Читать «Эпоха тумана» — Мери Ли онлайн
Страница 3 из 4
Девушка наводит синий предмет на голову парня, и она взрывается.
Вскрикиваю и тут же зажимаю рот ладонью.
Бум, и все.
Громкий шлепок, а следом звук падающего тела и ошметков, летящих от него.
Какого хрена?!
Девушка не обращает внимания на мозги, стекающие с ее халата, разворачивается и идет дальше. Называет еще один номер и говорит, что тот будет заменой испорченного материала.
Я же во все глаза смотрю на тело, из которого, кажется, вытекает вся кровь. Слышу, как кого‑то тошнит. Кто‑то плачет. Процессия идет обратно, на лицах «материала» либо ужас, либо безразличие.
Куда я попала?!
Девушка останавливается и что‑то разглядывает в планшете.
– У нас новенькая, – говорит она.
От процессии отлепляется мужчина с усами и называет мой номер.
С ужасом выхожу из‑за кровати. Сейчас они утащат меня. Черт.
Мужчина достает фотоаппарат, наводит его на меня и щелкает.
– Анализы еще не готовы, – говорит Стерва и кивает мне в сторону, откуда я вышла.
С бешено колотящимся сердцем возвращаюсь назад и снова выглядываю из‑за кровати. Наблюдаю, как убийца подходит к стене. Там даже ручек нет. Только сканер. И, видимо, он проверяет сетчатку глаза или же вообще лицо девушки.
Пара мгновений, стена отъезжает в сторону, и там я вижу точно такой же коридор с кроватями по две стороны. И люди. Слишком много людей.
Дверь закрывается, сажусь на кровать и хватаюсь руками за голову. Тут же морщусь от боли в виске и убираю руки.
Кошусь в сторону тела и содрогаюсь.
Одно я уяснила – злить Стерву не надо.
Что за хрень у нее в кармане? Об этом я узнаю у Таты, а пока всем нужно время, чтобы прийти в себя после кровавого спектакля.
Проходит час, еще один, и еще.
Тело никто не убирает. Нас не кормят, не выводят в туалет.
Встаю и заглядываю на верхний ярус, надо мной спит парень, которого я пыталась придушить. Марк лежит и смотрит в потолок.
– И что дальше? Кто‑нибудь уберет тело или оно так и будет тут лежать? – спрашиваю я.
– Скоро принесут мешки.
– И уберут?
– Нет. Убирать будем мы. Только после этого откроют доступ к еде. Но мы поели вчера, так что…
– А это еще что за доступ?
Марк спрыгивает с кровати и говорит мне:
– Идем, покажу.
Следую за ним, стараясь не смотреть на тело, да и на несколько луж рвоты. В помещении практически идеальная тишина. Фиби бы сюда, она бы в два счета шороху тут навела.
Доходим до двери, за которой скрылись люди в белом. Тут не сразу начинаются кровати. Свободное пространство у двух стен.
– Тут, – показывает Марк на стену справа, – откроют окно и будут выдавать нам по порции на целый день. В конце дня перед отбоем окно откроется еще раз, туда мы будем сдавать все, что осталось, – посуду, объедки, которых практически нет. На другой стороне, – продолжает Марк, оборачиваясь, – что‑то вроде душа.
– Общий? – спрашиваю я, вспоминая восьмерку.
– Очень общий. Он работает раз в три дня. Там же мы берем сменную одежду, эту оставляем.
– А туалет?
– А это, – говорит Марк краснея, – в другой стороне.
Проходим обратно. Тут можно накачать ноги, пока ходишь из одной стороны в другую.
Дверь туалета находится рядом с эвакуационным выходом. Вхожу внутрь и тут же практически врезаюсь в девушку, огибаю ее и закрываюсь в самой первой кабинке. Туалет тут тоже общий, я слышу, как кто‑то тужится, словно рожает. А я, поверьте, знаю, о чем говорю. Невольно вспоминаю Герду, она, скорее всего, рада, что я снова исчезла с ее радаров. Интересно, назвала ли она дочь в честь меня?
Мою руки в раковине. Зеркал тут нет. Да и не хочу я видеть свое лицо.
Когда Джери говорил про металл, то он не преувеличивал. Тут нет ничего металлического. Нигде.
Выхожу из туалета, Марк так и стоит у двери.
– Мог не ждать.
– Да я что‑то это. Так.
Когда до нашей кровати остается около двух метров, парадная дверь открывается, и нам закидывают черные пакеты и еще что‑то. Не собираюсь вдаваться в подробности и ложусь. Пару раз проваливаюсь в сон, просыпаюсь, оттого что Марк свесил голову и смотрит на меня.
– Что? – спрашиваю я.
– Как ты можешь спокойно спать, когда тут… труп под боком?
Мне не впервой.
– Он же труп, – отвечаю я не сводя взгляда с парня.
Марк хмурится и свешивается еще ниже.
– Не понял.
– Его нам следует бояться меньше всего, – поясняю я.
Если честно, то я не хочу с ним разговаривать или объяснять такие банальные вещи, но беседа помогает не думать о доме, который я оставила не по своей воле. О людях, которых я больше никогда не увижу, и о Волке. Боюсь расклеиться.
Марк хмурит брови и кивает.
– Но это мерзко.
Безусловно, но убирать тело я не собираюсь.
Снова закрываю глаза и в очередной раз просыпаюсь от чувства голода. Уже отбой, все спят, не знаю, можно ли вставать после отбоя, но все же иду в туалет и пью воду из‑под крана.
Возвращаюсь к кровати и думаю о том, что ела в последний раз на свадьбе у Нео и Мэйси. Когда это было? Два дня назад?
Ворочаюсь и не могу уснуть. Желудок урчит. Я очень голодна.
Да к черту все это! Чего я в своей жизни только ни делала.
Поднимаюсь и расталкиваю Марка. Его сонные глаза находят мое лицо в полумраке.
– Мне нужна помощь, – шепчу я.
– Сейчас?
– Да. Я есть хочу. Пошли уберем беднягу с прохода.
Марк моментально просыпается и отрицательно качает головой.
– Я не смогу.
– Поверь, ты сможешь куда больше, чем думаешь.
Он более интенсивно качает головой.
Трус.
Конечно, он ел вчера.
Разворачиваюсь и иду к мешкам. Да тут и ведро даже есть, тряпки, совок и желтые по локоть перчатки. Пять пар. Для меня одной будет многовато. Никто не вызывается мне помочь. Как только откроют кормежку, хрен кого к ней пущу.
Разматываю пакеты, беру ведро и иду в туалет. Наполняю до половины водой и возвращаюсь. Стараюсь не думать, что куски, разбросанные по полу, – это человек. Передо мной стоит задача, и я должна ее выполнить.
Мне необходима еда. Если что‑то пойдет не так, я должна быть в силах постоять за себя.
Вспоминаю слова Зака про цель и мечты. Мечтают только идиоты, а вот цель – другое дело. Ставлю перед собой небольшую, но весомую цель. Убрать тело и поесть.
Собираю тряпкой останки, что‑то уже прилипло к полу, иногда попадаются косточки черепа, разлетевшегося по приказу Стервы. Скидываю все это в мешок. Подхожу к телу и, смотря на него, не испытываю ничего, кроме жалости. Он просто боялся. Страх – это хорошо, чаще всего он спасает, но не в этот раз.
Раскладываю мешок рядом с беднягой, перекидываю его ноги, потом тяну за руки, но проклятый мешок отодвигается и мне не удается положить его. Чертыхаюсь, снова раскладываю мешок – и тут вижу чьи‑то ноги в белых тапочках. Поднимаю взгляд на Тату, она молча кивает и начинает помогать мне, вместе укладываем тело, накрываем его другим мешком и перематываем скотчем. Перекусываю клейкую ленту зубами и поднимаюсь в полный рост. Слышу щелчок, а потом луч света в конце помещения.
Желудок продолжает нещадно урчать, перешагиваю тело и иду на свет. Дохожу до окна, и оттуда мне подают бумажный пакет. Стараюсь заглянуть в столовую, но отверстие закрывается так быстро, что, кроме света и чьих‑то рук, я ничего не успеваю разглядеть. Отправляюсь в туалет, скидываю перчатки, мою руки и ополаскиваю лицо. Беру пакет и возвращаюсь к кровати.
Добытчица.
Внутри пакета нахожу приготовленные на пару овощи, что‑то вроде стейка и три кусочка хлеба. Съедаю ровно половину, поднимаюсь и направляюсь к кровати Таты, ставлю у ее ног пакет и ухожу обратно.
– Лекса!
Сначала я не понимаю, что это обращение направлено на меня. Оборачиваюсь, Тата садится на кровать и подзывает меня рукой.
– Теперь тебе придется всегда это делать.
– С чего это вдруг?
– Теперь все знают, что тебе это под силу.
Киваю и собираюсь уходить, но все же задаю вопрос:
– Как ученый смогла взорвать его голову?
– У всех у нас под кожей на затылке есть маленькая капсула, это как ошейник, ведь попытайся мы сбежать, то взорвемся, как только покинем стены статуи Свободы.
На сегодня информации достаточно.
– Спасибо, что помогла, – говорю я Тате и отправляюсь к себе.
Стоит голове коснуться подушки, как меня моментально манит сон. Но прежде чем погрузиться в дремоту, я успеваю услышать голос Зака, он говорит, что я молодец и должна продолжать в том же духе. Сомневаюсь, что это он мне сказал, скорее всего, мой мозг, более здоровая его часть, приобрела голос, и он принадлежит вовсе не мне.
Глава четвертая
На следующее утро я не обнаруживаю тела, которое я так тщательно заворачивала в черные пакеты. Как только открываю глаза, сразу же выглядываю в проход между кроватями. Пустота. Кто‑то унес его ночью, а я даже не заметила, уснула настолько крепко, что не услышала шагов, возни и шуршания полиэтилена. Не знаю, чем оправдать себя, потерей бдительности или банальной усталостью, но нужно прекращать все это. Не могу позволить себе спать без задних ног в месте, которое кишит незнакомыми людьми. Мало ли что может быть у них в головах. Удивляюсь, как они вообще не сошли с ума, находясь здесь так долго. Я бы тронулась.
День начинается обычно. Это если судить по рассказу Таты. Сижу на кровати и смотрю по сторонам, мои соседи уже проснулись, заправляют тонкими одеялами еще более тонкие матрасы. Задумываюсь над тем, для чего они вообще это делают. Смысла в этом не больше, чем во мне счастья в данный момент. Наблюдаю за отработанными движениями поселенцев, они поправляют уголки одеял так, чтобы все было идеально. Я же даже не потрудилась накинуть покрывало на кровать.
Продолжаю более детальное исследование помещения. Ничего примечательного, кроме камер, которых я вчера не заметила. Ими усыпано все. Каждый угол просматривается. Не удивлюсь, если в туалете и душевой они тоже имеются. В новом мире все позабыли о правах человека, даже если это право сходить по нужде. Это раньше все кричали о толерантности и терпимости. Славные были времена.
Тата подходит ко мне и садится рядом, совершенно не волнуясь о том, что я могу быть против. Говорю же, всем плевать на всех.
– Для чего они это делают? – спрашиваю я, указывая на женщину, которая уже в третий раз перестилает кровать.
– Не знаю, скорее всего, причина банальна. Это единственное, что в их власти.
Заправить кровать? Если на этом их власть заканчивается, то, возможно, им нет смысла пытаться спасти себя.
– Бежать не пробовали? – спрашиваю я.
– Иногда появляются бунтари, но они живут намного меньше, чем могли бы.
Это не жизнь.
Людей держат тут, словно скот. И рано или поздно придет время каждого отправиться на убой. Я не хочу быть частью этого стада.
Вспоминаю вчерашний прием пищи. Марк сказал, что всех кормят раз в день по утрам. Ну вот. Сейчас ведь утро. Где еда?
– Тата, почему вчера дали всего один паек? Марк сказал, что всех покормят после «уборки».
– Потому что, по сути, прибирала тут только ты. Это было поощрением, остальные получат свою порцию сразу после посещения ученых.
– Ученые, – повторяю я, вспоминая Лейзенберга. Он бы вписался в их компанию. Возможно, заменил бы главную Стерву.
– Веди себя… смирно, и, может, нам повезет.
Кошусь на Тату.
– Везения не бывает, тем более в моем случае.
– Просто не хочется думать, что рано или поздно мы все тут погибнем.
– Тогда нужно бежать, – снова повторяю я.
– В этом случае смерть будет стопроцентной.
Возможно, так проще? Сложить перед собой руки и ждать, когда за тебя примут решение, даже если оно самое главное в твоей жизни.
Я же не могу так поступить. Если этим людям плевать на свою жизнь, то мне есть что терять. Сейчас мне безразлично, как мы с Заком будем жить, вместе или отдельно. Буду ли я видеть Герду и их дочь. Все это больше не имеет для меня значения, я просто хочу оказаться рядом с ним.
Я скучаю так, как никогда и ни по кому. Помню мои страдания по Джери, и даже они меркнут перед тем щемящим чувством в груди, которое я испытываю сейчас. Я хочу домой.
Тата молча сидит рядом, я дальше разговор не продолжаю. Не знаю, о чем мы еще можем поговорить. Минуты проходят одна за одной, я уплываю на кораблике своих мыслей, но собеседница вновь подает признаки жизни.
– Так ты из паствы? – спрашивает меня Тата.
– В какой‑то степени, – отвечаю я, вживаясь в роль Лексы.
Она действительно была из паствы, хотя и не являлась добровольным участником этого сюра. До сих пор поражаюсь тому, что она нашла Доминика. Надеюсь, тут с ним ничего плохого не делали. Лексе осталось только добраться до девятки, и тогда она сможет выдохнуть и зажить спокойно. Она будет ценной, и от этого окажется под защитой стен базы номер девять. Молюсь, чтобы с ее помощью Лейзенберг смог воссоздать вакцину, и тогда Зак получил бы то, чего так желал ранее. Позже я вернусь домой, и мы все будем… жить. И я больше носа за периметр не высуну, даже если все зараженные пропадут с лица земли. Буду дома сидеть. Занятие какое‑нибудь найду. Или вернусь к прошлому, буду рисовать эскизы и делать крутейшие тату.
Было бы идеально.
Добралась ли Лекса до Зака? Может, нужно было сказать ей больше, обняться дольше?
Нет. Тогда это было бы прощанием. А я не готова с ней попрощаться. Я сделала ради нее столько ужасного, многим людям перешла дорогу. Где‑то глубоко в душе принимаю решение – дальше Лекса сама за себя. Я больше не могу оберегать ее как мама. Я всего лишь сестра, которая выдохлась и безумно устала.
Возвращаюсь в настоящее время. Пока я витала в мыслях, все уже закончили застилать проклятые кровати, теперь все стоят возле них и ждут прихода Стервы со своей свитой.
Если честно, меня больше всего поражает то, что люди, окружающие меня, практически всегда молчат. Что нужно было сделать с ними, чтобы они умолкли и не обсуждали того, что произошло вчера? Это уму непостижимо. На их глазах застрелили человека, а они, кроме как поблевать, ничего и не сделали. Может, поэтому они и молчат? Стараются не сближаться с соседями, дабы потом не страдать? Я ведь и сама так делала. Это не помогает.
Во всем виноват страх и чувство неизвестности. Как мне объяснила Тата, они не знают того, что происходит вне этой казармы. Да, у них берут анализы, проверяют на наличие нужных ингредиентов. Ну что дальше? Что будет дальше, если моя кровь еще не до конца очистилась от вакцины? Что они сделают со мной? Ведь у них результаты анализов не мои, а Лексы? Если и в ее венах больше нет вакцины, то тогда человечество безвозвратно потеряло самый главный козырь в борьбе за выживание. Если есть, то главный козырь потеряла я.
Что из этого лучше?
И вот настал момент. Дверь открывается, и первой все так же входит девушка. В этот раз с ней куда меньше ученых – всего лишь восемь. Стараюсь отогнать мысли о том, что никого из вчерашних экземпляров так и не вернули. Скорее всего, их тела уже где‑то на полпути к встрече с Капитаном.
Чувствую, что сейчас заберут меня. Пятая точка горит, так и хочется сигануть отсюда, но бежать некуда. А я уже так привыкла бегать, что нахождение на одном месте подобно суициду.
Стерва идет по коридору и называет цифры тех, кого заберет с собой сегодня. Их всего трое, все женщины средних лет, среднего телосложения, средней внешности, если бы я встретила их раньше на улице города или в кафе, то никогда бы не обратила внимания, но сейчас, смотря на обреченные лица, мне становится жутко. Настолько жутко, что хочется залезть под кровать и спрятаться.
Девушка идет дальше, заглядывает в очередной раз в планшет и произносит цифры, от которых волоски на руках становятся дыбом. Это я. Она хочет забрать сегодня меня.
Прошлый день научил меня тому, что здесь нужно выживать, так же, как и за периметром статуи Свободы. Вот только побег тут не лучший выход, конечно если ты не ищешь выход из жизни. Но меня отличает от остальных то, что я тут занимаю чужое место и в моей голове нет мини‑бомбы. Хоть какой‑то козырь все же у меня имеется.
Выхожу из‑за кровати и встаю последней в веренице смертниц.
Шаг за шагом отдаляюсь от кровати, все же бросаю взгляд назад. Марк стоит в проходе, рядом с ним Тата, в их взгляде читается сожаление, они словно в унисон говорят мне: «Прощай».
Отворачиваюсь и, гордо подняв голову, продолжаю идти дальше. Не буду той, кто обмочит штаны от неизвестности. В свои девятнадцать я пережила столько дерьма, что Стерва в белом халате не наведет на меня больший ужас, чем падение из окна, потеря мамы, страх за сестру, боязнь погони Зака, смерть Рэнли и Волка. Эти ученые всего лишь люди, а, как известно, человек хрупок и очень даже смертен.
Стерва всего лишь человек, и я с ней справлюсь.
Входим в следующий отсек, он идентичен нашему. Как я понимаю, место, где я провела последние часы крайний в веренице подобных. Идем из одного помещения к другому. Стерва называет цифры, и к нам постепенно прибавляются люди в серых одеждах, но не все готовы пополнить наши ряды. Стерва в белом халате расправляется с неповиновением дважды, повторив вчерашний концерт. Я больше не вскрикиваю, но дрожь омерзения побороть не могу.
Как легко она отнимает жизни… взрывает головы налево и направо, при этом смотря жертве точно в глаза. И перед каждым нажатием кнопки на пульте смерти всего на краткий миг, но лицо девушки становится похожим на лик сатаны. Она получает от этого наслаждение.
В итоге нас оказывается больше тридцати человек. Мужчины, женщины и подростки.
Когда мы подходим к очередной двери, Стерва оборачивается и приказывает нам отвернуться.
Делаю как велено и, стоя к ученым спиной, рассматриваю затылки несчастных передо мной. Слышу, как очередная дверь открывается и раздаются десятки уверенных шагов, топот приближается, и я смыкаю челюсти. Неизвестность действительно страшна.
Краем глаза замечаю, как люди в темно‑синей форме натягивают на головы экземплярам мешки, надевают наручники, а потом уводят мне за спину. Когда мешок перекрывает мне обзор, я начинаю шумно дышать через стиснутые зубы. Сердце отбивает бешеные ритмы, а над верхней губой выступает пот.
Одно дело думать, что ты храбрая, а другое – быть таковой.
На запястьях смыкаются наручники, и, к сожалению, в этот раз их закрывает не Зак. Они не сделают мне поблажки за красивые глаза. Им от меня нужно нечто другое.
Сжимаю пальцы в кулаки, одеревеневшее тело поворачивают и слегка подталкивают в спину. Кто‑то берет меня под локоть и ведет вперед. Снизу мешка видно, что этот кто‑то – мужчина в синей военной форме.
Идем достаточно далеко, напольное покрытие не меняется, и я даже примерно не могу определить, в какую сторону мы движемся. Останавливаемся, пару мгновений ничего не происходит, а потом пол под ногами начинает двигаться, слегка вздрагивает, и мы едем куда‑то. Лифт.
Останавливаемся и, как я могу предполагать, покидаем лифт. По звукам шагов можно догадаться, что нас разводят в разные стороны. Постепенно я различаю только свои шаги и военного рядом со мной. Мы остались одни. Почему? Где остальные?
Снова останавливаемся, замечаю, как перед нами открывается обычная дверь, она не отъезжает в стороны, а распахивается. Меня вводят внутрь, хватка на руке пропадает, звуки шагов военного удаляются, а потом я слышу, как дверь закрывается.
Тишина.
Глубокая и темная.
Стараюсь успокоить дыхание. Неизвестность действительно страшит, и чем дольше я парю в прострации, тем тяжелее становится дышать.
Медленно поднимаю руки к лицу, хочу скинуть вонючий мешок, но меня останавливает мужское:
– Нет.
Опускаю руки. Я тут не одна.
Около тридцати минут, а может, и трех, я не слышу ничего. Напряжение уже скребется на подкорке черепа. Даже не могу ровно стоять, тело неумолимо начинает пошатываться из стороны в сторону. Само по себе. Приказываю ему прекратить, но оно не повинуется.
Слышу перед собой шаги и напрягаюсь. Благодаря щели снизу вижу черные мужские ботинки, начищенные до блеска, и белые брюки, как и у тех, кто приходил за нами. Очередная ученая крыса.
Легкое касание теплых пальцев к моей руке заставляет вздрогнуть. Рука плавно поднимается, поглаживая мою искусанную конечность, а другая резко сдергивает мешок.
Сначала меня слепит яркость комнаты. Вскидываю руки в защитном жесте, проморгавшись, убираю их от лица.
Мужчина больше не держит меня, но разглядывает с явным интересом.
Ему не больше сорока, светло‑русые волосы зачесаны назад, будто он собрался сниматься в порно восьмидесятых. Бледно‑голубые глаза, идеальные черты лица, ему бы в рекламу о какой‑нибудь туалетной бумаге или зубной пасте.
– Здравствуй, Лекса, – говорит он и улыбается.
Мерзко улыбается.
Твердо смотрю ему в глаза. Он первым отводит взгляд и поворачивается ко мне спиной. Если бы не развешанные всюду камеры, я бы уже набросилась на него, перекинула руки через голову и душила бы изо всех сил.
Кажется, я становлюсь кровожадной, а чего они хотят от людей, загнанных в угол?
– Я доктор Пол Эшли, – говорит он, проходя к креслу в центре комнаты.
Осматриваюсь и теряюсь в догадках, что я тут делаю. Это не лаборатория, тут нет скальпелей, пробирок и медперсонала. Я словно очутилась на приеме у… психолога. Стены окрашены в нежно‑персиковый цвет, больше тут нет ничего, кроме коричневого кожаного кресла и дивана. Рядом с креслом стоит трехногий маленький стол, а на нем лежит открытая папка. Вижу там свое фото и пару строчек, но с такого расстояния мне не прочитать корявый почерк доктора Пола Эшли.
На этом все.
– Присаживайся, мы пока побеседуем с тобой. Скоро принесут результаты твоих анализов, и мы решим, что нам делать дальше.
Медленно иду к дивану, оборачиваюсь на дверь – она стеклянная, за пределами просторный холл и такие же стеклянные двери вдалеке.
– Не бойся, – мягко говорит Пол, оборачиваюсь, улыбка озаряет его лицо, и он добавляет: – Ты ведь не боишься, что я кусаюсь?
Чего?
Привет тебе от Капитана, он бы поведал, как Я кусаюсь.
Сажусь на край дивана и во все глаза смотрю на Пола. Он мутный тип. По‑другому я его описать не смогу. Влажные взгляды, ублюдская прическа и улыбка маньяка. Он постоянно облизывает губы, и от этого они блестят, словно их намазали блеском.
– Лекса, я бы хотел поговорить с тобой и понять, как тебе нравится у нас.
Смотрю на него во все глаза и не понимаю, о чем он говорит.
– Вы это серьезно? – напряженно спрашиваю я.
Пол легко взмахивает рукой, словно отгоняет назойливую муху, и его неестественная улыбка слегка подрагивает. Он снова облизывает губы и слегка склоняется вперед.
– Можно на ты, – говорит он. – Мы будем проводить достаточно много времени вместе, и поэтому я хочу избежать формальностей. Так как тебе у нас?
– Неприятно.
– Почему?
Задавая вопрос, Пол скользит взглядом мне по ногам и задерживается между ними куда дольше, чем я бы позволила, не будь на мне наручников.
– Потому что я хочу на свободу.
Очередная улыбка. Он поднимает взгляд все так же медленно и противно.
– Ты и так на Свободе.
Он меня раздражает.
– А еще хочу собеседника с нормальным чувством юмора, – твердо смотря ему в глаза, говорю я.
Уголки губ слегка вздрагивают, но улыбка не покидает насиженного места.
Как у него щеки не болят?
В дверь стучат и тут же открывают ее. Она не заперта? Вы серьезно? Конечно, о каком побеге может идти речь, если у меня в голове взрывчатка.
– Пол! – восклицает вошедший мужчина. – Это удивительно! Посмотри.
Не замечая меня, сорокалетний мужчина проносится к креслу и что‑то рассказывает на научном языке. Со стороны двери, точнее прямо за ней, происходит что‑то… из ряда вон выходящее. Крики, выстрел.
Мужчины в комнате замирают, а я, наоборот, подаюсь ближе к двери, но за стеклом ничего не видно, словно происшествие происходит прямо рядом с нами, за стеной.
– Что там? – спрашивает Пол у вновь прибывшего.
– Это экземпляры Келлера, снова бушуют.
Стоит мне услышать знакомую фамилию, как я соскакиваю с места и подступаю к креслу. В руках Пола моментально появляется пульт, подобный тому, что я видела у Стервы, он направляет его на меня и выгибает бровь дугой.
– Что вы сейчас сказали? – спрашиваю я.
Не успеваю расслышать ответа, как крики за пределами кабинета заставляют меня обернуться.
По ту сторону стекла двое в синей форме под руки тащат мужчину. На мгновение… всего на одну жалкую секунду мне удается увидеть его профиль. И я узнаю его. Это Зак. Не верю своим глазам и бросаюсь к стеклянной преграде, распахиваю ее и наблюдаю, как дверь лифта закрывается. Успеваю увидеть избитого Зака, в момент, когда дверь закрывается, он поднимает голову, и я встречаюсь с ним взглядом.
Меня словно прошибает током. Делаю шаг к нему, передо мной появляется Пол.
– Лекса, прошу тебя вернуться в кабинет, иначе мне придется применить силу.
Словно под гипнозом, возвращаюсь, не обращаю внимания на лужу крови на полу и валяющиеся гильзы рядом с ней.