Страница 4 из 4
– У меня нет сейчас никакой особенной работы для тебя, – сказала она, на сей раз спокойно (то, с какой готовностью Мариам подчинилась твоим рукам, откинув голову назад и прижавшись спиной к твоей груди, выдало: она и не думала сердиться по-настоящему; просто хотела настоять на своём, не позволить тебе выйти из дома).
– Пусть так – согласился ты, – но я хочу быть рядом с тобой. А работа во дворе, сама знаешь, всегда найдётся. Нет, правда, я совершенно выздоровел. Не сомневайся.
– Упрямый, – судорожно вздохнула она, млея в твоих объятиях. – Ладно, посмотрим. Разве что, вон, дверь в курятнике совсем покосилась…
– Вот это уже другое дело. Разберёмся с твоей дверью, – ты развернул её лицом к себе. Поцеловал в лоб. Потом – в закрытые глаза, в кончик тонкого точёного носа. А когда коснулся губ, она тебя оттолкнула:
– Хватит. Чувствую, я с тобой завтрак никогда не приготовлю. Иди, подожди в комнате, я сейчас быстренько калд-дятта17 сделаю. А то скажешь, что морю тебя голодом. Мужчина должен хорошо питаться.
– Ухожу-ухожу, моя госпожа, – радостно подчинился ты.
Неплохо начался денёк.
***
Через десять минут Мариам уже накрывала на стол.
Ты поел калд-дятта с сискалом и выпил чашку горячего калмыцкого чая18. Потом вышел во двор. И поразился той перемене, которая произошла с погодой. Было тепло и солнечно. Ни одна тучка не омрачала пронзительной синевы небосвода.
– Бабье лето началось, – сказала из-за твоей спины Мариам. И, положив руку тебе на плечо, ехидно добавила:
– А иначе – не думай: никакими своими поцелуями не заставил бы меня выпустить тебя из дома, понял, хитрец?
Ты обернулся к ней:
– Строгая же у меня хозяйка, однако.
– Очень строгая, – утвердительно тряхнула она головой. И, легонько шлёпнув тебя по руке, которая уже тянулась к её талии, добавила:
– Но только с теми, кто её не слушается.
– А с теми, кто слушается? К ним она готова – хотя бы иногда – проявлять благосклонность?
Мариам ответила тебе ласковой улыбкой. А потом, помедлив секунду, отбросила шутливый тон:
– Достаточно, если меня будет слушаться один человек на свете, – проговорила тихо. – А я для тебя сделаю всё, что захочешь. Мне больше ничего не надо, лишь бы ты был рядом.
***
Мариам отправилась к Асет. Та приходила к вам – два или три раза – приносила молоко. Ты запомнил увядшую женщину неопределённого возраста: на вид ей с одинаковой степенью вероятности можно было дать и сорок лет, и пятьдесят. После первого такого визита Муи рассказала тебе незамысловатую историю о жизни Асет – из разряда повествований, о которых обычно говорят: «старо, как мир»…
Эта женщина до недавнего времени была замужем за «новым чеченцем». Если здесь уместно такое выражение. Поскольку её мужу сегодня уже изрядно за пятьдесят, и он отнюдь не из тех скороспелых нуворишей, о которых говорят: «из грязи в князи». Долгие годы Асет и её супруг преподавали в одном из московских вузов. Жили небогато, каждую копейку считали. Вдобавок больше десяти лет мыкались по общежитиям. И вот наконец замаячил на горизонте туманный призрак благополучия: супруги получили квартиру, муж защитил кандидатскую, а вскоре взялся и за докторскую… Однако всё рухнуло с началом перестройки и приходом в страну рынка. Обесценились те достаточно скромные деньги, которые удалось отложить на сберкнижку. Преподаватели получали столько, что прожить на свои зарплаты не могли. Многие отчаялись, запили, опустились на дно. Однако у супруга Асет хватило мужества бросить научную и преподавательскую карьеру, круто изменив свою жизнь. Он занялся бизнесом.
Неожиданно дела пошли в гору: муж Асет быстро разбогател, стал ездить в ближнее и дальнее зарубежье, завёл новые знакомства. Через полгода они смогли купить новенькую БМВ, ещё через год приобрели четырёхкомнатную квартиру в Перово (до этого ютились в однокомнатной, в Митино), затем построили двухэтажный дом в Адлере с видом на море… К тому времени Асет сократили на работе. Но она уже и не держалась за своё место.
Как-то так сложилось, что своего супруга она видела всё реже. Тот мотался по стране, без конца что-то покупал и продавал; а когда появлялся дома – валился на диван и спал сутками, как убитый. Жаловался, что очень устаёт…
– Асет жалела своего Ендарбия, – рассказывала Мариам. – Вспоминала: пока были молодыми – они в одной группе учились – Асет курсовые за него писала… а потом, когда дело дошло до кандидатской – собственными руками несколько раз его рукопись перепечатывала. Да и после, уже когда разбогатели, она каждую копейку экономила, боялась лишнее потратить – всё думала, что деньги мужу на дело нужны… А Ендарбий нашёл себе молоденькую девчонку. Когда Асет узнала, какие сумасшедшие деньги он тратил на свою вертихвостку – просто за голову схватилась: он, оказывается, водил её каждый вечер по ресторанам, бриллианты дарил, снимал для неё отдельную квартиру.
Закончилось тем, что юная пассия забеременела. И тогда Ендарбий – между прочим, человек совершенно неверующий – вдруг вспомнил о законах шариата, разрешающих многожёнство. Он предложил Асет жить втроём, приняв в семью его любовницу в качестве второй жены… Тут уж Асет не выдержала, ушла от мужа.
Но куда было податься несчастной женщине? Взрослая дочь жила в Канаде, и связь с ней была потеряна, поскольку она вышла замуж за иностранца против воли Ендарбия, и тот в гневе отказал ей от родительского дома… Асет вернулась в родной аул, к своей старенькой матери. Вскоре мать умерла. И осталась Асет одна-одинёшенька. Кое-как перебивалась: вела хозяйство, ковыряясь в огороде, ходила за скотиной… Муж поначалу помогал ей деньгами, но затем перестал: то ли сам позабыл о бывшей супруге, то ли юная дева помогла… В общем, ничего хорошего – полное крушение жизни и безнадёга.
…Когда Мариам ушла за молоком, ты не ждал её возвращения в скором времени: знал, что Асет любит поворчать, посетовать на людей и судьбу – и Муи, как обычно, придётся терпеливо выслушивать долгие словоизлияния бедной женщины.
Найти для себя занятие не составило труда. Оставшись один, ты вспомнил о поручении Мариам – и решил заняться дверью курятника. Там ничего сложного не было, просто верхняя петля болталась на единственном ржавом шурупе, из-за этого и получился перекос. Ты сходил в дом, отыскал в кладовке отвёртку и шурупы подлиннее. После этого потратил минут пятнадцать на то, чтобы укрепить петлю.
Затем походил по двору, выискивая неполадки, требующие приложения твоих рук. Уже кое-что наметилось, когда вернулась Мариам с трёхлитровым бидоном молока.
– Муи, – обратился ты к ней, – гляди, порог-то у тебя – наверное, из очень слабого раствора сделан: вон как потрескался. Скоро совсем развалится.
– Вижу. Но что тут поделаешь: развалится так развалится, нет на свете ничего вечного.
– Да это очень легко исправить. Я могу хоть сейчас разбить молотком твой порог – а вместо него отолью новый, из бетона. Здесь работы на несколько часов, не больше.
– Серёжа, ты же знаешь, какое сейчас тяжёлое время. Нет у меня бетона, откуда я его возьму.
– Глупышка, – рассмеялся ты, только теперь сообразив, что Мариам ничего в этом не смыслит. – Бетон делают из цемента и гравийно-песчаной смеси. А этого добра навалом на стройке, возле бункера. Я не раз видел, как мужики ваши, аульские, у часовых цемент на продукты выменивали… Нам и надо-то совсем немного: два-три ведра цемента и вёдер десять-двенадцать гэпээса.
– Гэпэ… чего-чего? Я не поняла.
– Ну, это – сокращённо – гравийно-песчаная смесь так называется: гэпээс… Давай, решайся – и пойдём посмотрим, кто сегодня часовой. Я-то один не могу, сама понимаешь…
– Да ты вообще не ходи. Я прямо сейчас и сбегаю, пока не переоделась. Возьми у меня бидон, поставь его на кухне… Гэпэ… как ты сказал?
– Гэпээс.
– Ага, я запомнила.
***
Вам повезло: сегодня невольников снова охранял Зелимхан, и Мариам договорилась с ним об обмене. За десяток яиц он согласился отдать два ведра цемента – не свой, не жалко – и требовавшееся количество гравийно-песчаной смеси.
Мариам засобиралась было помогать тебе, но ты воспротивился:
– Знаешь, сколько весит ведро гэпээса?
– Откуда мне знать. А что – думаешь, не смогу поднять? Ха, ты ещё меня плохо знаешь, Серёжа. Я столько всего тяжёлого за свою жизнь перетаскала, что не каждому мужику под силу. Это тебе не город, тут слабая женщина управиться по хозяйству не сможет. Я – сильная!
– Да ладно тебе хорохориться, Муи. Я же не говорю, что ты слабачка, но и надрываться ни к чему. Тяжести перетаскивать – всё-таки мужская работа. Теперь у тебя для этого есть я, верно?
– Верно… – было видно, насколько ей приятны твои слова. – Теперь у меня есть ты. И не только для этого.
– Ну вот и хорошо. Значит, ты пока занимайся своими женскими делами – по дому, там, и всякое-такое. А я займусь мужскими, как полагается.
Она не стала возражать.
Ты взял два ведра, на дно одного из них аккуратно уложил десяток яиц и направился к тому месту, где располагался вход в строящийся бункер.
Вечно смурной и неразговорчивый Зелимхан, получив яйца, издал невнятный одобрительный клёкот и аккуратно переложил подношение в неотлучно имевшуюся при нём потрёпанную хозяйственную сумку. Затем встряхнул не по возрасту отвислыми брылями и махнул рукой в сторону навеса, под которым были сложены в штабель туго набитые мешки в заводской бумажной упаковке. Ты снял крайний мешок из верхнего ряда, поставил его на землю, надорвал плотную бумагу и наполнил вёдра цементом. После этого страж бункера поправил на плече ремень автомата и снисходительно-широким жестом указал на две сросшиеся боками кучи гравийно-песчаной смеси:
– Мож взят скоко хош…
***
Сделав несколько ходок с полными вёдрами, ты отёр со лба пот и присел на скамейку возле сарая, чтобы перевести дух. Не прошло и нескольких минут, как из дома выглянула Мариам:
– Я молоко только что вскипятила. Ты его горячим пьёшь?
– И горячим пью, и холодным. Из твоих рук – всё, что угодно, милая.
– Даже яд? – усмешливо сощурилась она.
– Ага, даже яд – с удовольствием, – расплылся ты в ответной улыбке.
– Ну, тогда считай, что тебе повезло: яда я в своём хозяйстве не держу. Поэтому можешь пока удовлетвориться горячим молоком.
Странная она. Ведёт себя так, будто ты здесь полноправный хозяин. Хотя – сказала же, что отныне считает тебя своим мужем «перед Аллахом и людьми». Насчёт Аллаха ещё куда ни шло, а вот что касается людей – тут Муи погорячилась: упаси бог аульчанам пронюхать о ваших отношениях. Не посмотрят, что ты чужой раб и денег стоишь, мигом снимут голову с плеч. Не только тебе, но, возможно, и Мариам. Нынче это у них запросто, как курицу для супа зарезать.
«Я для тебя сделаю всё, что захочешь, – вспомнились её сегодняшние слова. – Мне больше ничего не надо, лишь бы ты был рядом».
Неужели правда?
А впрочем, почему бы и нет? Даже если она слегка преувеличила – так сказать, под влиянием момента… Разве человек не может придумать себе чувство к другому человеку? Сложить любовь из собственных фантазий, как складывают из простых кирпичиков прекрасный ажурный замок, а потом взять и поверить в неё? Ничто не мешает тебе войти в этот замок и поселиться в нём – вместе с Мариам. Ты будешь засыпать каждый вечер и просыпаться каждое утро в её объятиях, ваша жизнь наполнится яркими красками и маленькими повседневными радостями. И она… сделает для тебя всё, что ты захочешь!
Раз за разом ты прокручивал в памяти эти слова Мариам, прислушивался к ним мысленно, стараясь не упустить ни одной нотки, ни малейшего наклона интонации, и у тебя болезненно и вместе с тем радостно ныло в груди; и очень скоро твоё сердце превратилось в комок нежности с лёгкой примесью тревоги.
Нет-нет, к чёрту тревогу! Ведь если вдуматься, то чем отличается воображаемая правда от настоящей? Да практически ничем, если ты сам не можешь отыскать между этими правдами никакой разницы. Значит, надо попросту принять как истину всё, что Мариам тебе говорит, – принять твёрдо, отбросив малейшие сомнения. И тогда будет тебе счастье. Пусть ненадолго, но это лучше, чем вообще никак и никогда. А строить предположения – не говоря уже о каких-либо долговременных планах на будущее – абсолютно бессмысленно. Впереди тебя может ждать всё, что угодно. По большому счёту, ты уже давно привык ничему в жизни не удивляться. Но сейчас переменчивая судьба дарит тебе более чем достаточно. Этот яркий день беззаботного солнца; перепляс золотых лучей в трепещущей листве вишен, айвы и яблонь; феерию свежих звуков, запахов, красок; ощущение свободы и лёгкости… И бесконечность внутри тебя. О, этого так много! Совсем недавно ты о подобном не смел и мечтать!
…Мариам принесла в большой глиняной кружке горячее молоко – жирное, с густой пенкой. Ты с удовольствием пил его – смакуя, делал неторопливые маленькие глотки; а порой останавливался и, прикрыв глаза, просто втягивал ноздрями забытый парной аромат, и уже одно это приносило невыразимое наслаждение.
***
Ты сидел на скамейке, освещённый ласковым солнцем, и пил молоко. А когда кружка опустела, отдал её Мариам.
Лёгкий ветерок мягко овевал твои волосы. В кронах деревьев весело щебетали птицы. Всё вокруг дышало миром и покоем. А ты смотрел на свою Муи, любуясь её стройной фигуркой, и радовался жизни. Да-да, ты поймал себя на этом: радость жизни вдруг нахлынула и переполнила тебя до краёв. Просто чёрт его знает, до чего это было хорошо! Остановись мгновенье, ты прекрасно! Если бы такое, в самом деле, оказалось возможным – экстраполировать свои сиюминутные ощущения на всё, что только возможно в прошлом, настоящем и будущем, оборвать мельтешение секунд и застыть в вечности вместе с Мариам. Как два жука в янтаре.
Однако Хроноса наверняка не умолить никакими пламенными заклинаниями, не ты первый, не ты последний в длинной веренице страждущих. Время ни на терцию не замедлит своего неутомимого бега, и колесо событий продолжит катиться в раз и навсегда заданном направлении, невзирая на колдобины и ухабы, навстречу никому не ведомому, теряющемуся за горизонтом финишу. Да и ладно, ничего; главное, что не было больше одиночества, не было прежних разочарования и растерянности перед окружающим миром. Неуверенность и страх отодвинулись на периферию реальности.
Сейчас единственной твоей реальностью стала Мариам.
Она уселась рядом с тобой – и (всё-таки болтушка!) принялась щебетать без умолку:
– Смешной он, этот Зелимхан, да? Надо же человеку такие глаза иметь – выпученные, как у барана. А знаешь, кем раньше Зелимхан работал?
– Кем?
– Гинекологом.
– Серьёзно, что ли?
– А тебе никто не рассказывал?
– Нет. Впервые слышу.
– Можешь себе представить нашего Зелимхана гинекологом? Да я бы к такому ни за что не пошла на приём!
– Муи, а у вас тут разве была поликлиника?
– Нет. Он не в ауле, он в Гудермесе работал. Ой, он там та-а-акое учудил! Слушай, я тебе расскажу… Значит, пришла к Зелимхану беременная женщина. У неё уже двое дочерей было, и муж, как обычно, очень хотел мальчика. Зелимхан назначил женщине УЗИ и увидел, что у той должен как раз мальчик родиться. Но он ей соврал: сказал, будто опять девочка намечается. А потом добавил, что можно это исправить: мол, за полтысячи долларов он берётся изменить пол новорожденного – то есть, не новорожденного, а плода, пока тот ещё не родился. Муж этой беременной женщины, конечно, деньги собрал. Зелимхан принял от него доллары, а взамен дал какие-то таблетки. Сказал: когда пациентка их выпьет, то всё будет в порядке, родится мальчик… Так бы, может, и прошло бы у него гладко, но будущий отец, оказалось, с большим недоверием относился к разным лекарствам. Вот и решил он проверить, что это за таблетки такие. Отвёл жену к другому гинекологу – обман сразу и открылся. Представляешь? Зелимхана, правда, не посадили, родня заступилась. Но с работы его выгнали.
– Надо же, а я думал, он полный простачок… А женился он на Яхе когда же?
– Это уже потом. Он её взял из другого селения – далеко отсюда, где-то на плоскости19. Там, наверное, о нём ничего не знали. Хотя Аллах его ведает. Сейчас мужчин – живых и неженатых – мало. Идти второй или третьей женой в гарем к какому-нибудь богатому старику молодой девушке тоже не очень хочется.
– Почему же обязательно к старику? Ваши полевые командиры, вон, тоже сейчас имеют большие гаремы.
– О, они ещё хуже. Эти бандиты, если в чём-то им не угодишь, могут и убить. Или своим нукерам20 отдать на позор. На них же нет никакой управы. Они сами себе власть: хотят – казнят, хотят – милуют.
– Да уж, такие нынче времена суровые: человеческая жизнь ничего не стоит. Докатилась Ичкерия до средневековья.
– И не говори. Даже не верится иногда, что раньше всё было иначе. Невезучий наш народ. Знаешь, иногда он напоминает мне мозаику: когда-то – может, тысячу лет назад – была красивая картинка, но потом её разрушили – уж не знаю кто, Аллах или шайтан… и теперь перемешанные осколки не собрать никак, одни острые края выпирают.
– Ну, положим, у русских жизнь тоже не мёд. И убивают их так же, и унижают, и обманывают, разве нет?
– Да я и не спорю, Серёженька. Трудно поверить в то, что вокруг творится. Иногда мне кажется, будто всё это сон. И чем этим дуракам Горбачёву и Ельцину так не нравилась советская власть, что они её развалили? Ведь нормально жили.
– Ваш Дудаев был не лучше Ельцина и Горбачёва. Тоже мне, полковник вшивый, в президенты ему пролезть понадобилось… А не подумал, что, кроме мании величия, надо ещё умишко кое-какой иметь. Вот шлёпнули его – и поделом.
– А что Дудаев? Я думаю, если бы в Москве не хотели, то ему здесь ни за что к власти прийти не удалось бы! Значит, русским начальникам это было выгодно – чтобы он стал президентом, а потом объявил Ичкерию независимой.
– Это само собой. Кто-то делает большие деньги на бедах простых людей. Толстосумы, политики разные. Кто мы для них? Тьфу, грязь под ногами. Отдельные человеческие жизни для них ничего не значат, у них счёт идёт на сотни, тысячи, миллионы. Так скот считают в стаде: по головам.
– Неужели все политики не имеют совести? Их ведь тоже, как и других людей, матери родили, и каждый когда-то был ребёнком. И у каждого, наверное, есть семьи: жёны, дети. Неужели им перед своими семьями ни капельки не стыдно быть такими подлыми? Неужели среди политиков совсем не бывает честных людей?
– Не знаю. Я думаю, если и есть честные и порядочные, то их очень мало. Но, по-моему, тут не только политики виноваты. Я же вижу: большинство чеченцев ненавидит русских, как будто наши народы уже навечно враги. А может, теперь так оно и будет…
– Если честно, Серёжа, то Россия сильно обидела вайнахов21. Ты же знаешь, что в сорок четвёртом всех местных жителей выселили отсюда в Казахстан и Среднюю Азию, да?
– Ну, слышал.
– А слышал о том, как советские войска тут зверствовали? Вот, хотя бы про аул Хайбах – знаешь, что с ним сделали?
– Нет, не знаю. А что там такого произошло особенного?
– А вот я тебе сейчас расскажу. Выселять вайнахов начали в феврале сорок четвёртого года. За три дня всех, кто жил на плоскости, погрузили в поезда и отправили в ссылку. Но в горах ещё остались люди – в аулах и сёлах, куда военные не могли доехать на машинах, потому что дороги замело снегом. Несколько дней добирались войска до Хайбаха. Потом его жителей, которые ещё ни о чём не подозревали, согнали в конюшню. Семьсот человек – стариков, женщин и детей, ведь мужчины воевали с немцами – заперли на замок, обложили соломой и подожгли… Как ты думаешь, что после этого могут чувствовать вайнахи к русским?
– А ты откуда обо всём этом узнала?
– У нас каждый о Хайбахе знает. Рассказ о нём, наверное, ещё долго будут передавать из поколения в поколение22.
Некоторое время ты сидел молча, переваривая услышанное. Затем сказал:
– Вот ты считаешь, что Россия обидела вайнахов. А разве при Сталине русских мало ссылали и сажали?
– Я не спорю, было. Но не весь же народ у вас отправили в ссылку. А вайнахов – всех, со стариками и детьми! Так что русским сильно повезло.
– Ну ладно, ты сама посуди: если б Сталин сослал подчистую весь русский народ, кем бы он тогда правил?
– Нет, это понятно…
– Вот и вся причина «везения» русских. Но в любом случае получается, что виноват не народ, виновата советская власть. Её вожди, в конце концов… Согласна?
– Согласна. Но это была власть русских.
– Ну ты даёшь, Муи! Разве Сталин был русским? Или Берия?
– Нет, грузинами.
– О чём же тогда речь? Или вспомнить ещё Троцкого и разных зиновьевых-каменевых – разве они были русскими?
– Серёжа, я не очень-то разбираюсь в истории. Давай не будем спорить. К чему это нам?
– Но ты пойми, милая, я всё это веду к тому, что мы перед вайнахами ни в чём не повинны. Есть же поговорка, что бандиты и подлецы национальности не имеют. Да и почему лично я должен испытывать вину перед вашим народом? У меня ни отец, ни дед в НКВД не служили и ни в каких репрессиях не участвовали. Ну хорошо, пусть даже у кого-нибудь из моих соплеменников предки были подлецами, палачами и всё такое. Что же теперь – извести под корень весь русский народ? Разве чеченцы не вернулись на родную землю? И разве дети отвечают за грехи своих отцов?
– Мне трудно судить, – сказала она, наморщив в раздумье лоб. – Всё это такие сложные вещи. Люди ведь разные: один легко прощает обиды, а другой накажет мстить и детям своим, и внукам. Ты же не станешь отрицать, что вайнахам несладко пришлось…
– Ладно, тогда давай сравнивать. Чеченцев при Сталине выслали в Казахстан – и что? Разрешили им там спокойно жить, построить свои сёла, организовать колхозы. Я читал, в Казахстане и немецких посёлков было немало – тоже, между прочим, построенных ссыльными… Понятно, что несправедливо сорвали их, выгнали из родных мест. Однако чеченцы остались такими же гражданами Советского союза, как и все остальные. Разве местные русские относились к ним как к людям второго сорта? Вряд ли. А жители средней полосы России наверняка даже не знали о массовой высылке, так что их и подавно не в чем обвинить… Теперь сравни это с нынешним положением в Ичкерии. Многие простые люди здесь имеют русских рабов – я уже не говорю о полевых командирах и их родственниках. Невольничьи рынки есть во всех райцентрах, об этом знает каждый. В общем, рабовладение сегодня для твоего народа – это как бы вполне нормальная вещь, верно?
– Нет. Для меня это совсем не нормальная вещь.
– Причём тут ты, Мариам. Ты – исключение. По крайней мере, я видел не так уж много чеченцев, которые относились бы к русским рабам как к людям. Остальные в лучшем случае жалели, как хорошие хозяева жалеют рабочую скотину: она ведь приносит пользу в хозяйстве – значит, надо её беречь по мере возможности… А хотя бы один кто-нибудь отпустил своего раба? Я уже не говорю о том, чтобы укрыть беглого…
– Напрасно ты так. Хороших людей всё-таки больше, чем плохих. Многие просто боятся.
– Чего боятся?
– Рабов отпускать.
– Ты смеёшься, да?
– Ничего я не смеюсь. Это богатые люди обычно чёрствые и жадные. А бедный человек не может купить раба. Даже если ему невольника на время дадут в пользование, то он – чужого-то – конечно, побоится отпустить. У нас тут был случай в позапрошлом году. К старому Якубу, что на краю аула живёт, ваххабиты привели двоих оборванных мужчин, велели их в подвал посадить. Сказали, всего на два-три дня. И что Якуб отвечает за русских головой. Разве мог он ослушаться и отпустить рабов? У Якуба ведь на руках старуха-жена, две невестки и пятеро внуков; один сын где-то у вас в тюрьме сидит, а другой в самом начале войны погиб… Что бы сделали с его семьёй, если б он подарил волю пленникам, как думаешь?
– Ничего хорошего, – пожал плечами ты.
– Потому-то Якуб и не искушал судьбу, присматривал за русскими, – кивнув, промолвила Мариам. – Очень боялся старик, что убегут они, поэтому даже нужду справить из подвала не выпускал, держал всё время под замком. Но кормил хорошо – такой же едой, которую ели и в его семье… А ваххабиты, как назло, явились только через неделю. Забрали пленных с собою в горы. Якуб теперь чувствует себя виноватым и всё время молится, чтобы Аллах сохранил тем русским жизни…
Вы ещё несколько минут молча сидели на скамейке. Тебе не хотелось продолжать этот разговор, потому что он навевал слишком печальные мысли. И слишком тяжёлые воспоминания. Потому что в твоём недавнем прошлом было чересчур много зла, и ты не желал к нему возвращаться, однако неизменно возвращался: против своей воли, раз за разом, стоило лишь заговорить о войне, пленных, несправедливости, человеческой жестокости, ещё о чём-нибудь в подобном духе – и память протягивала к тебе свои цепкие, холодные и немилосердные руки. Отчего так происходило? Если бы знать! Это было как болезнь, от которой не существовало лекарства. Но ты упрямо боролся с ней. Оттого сидел на скамейке, молча глядя вдаль – туда, где над горами дымчато слоились облака, – и старался ни о чём не думать… А потом сделал над собой усилие и со вздохом поднялся на ноги:
– Ладно, Муи. С тобой хорошо, милая, но мне пора снова приниматься за дело. А молоко просто замечательное, спасибо.
И, подхватив с земли пустые вёдра, пошёл со двора.
Как в зеркале, тебе мерещится былое.
И, сделав шаг назад, в холодное стекло
уткнёшься: пустота; пространство за тобою
беспамятством опять густым заволокло.
Павло Мовчан
Работа была тебе не в тягость. Высыпая принесённую гравийно-песчаную смесь позади дома, прямо у стены, ты с удовлетворением отмечал, что на отливку порога её давно уже хватает. Но всё носил и носил. Как заведённый. И когда Мариам, в очередной раз выглянув из дома, удивилась – куда тебе так много, – объяснил:
– Запас карман не тянет. Подсыплем дорожки во дворе. И перед калиткой у тебя – как дождь, так и лужа собирается. Тоже не мешало бы подбросить несколько вёдер… В общем, не беспокойся: был бы стройматериал, а применение ему найдём. Раз уж нам разрешили брать его в неограниченном количестве, то грех не воспользоваться, верно?
– Надо же, какой ты у меня хозяйственный, – расцвела Мариам. И добавила заботливо:
– Только смотри, сильно не перетруждайся.
– Да разве это утруждение для такого здорового лба, как я? Ха, пустяковое дело!
– Тоже мне, здоровый лоб. Давно ли лежал в постели с температурой? А теперь – вон как расхрабрился.
Ты развёл руки в примирительном жесте, а затем прижал их к груди:
– Но я нормально себя чувствую, честное слово.
– А я говорю, старайся не переутомляться, – грозно топнула она ножкой, напустив на себя преувеличенно сердитый вид. – Не то вообще запрещу работать, понял?
– Слушаюсь, моя госпожа! – покорно рявкнул ты, снова приложив руки к груди и состроив преглупую рожу.
Муи звонко рассмеялась и скрылась в доме.
Её непосредственность не переставала тебя поражать. Создавалось впечатление, что рядом с Мариам можно быть просто самим собой, без хитростей и уловок, безо всякой закулисной политики, какая обычно – в большей или меньшей мере – присутствует в отношениях между мужчиной и женщиной…
Всех своих прежних подруг ты делил на две категории. Первая – это те, которые на первый взгляд производили впечатление ужасно неприступных, холодных и самовлюблённых эгоисток. Такие своим презрительным отношением запросто доводят до ручки мужиков, которым выпало несчастье воспылать к ним страстью. Порой кажется, будто они настолько влюблены в себя, что у них в душе не остаётся места для кого-нибудь ещё… И всё же есть одно маленькое «но». Стоит только дать понять такой надменной стерве, что она не просто не интересует тебя, а больше того: что она ничтожество, пустое место в твоих глазах – и она начинает бегать за тобой, заискивать и пресмыкаться, превращается в жалкое раболепное существо, готовое выполнить любое твоё желание, любую самую дикую прихоть…
Вторая категория – прямая противоположность первой. Это женщины, с самого начала как бы показывающие тебе: ты – мужчина их мечты. Они сдувают с тебя пылинки, с жадным вниманием ловят каждое твоё слово и повсюду хвостиком бегают за тобой. Нет предела их чуткости и покорности. Это удобно, приятно и льстит самолюбию… Но когда такая подруга видит, что ты привык к ней, почти безотчётно прикипел душой и теперь практически не мыслишь без неё своего существования, она быстро и фантастически незаметно начинает превращаться в представительницу первой категории – то есть, в холодную и самовлюблённую эгоистку. И в один прекрасный день, спохватившись, ты с ужасом осознаёшь, что она уже давно и уверенно вьёт из тебя верёвки.
Однако Мариам, судя по всему, нельзя было отнести ни к той, ни к другой категории. С ней вряд ли уместно пользоваться старым, неоднократно проверенным на собственном опыте правилом: «обращайся с леди как с проституткой, а с проституткой – как с леди, и никогда не ошибёшься». Потому что Мариам не такая, как все женщины, которых ты знал до сих пор. С ней удивительно легко и спокойно. Это единственное, что ты понимал. Но разве этого так уж мало? Разве не мечтает о подобном каждый мужчина? Что уж и говорить о тебе, жалком невольнике, чья судьба затерялась в этих горах крохотной песчинкой, до которой никому не было дела так долго (о где тот благословенный колодец забвения, из которого мир черпает силы, чтобы забывать все свои бедствия?); хорошего в твоей жизни тоже случалось немало, но всё это было очень давно и ныне казалось столь далёким, что не дотянуться. И вообще, вероятно, человеку свойственно плохое помнить дольше хорошего; зло последних лет заслонило собой прошлое и довлело над тобой, пока ты не встретил красавицу с плавной и неторопливой грацией в каждом движении, с потаённой колдовской грустинкой в пронзительных карих глазах.
Когда твои мечты становятся явью – это прекрасно, однако в той или иной мере предсказуемо, а потому не вызывает ощущения запредельности происходящего. Но как тогда воспринимать осуществление того, о чём даже грезить не помышлял? А ведь именно это и произошло в твоей жизни. Благодаря Мариам ты вновь стал способен испытывать радость. Она подарила тебе вселенную спокойствия и ласки, мир душевного тепла; и ты был бесконечно благодарен ей за это.
Удивительно, как подобное могло произойти за столь короткий срок, но факт остаётся фактом: жизнь твоя, ещё недавно исполненная страха и ненависти, вдруг сделала крутой поворот, обрела смысл и налилась неповторимым полноцветием красок. Осознать, насколько безысходной и всеобъемлющей была пустота, которая на протяжении последних четырёх лет жила в твоём сердце, по-настоящему удалось лишь теперь, когда неисповедимые сердечные (и бог весть ещё какие) твои пространства целиком заполнила Мариам. Она вошла в твои мысли, влилась в кровоток, проникла в каждую клеточку твоего тела. Ты ощущал себя на вершине блаженства. Ах, как хотелось, чтобы это ощущение не оказалось бесплотным цветком миража, обманчиво возникшим в пустыне, жестокой шуткой, на какие – ты понимал – способно порой воображение отчаявшегося человека! До безумия хотелось, чтобы блаженное чувство слияния с Мариам не растаяло, как последний крик тонущего в волнах. Чтобы оно осталось с тобой навсегда.
Ты уповал на это всем своим существом.
Неужели возможно не исполниться тому, о чём душа так молит небеса?
Во всяком случае, пока ты жив и Муи рядом с тобой, пока время не остановилось и день продолжает сменяться ночью, а ночь – днём, пока остаётся хотя бы крупица надежды на ровное и безопасное грядущее, не стоит предаваться отчаянию.
Размышляя о своих отношениях с Мариам, обо всём, что теперь было связано с нею, ты продолжал носить тяжёлые вёдра и не замечал, как часы, минуты, секунды и терции просыпаются сквозь сито времени. А между тем – хотя небо ещё оставалось светлым – тени гор стали расти и, наползая снизу, постепенно смывали со склонов предзакатную позолоту солнечных лучей. И когда ты это заметил, то остановился. Выросшая подле стены дома куча гравийно-песчаной смеси была достаточно велика для того чтобы её хватило на любые хозяйственные нужды. Тогда ты отнёс пустые вёдра в сарай и, выбрав там подходящие доски, принялся сколачивать немудрёную опалубку для нижней ступеньки порога.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
