых тайные желания становятся одновременно неисполнимыми и безопасными.

Легко критиковать то, что у нас есть. Помимо прочего, это способ экстернализации[8 - Экстернализация (экстериоризация) (от лат. externus – внешний) – подмена внутренних причин внешними; в частности, поиск причин внутреннего конфликта во внешних обстоятельствах.] внутреннего конфликта, поиска причин внутренней неудовлетворенности во внешних обстоятельствах, проще говоря – перекладывания с больной головы на здоровую. Мы часто так поступаем, особенно в сексуальной жизни. Нам может наскучить, надоесть то, что мы давно и хорошо знаем, и расхожее представление, что пренебрежение – следствие близости, отчасти верно. Требуя от партнера новизны, свежести, мы опять-таки экстернализируем внутренний конфликт, свои потаенные стремления. Нам может надоесть каждый день ложиться спать с таким знакомым, таким привычным… собой.

Смысл и цель желания могут быть расплывчатыми и ускользать от нас. Мы чувствуем, что хотим чего-то или кого-то, но на самом деле замещаем этим что-то еще, чего нам не хватает, – и мы ощущаем этот дефицит. Чтобы компенсировать депривацию, потери, эмоциональную боль, желаниям придают ту или иную форму. Они могут наряжаться в маскарадные костюмы, и главная задача психотерапии – выявить скрытые стремления, тайные переживания, истории желаний, сочиненные для непрожитых, воображаемых жизней.

Эта задача стояла передо мной, когда мы работали с Джеком. Ему было под шестьдесят. Он решил обратиться к психотерапевту, чтобы решить, разводиться ли с женой, с которой прожил почти сорок лет.

Выбор Джека

– При свете я вижу белесые волоски над верхней губой Хелен, и меня просто тошнит, – Джек то сжимает, то разжимает кулаки.

Он хорошо держится. У него живой взгляд, говорит он отчетливо и веско.

– Вам, видимо, трудно, – замечаю я.

– Ну что вы, все прекрасно.

Я не могу понять, шутит он или нет, – а он, словно увидев мое замешательство, переходит в наступление:

– Нет, правда, все прекрасно. По крайней мере, вы согласились меня принять. И понять.

– Вы говорите, что вас тошнит. Хотелось бы знать, от чего именно, – я смутно ощущаю, что пора подтолкнуть его к продолжению рассказа.

– Самому не верится, но от этого самого и тошнит. От нашего брака. Я хочу большего.

– Большего? Чего именно? – спрашиваю я.

– Хочу, чтобы Хелен была сексуальнее. Чтобы ее влекло ко мне так, как когда мы только начали встречаться. Мы занимались сексом по три раза в день. А теперь меня бесит, что она больше не хочет меня. Раньше мы трахались стоя. Мы трахались на лестнице, потому что не успевали добежать до спальни. На улице. В туалетах в клубах. Теперь – ничего подобного! Какого хрена? Сколько раз я могу спрашивать, какого хрена? Я, на хрен, в бешенстве!

– Я слышу. И вижу.

Джек щурит глаза и морщит нос, как от неприятного запаха.

– Что вы чувствуете сейчас? – спрашиваю я.

Кажется, он заблудился в собственной неприязни, но я не хочу строить предположения. Пусть сам скажет, что с ним: так будет проще и яснее.

– Она обвела меня вокруг пальца, – говорит Джек.

Он уверяет, что обманулся, купился на бредовую историю о любви и браке. Недовольство стало невыносимым вскоре после того, как их единственный сын уехал учиться в университете (Джек, американец, говорит «колледж»[9 - В США университеты иногда называют колледжами.]). Он не ожидал, что опустевшее гнездо так его расстроит, но в каком-то смысле сын был его лучшим другом, и Джек страдает в разлуке. Ему кажется, что жена тоже отвернулась от него, что его все бросили.

Он хочет желать жену.

Он хочет, чтобы она желала его.

Он хочет снова чувствовать желание.

Мы смеемся над тем, сколько раз употребили слово «желание», – и незаметно разглядываем друг друга. Энергетика Джека не совсем эротическая. Он идет на контакт, он понимает собеседника, у него работает воображение, но, кажется, в этом нет ничего сексуального. Он на несколько десятков лет старше, но я для него скорее идеализированная мать, чем партнерша. Мы работаем удаленно: Джек живет в Калифорнии, держит там продуктовый магазин, я – в Лондоне. Нам отлично удается налаживать контакт на расстоянии, но любая угроза недопустимого поведения ощущается иначе, чем в живой беседе. Виртуальное пространство подходит для тех, кто и стремится к близости, и сопротивляется ей.

Джек идеализирует свою мать, хотя та мало заботилась о нем. Рассказывая о ней, он одновременно обличает и защищает. Его бедная жена не выдерживает в его глазах сравнения с матерью, а ко мне Джек относится так, словно я дарю ему материнскую любовь. Даже когда стараюсь, я могу немного ошибаться, но чувствую: он верит мне, считает, что я его понимаю и принимаю. Когда я что-то делаю неправильно или не догадываюсь, что он хочет сказать, он закрывает глаза на мои промахи. Его эмоциональная скупость по отношению к жене резко контрастирует с великодушием по отношению ко мне. На Хелен с ее волосками над губой он смотрит словно через замутненное стекло, а меня видит в ярком солнечном свете. Четкие границы нашего общения способствуют идеализации.

– Наши беседы помогают мне, но этого мало, – говорит Джек и грозит мне пальцем. – Мне нужен секс. Это не обсуждается. Вот почему я, знаете ли, сплю с сиренами.

Сиренами он упорно называет проституток.

– Я знаю, вы не первый раз говорите.

– А чего, на хрен, она хотела? Я не могу дожить остаток жизни, не трахаясь. И эти женщины тоже получают удовольствие. Не только деньги.

В этом я сомневаюсь – мне кажется, проститутки вряд ли наслаждаются сексом с Джеком, – но предпочитаю пока не возражать. Клиент часто смотрит на меня, словно ожидая подсказки, и, уловив тень сомнения на моем лице, начинает развивать тему.

– У девушки, с которой я спал в последний раз, был такой мощный оргазм, уверяю вас!

Правда ли это? Для чего ему в это верить? Я поражаюсь тому, как сильна потребность Джека быть желанным.

– Джек, давайте вернемся к тому, что вы от этого получаете. Физические контакты очень важны для вас, они вас, как вы говорите, стимулируют. Вы уверяете, что секс помогает сохранить брак. Вы думаете, что в нарушении правил есть нечто, дающее ощущение свободы, а заодно – и собственной значимости? Вы считаете, что ваша жена недодает вам этого ощущения?

– Вы сами ответили на свой вопрос, – говорит он, озорно ухмыляясь. – Возможно, вы так думаете, но дело не в этом. То, что я обратился к вам, тоже очень важно для меня, хотя никаких правил я не нарушил. Кстати, Хелен знает, что я нашел психотерапевта.

Я киваю. Секундные паузы сближают нас, несмотря на то что мы работаем онлайн. Как говорил Майлз Дэвис[10 - Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый музыкант, стоявший у истоков многих стилей и направлений джаза.], «важны не ноты, а паузы». Во время одной из таких пауз я понимаю: да, мне бывает стыдно за Джека, когда он сравнивает психотерапевтов с проститутками. Однако он отчасти прав, полагая, что в отношениях с теми, чьи услуги он оплачивает, будь то «сирена» или психотерапевт, может рождаться что-то важное и личное.

– Я чувствую, вам в общем нравится работать со мной, – говорит он.

– Да.

– Я плачу за время, которое вы тратите на меня.

– Да.

– Если вы спрашиваете о сиренах и о том, почему я обратился к вам, вы понимаете, к чему я клоню.

– Да, но с ними вы реализуете определенные фантазии, а цель психотерапии – разобраться в этих фантазиях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68927367&lfrom=174836202) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски