Мать фыркнула.
– Уж не думаешь ли ты, я тебя потому родила, что мне помощь нужна!
И добавила:
– Кольчужку прихвати. А то мало ли что.
***
Телега проседала под тяжестью груза, который вздымался величественной горой. Бочонки с икрой, соленьями, вареньями, медом и медовухой. Связки баранок. Горы пряников. Беличьи шкурки. Рукотерники и скатерти с вышивкой. Расписные тарелки, шкатулки и ложки. Соболья шапка. Несколько отрезов льна. Сундучок с серебряными и янтарными цацками. Глиняные свистульки. Сканевые блюда. И наверняка что-то еще, чего я не могла разглядеть под завалами. Все это было заботливо укрыто промасленной холстиной, а венчал богатства гордо восседающий на передке путеводный колобок.
Явор сиял, как начищенная сковорода, явно ожидая, что я потреплю его по загривку и скажу: «Умница, хороший мальчик».
– Ты сдурел? Я это не попру.
– Не на себе же, – обиделся Явор. – Нарочно для тебя приобрели. «Паллада», на гороховом ходу!
Я поглядела на сивку, которая равнодушно жевала клок травы. Про «Палладу» я слышала, и это была затея, непосредственно связанная с Осколковым. К селу умников примыкало большое гороховое поле. Его хозяин заметил, что лошадь, нажравшись того гороха, начинает носиться с несвойственной даже этой, в общем не медлительной скотине, скоростью. Все дело было в удобрениях, которые использовали осколковцы и излишки которых скидывали на поле. Предприимчивый гороховод немедленно завертел дело: приученных к сему гороху лошадей впрягал в телеги им же придуманной, особо легкой и ходкой конструкции. Вот все это вместе, телега и лошадь, и называлось «Паллада». Сие иноземное слово предложил использовать князь. Потому как, сказал он, мы будем налаживать поставки ентого изобретения в Чужедолье, а значит, тамошний покупатель должен знать, о чем речь. Палладой у них звалась какая-то богиня, весьма почитаемая. Правду сказать, торговля за рубеж шла пока не то чтобы, чужедольние купцы относились к «Палладе» с опаской. Но у нас использовали многие: что ни день, то слышен характерный звук. Не говоря уже о запахе.
После того, как Явор столь многозначительно мне вчера подмигнул, я всего чего угодно ожидала, но только не этого.
– Хоть на гороховом, хоть на каком. Я тебе купец, что ли?
– Да при чем тут купец! Это гостинцы для императора чиньяньского! Ты что, хочешь бесприданницей к нему ехать? Ты, можно сказать, наше княжество представляешь! Должна появиться во всем сиянии и всех там за пояс заткнуть.
И тут я поняла. Явор и его ребята, конечно, видели в императоре Чиньяня врага. Но в то же время они его уважали как умного и сильного соперника. И им нестерпима была даже мысль о том, что хоть кто-то, хоть как-то очернит перед ним светлый образ Белолесья. Пусть даже император знать ничего не должен о том, что я имею к Осколкову какое-то отношение. Гостья из нашего княжества должна предстать перед супостатом в самом наиблистающем виде. Она должна стать самой завидной и самой щедрой невестой и показать все, чем богат и горд наш край.
Я, само собой, этого мнения не разделяла и про себя решила, что избавлюсь от барахла на ближайшем же торжище. Но сделала вид, что сдалась. Чтобы окончательно убедить Яворку в моих честнейших намерениях, я позволила ему удостовериться, что взяла с собой все свои нарядные рубахи, бусы, серьги, обручья, подвески и прочую дребедень.
– Ну, вот теперь ты готова, – любуясь на меня, как молодая мать на первенца, сообщил Явор.
Я восседала на передке перегруженной телеги, чувствуя себя полной дурой. Рядом с довольным видом выжидал колобок.
– Пустишь его перед собой, как выедешь за околицу, – наставлял Явор. – Про дорогу мы тебе все обсказали, но с ним будет надежнее. Только не забывай раз в день заправлять его вишневым вареньем, оно прямо вот тут. А тут запасы гороха для лошади. До Варенца точно хватит, а там тебе на корабль.
– А «Палладу» куда?
– Найди в Варенце наше подворье. Там любому эту грамотку покажи, они перегонят.
На грамотке красовалась внушительная печать Осколково. Все знали, что мыслеграду покровительствует сам князь. Отказавшихся не нашлось бы.
Явор в двадцатый раз убедился, что я все запомнила насчет дороги, дал мне последние наставления, и мы обнялись.
Еще крепче я обнялась с отцом и матерью, поцеловала маленького Задорку. Родные и Явор проводили меня до большака, где мне предстояло задать коняшке корму и дальше уже мчаться без остановки до самых Студениц – приграничного сельца, где я собиралась переночевать.
Со вчерашнего дня все произошло так быстро, что я не успела толком даже осознать, на что согласилась. Сивка схрумкала свой горох и рванула так, что меня аж назад отбросило. Мгновенья не прошло, а фигуры матери, брата и Яворки растаяли в светлой пыли, а передо мной вдаль убегала дорога.
Я ехала в Лихоморье.
Глава 3
К закату, как и намечалось, мы прибыли в Студеницы. Место здесь было славное, хорошее. Яблони цвели вовсю, и прежде чем лечь спать, я вышла поглядеть, как под багряным закатом чернеют вдали леса Валахии.
Постоялый двор был забит битком: здесь останавливались наши купцы перед тем, как ехать дальше в Чужедолье, также и заграничные торговцы любили это место. Прямо передо мной прибыл хор медведей-балалаечников и занял весь второй этаж, но для меня все-таки нашлось местечко. Я поела, выпила брусничного морсу и продрыхла в своем закутке до рассвета. Лишь на травы пала утренняя роса, мы с сивкой рванули в путь.
Колобок несся, как ошпаренный, указывая путь, а за ним наяривала сивка, распространяя вонь и характерные звуки. Поля, леса, города и села мы пролетали с такой скоростью, что я не успевала их разглядеть. Мы лихо пропердячили мимо купеческого обоза, обогнули по дуге Крутоград, где который год безобразничал Незван Градостроитель, пропылили по дороге средь ржаных и гречишных полей, свернули с большака и углубились в лес. Прочие, степенно державшиеся большой дороги, проводили нас недоуменными взглядами, и позже я поняла почему.
В лесу мы замедлились, и я наконец вздохнула свободно. Сивка перестала тарахтеть и вонять, что означало, у нее закончился горох, но кормить ее новым я не торопилась. Во-первых, тоже надо было и мне передохнуть. Пока мы так вот летели, я занята была лишь тем, чтоб не свалиться с телеги, особо когда на кочках подбрасывало. Во-вторых, я с утра крошки в рот не брала. В-третьих, по лесной дороге не очень-то и побегаешь. Стоит сивке помчаться, как это она умеет на горохе, и я вместе с телегой навернусь об первый же корень. Так что я пустила свою «Палладу» неспешным шагом, а сама развернула тряпицу с капустным пирогом и принялась есть, поглядывая по сторонам. Солнце пронизывало лес золотыми лучами. Трепетали листьями осинки, шумели дубки, звенели ручейки, мелкое зверье шныряло в подлеске – словом, краса и благодать.
Как раз перед тем, как, согласно словам Явора и указаниям карты, мы должны были повернуть направо, колобок остановился и заявил:
– Впереди дорожные работы. Выбирайте пути объезда.
– Ты чего мелешь-то? – спросила я, стряхивая с юбки крошки и допивая квас. – Какие еще дорожные работы? Давай, катись.
– Впереди дорожные работы, – упрямо бубнил колобок. – Выбирайте пути объезда.
Я выругалась, слезла с телеги и пошла посмотреть, о чем это он.
Сразу за поворотом начинался глубокий овраг, через который был перекинут каменный мост. Когда-то. А теперь ровно посередине моста зиял пролом, преодолеть который на телеге – да и без нее – не представлялось возможным. Откуда-то из-под моста доносились голоса, но поскольку овраг порос кустарником, разглядеть ничего не удавалось. Я осторожненько спустилась чуточку вниз.
Под мостом на обломках камней сидели двое: здоровенный мужик в кожаной броне и чудище, похожее на ожившую груду камня. На столе, который они устроили себе из обломка обрушившейся плиты, стояло несколько бутылей и два стакана. Немного поодаль валялись два меча в красивых узорчатых ножнах. Мужик и чудище резались в карты. Самогоном перло так, что у меня аж глаза заслезились. Я чихнула, мужик обернулся, да зырк на меня налитыми кровью зенками! Я пискнула и ринулась было наверх, но он спросил довольно миролюбиво:
– Чего тебе?
– Проехать хочу, – стараясь держаться как можно спокойнее, сообщила я.
– Куда?
– Сами знаете. Куда дорога эта ведет.
Мне нужно было в Малоброды. Оттуда, как гласила карта и указания Явора, я должна была выбраться на Вессирский торговый путь и ехать напрямки к Варенцу.
– Езжай на большак. Чего тебя вообще сюда понесло.
– Мне надо в Малоброды.
Мужик тяжело вздохнул, залез наверх и встал передо мной, будто могучий дуб перед тонкой рябинкой. Шатало его, правда, ровно тот дуб в сильную грозу. Могучий он был, мужик-то, что Хотей Блудович. Или даже могучее – как Твердолик Переярович. Мне голову пришлось задрать, чтобы посмотреть ему в лицо, но я об этом быстро пожалела. Ибо глаза его были налиты кровью, а дыханье могло свалить с ног Змея Горыныча.
Он попытался сосредоточить на мне взгляд. Получалось не очень.
– Езжай отседова, – нетвердо сказал он и икнул. – Не видишь, дорожные работы.
– Где? – я огляделась.
Мужик махнул в сторону моста.
– Не вижу я никаких работ что-то. А как вы с чудищем самогонку квасите – зрю.
– Но-но! – мужик помахал пальцем у меня перед носом. – Это тебе не чудище. Это пред… ставитель… этих. Как их. Меньшинств! И у него забастовка.
– И давно?
– Третий месяц.
– А чегойта? – спросила я, осторожненько выглядывая из-за незнакомца и пытаясь разглядеть на дне оврага «представителя меньшинств».
– Тогойта, что не платят ему за починку.
– Так мост же сломан, – указала я на, казалось бы, очевидное. – За что тут платить-то? Починил, глядишь, и заплатили бы.
– Больно вострая ты, как посмотрю! – гаркнул мужик так, что я аж присела. – Гляди не порежься.
– Ладно, ладно, – сказала я. – Угомонись. А мне чего делать-то?
– Выбирайте пути объезда, – заявил мужик, как давеча колобок, и широко повел рукой, точно этих путей было видимо-невидимо.
Я огляделась. Вокруг стеной стоял лес.
– И где они?
– Возвращайся на большак до Вареника, – сказал мужик. – Там до Горюновой Пасеки где-то с полчаса, затем по мосту через Гнилушку и до хутора Большого. Он, правда, сгорел. От него через лес мимо ворожейкиной хаты, там увидишь большую скалу, за ней…
– А покороче? – перебила я. – Мне надо на Вессирский путь.
Мужик почесал в затылке.
– Тогда туда, – и ткнул рукой куда-то влево. – Не пропусти поворот только у засохшего дуба.
Я вытянула шею. Действительно, прежде я не разглядела, но вскоре за тем местом, где я оставила телегу, дорога раздваивалась: один путь вел сюда, к мосту, другой – вглубь леса.
– Почему этот тогда молчит? – указала я на колобка, который сидел на тропинке с таким видом, будто он вообще не при делах.
– Это путеводный что ль у тебя? – мужик прищурился. – А не знаю я, чего молчит. Ты с ним тут такая не первая. Лучше б своим умом соображали, чем приблудам доверять.
Ответить на это было нечего. Я забрала колобка и направилась к телеге.
– Ты только, это, – сказал мне вслед мужик, – осторожнее. Там…
– Без тебя разберусь, – огрызнулась я.
Легонько хлестнула сивку и была такова.
Птички пели, листочки шелестели, солнышко блестело – лес продолжал делать вид, будто он самый безобидный лес в мире, и я понемногу успокоилась. Подумаешь, немного сверну с дороги – по моим расчетам, я должна была даже срезать путь и выехать на Вессирский путь немного раньше. Так, глядишь, я до Варенца доберусь прежде времени и еще город успею посмотреть. Говорят, люди там ничего не делают, кроме как пьют вино, поют песни и катаются на чудных лодках. Вот бы поглядеть на такое место, где народ вообще не работает. А если бы у нас люди работать перестали и только знай себе пели и пили, что тогда? Я ударилась в размышления, попытавшись вообразить себе такое диво. Поля порастут сорняком, осколковские парни найдут себе наконец девок (потом, правда, тут же растеряют), зерно нам придется покупать в Чужедолье (а оно там хорошее вообще?), опять же, полотно тоже будем закупать, а шить кто тогда будет? Нет, если…
– Кошелек или жизнь!
Я вздрогнула. Сивку держал под уздцы дюжий бородач в черном, а вокруг еще с десяток натянули луки. Я поразмыслила. На мне была кольчужка, топорик за поясом, драться я училась. Но, во-первых, одно дело учиться, а другое дело живому человеку череп размозжить. Кровищи ведь будет, противно. Во-вторых, я тут одна, а их вон столько. С одним я, может, и справилась бы, но больше чем с десятью…
– Жизнь, – сказала я, и кошелек у меня тут же отобрали. Равно как и топорик, и кольчужку, и колобка, и телегу со всем добром. Меня же запихнули в клетку, где хранилась груда арбузов, и сообщили, что продадут в рабство в Зель-Хаттун. Там, сказал вожак разбойников, ценятся белолесские невольницы.
– А вам откуда знать, что я из Белолесья? – вцепившись в прутья, крикнула я.
– По одежде, милая. По покрою рубахи, по вышивке, – молвил сладкий голосок, и, обернувшись, я поняла, что в клетке не арбуз, а красавица.
В заблуждение меня ввел прежде всего цвет платья, ибо оно было не то светло-зеленое в темно-зеленую полоску, не то, напротив, темно-зеленое в светлую. Затем, шары: два из них на руках – рукава то есть, и еще один шар – пышная юбка. Талия же была перетянута так, будто вот-вот переломится, но красавица не только не переламывалась, а еще и устроилась так вольготно, будто находилась в собственной опочивальне. Хорошенькая же она была, хоть картины пиши. Волосы золотые, точно пшеница, уложены завитушками и косичками, перевиты бусами и ленточками. Кроме того, у красавицы имелись маленькие славные ушки, громадные голубые глазищи с длиннющими мохнатыми ресницами, розовые щечки и премиленький ротик, который, будь я парнем, мне б сразу захотелось поцеловать.
– Ты кто? – спросила я.
– Я Барбара Прекраснейшая, королева Беллентарии, – ответила красавица своим медовым голоском. – А ты?
– А я Малинка. Не королева.
– Вижу, – рассеянно обронила королева Барбара, поправляя юбки. Получилось у нее необидно. Чего обижаться-то. По мне и правда видно, что никакая я не правительница.
– Куда нас везут? – присаживаясь рядом, спросила я.
– На невольничий рынок в Крапош. Хотят продать в рабство в Зель-Хаттун. Тебя, наверное, так продадут, а меня предложат самому султану. Я ведь королева, к тому же молодая и красивая. Он сможет хвастаться мной перед другими султанами.
Она говорила так, будто всю жизнь мечтала попасть в невольницы. Я так об этом ей и сказала. Барбара подняла на меня глаза и безмятежно улыбнулась.
– Не переживай. Нас спасут.
– Кто? – спросила я и огляделась. Мы тряслись в клетке на колесах, влекомой гнедой клячей. За нами один из разбойников ехал на моей телеге. Остальные верхами: кто замыкая, кто впереди, но прежде всех подскакивал на кочках колобок. Как оказалось, бандиты были не чужды всему новому, и вожак быстро разобрался, как подавать команды. Теперь круглый указывал путь ему, предатель.
– Как кто? – недоуменно уставилась на меня Барбара. – Рыцари!
– Это еще кто такие?
Барбара объяснила: это такие облаченные в железо удальцы, которые странствуют по миру, творя добро, и обязательно выручают попавших в беду красавиц. А Барбара кто? Верно. Попавшая в беду красавица.
Она излучала такую спокойную уверенность, что и я поневоле ею прониклась. Каждый миг мне казалось, что из-за следующего же куста выскочит молодец в стальной броне и поразит наших похитителей одним ударом. Но поворот сменялся поворотом, а рыцарей что-то было не видать.
– Как же ты попала в плен? – спросила я, чтобы скоротать время.
Ладно Малинка, глупая девка, которой, по уму, надо было не сворачивать с большака и не слушать ни Явора, ни незнакомого пьяного мужика. Но королева… Наверняка у нее была охрана и все такое.
Светлоголовая вдохнула, поправила бантик и возвела очи, будто надеясь прочесть на небесах свои воспоминанья.
– Я ездила в Медилан за платьями, – наконец доложила она. – Мнооооого купила!
Ее глаза подернулись мечтательной дымкой.
– Серое с серебром, зеленое с золотом, сумочку такую, знаешь, расшитую жемчугом. Потом еще десять юбок из шелка, еще парчовую накидку… Все погибло!
В глазах у нее заблестели слезы, но на удивление быстро высохли. Барбара смахнула их тонким белым пальчиком и улыбнулась.
– Ничего. Еще куплю. В общем, я ездила в Медилан, а на обратном пути решила, прежде чем возвращаться к себе, повидать брата. Мы немножко сбились с дороги из-за того, что путеводный клубок чего-то напутал, и так я оказалась здесь.
– А что же твои слуги? Стража? Они разве не могли защитить тебя?
Барбара вздохнула.
– Не смогли. Я немного взяла с собой людей. От нас до Медилана дорога короткая, спокойная. А к брату я только потом надумала заглянуть… Кто ж мог знать. В общем, почти всех поубивали. А остальных посадили в темницы. Замок у разбойников где-то тут, в лесу. Ах, я несколько дней не мылась! – воскликнула Барбара, и слезы вновь ручьями покатились по ее щекам. И снова мгновенно высохли. – Ну ничего. Рыцарь спасет меня, и я первым делом прикажу приготовить мне горячую ванну с ароматными маслами.
Чокнутая, подумала я.
Разбойники между тем вели спор, начатый, как я поняла, задолго до моего появления. Они ссорились на тему того, стоит ли им сразу ехать в Крапош или задержаться в Салисе, который был как раз по пути. Главарь поминутно рыкал и возражал, но как-то вяло, а прочие напирали, одновременно обсуждая нечто, неизвестное мне.
Из разговора (если так можно назвать эту свару), я поняла следующее. Все хотели знать (и убеждали главаря, не без успеха, что он тоже хочет), что случилось с Нахером Благопристойным. Казнил его Меррик Безумный или нет.
– Не мог он его казнить! – вопил один. – Его же Арианна вовек не простит.
– Да плевать ему на Арианну, – вступил тот, что ехал рядом с нами. – Ты лучше подумай про близнецов, с ними-то что будет!
– Дураки твои близнецы, – ответил третий. – Вот Эвор Пятнистый, тот им всем покажет, если, конечно, с огненными демонами разберется.
Тут присоединились другие, принялись собачиться, и поднялся форменный гвалт. Я спросила у Барбары, не знает ли она, в чем дело.
– Ну разумеется, – в пятидесятый раз поправляя юбки и в сотый – прическу, ответила она. – Сегодня в Салисе будут показывать двести четвертую часть «Басни земли и ветра». Все жаждут узнать, что будет дальше. В двести третьей Нахер Благопристойный наконец-то раскрыл заговор королевы Мериссы, а между тем ее сын, зачатый от дяди, хотя все думают, что на самом деле от троюродного племянника придворного колдуна Дремадура, который, в свою очередь, берет свой род от первого поколения рабов, бежавших из Фазирских пустынь (но об этом на самом деле никто не знает), проник в тайну держателя притона Радогона и узнал, что сестра покойного короля Унитара на самом деле является…
У меня голова пошла кругом. Кто все эти люди?
Барбара еще шире распахнула и без того огромные глаза.
– Ну как же! «Баснь земли и ветра»! Неужели ты и впрямь ничего не слышала? Ох, как же вы живете в этом своем Белолесье!
Очень даже славно живем, подумала я.
«Баснь земли и ветра», объяснила Барбара, это история, которую вот уже несколько лет подряд сочиняет замкнувшийся в одинокой башне бородатый мудрец, а лицедеи показывают. Каждые десять дней – новая часть. Ежедневно эту часть представляют в одном из десяти городов Чужедолья. И баснь та настолько увлекательна, что на тот час, что актеры дают представление, жизнь в городе почти полностью замирает. Все хотят знать, что стало дальше с Нахером, Дремадуром, Беттиной, Аманелеф и их бесчисленными врагами и родственниками. Двести третья часть закончилась на том, что Нахер предстал перед судом Меррика Безумного, и теперь зрители волнуются, казнит Меррик Нахера или нет. Потому что Нахер присутствует в басни с первой же части и всем полюбился. Ибо, невзирая на свои недостатки, он отважен и добр, пусть и не блистает проницательностью.
В общем, спор состоял в том, что разбойники горели желанием узнать, что было дальше, а их начальник, хоть и тоже горел, но возражал, ибо на то он и главный, чтоб за всех думать. Главарь утверждал, что если они задержатся в Салисе, то опоздают на торги, а разбойники отвечали, что ничего не случится, они очень даже успеют. Предводитель в ответ возражал, что – как же быть с пленницами, разбойники же объясняли в подробностях, и весьма убедительно, каким именно образом они не дадут нам сбежать. В конце концов главарь таки сдался, и очень скоро я поняла, что к моим мучениям добавится еще и необходимость глядеть на эту их баснь.
Мы выехали на дорогу, которая могла быть только Вессирским путем, настолько она была торная и широкая. Чтоб не палиться, нашу клетку бандиты спрятали в лесу. Нам же завязали руки за спиной и накинули плащики, дабы выглядело это – дескать, девчонки просто любят руки за спиной держать. К каждой из нас приклеился бандит – ни дать ни взять влюбленные парочки. Под накинутым на меня плащом разбойник держал нож, упертый мне в бок. То же самое с Барбарой. Стоит нам пикнуть, сказали разбойники, только вот намекнуть на то, что мы собираемся позвать на помощь или сбежать, и нас тут же прирежут.
Барбара радовалась, как дитя на прогулке.
По Вессирской дороге туда и сюда шныряли посыльные, купеческие обозы, конные стражники, а также важные господа в нарядных повозках. Большинство направлялось в Салис, и у городских ворот образовался затор. Ибо, по распоряжению градоначальника, въезд повозок в город ограничивали, дабы не создавать там столпотворение, и проезжали лишь те, у кого было разрешение. Разбойники же, довольно удачно прикинувшиеся овцами, отогнали свою и мою телеги на особую стоянку у ворот и получили круглую деревяшку с печатью, по которой они могли забрать имущество на обратном пути.
Вместе с толпою народа мы направились на площадь, где должно было состояться представление, а я знай себе глазела по сторонам. Город весь был сложен из серого камня, а до чего ж здесь было много людей и какие высокие дома! Приходилось задирать голову, чтобы разглядеть небо, а меж тем улицы временами становились такими узкими, что река народу, чтоб протечь в это узкое горлышко, превращалась в тонкий ручеек. Изрядно воняло, и знай следи, чтоб не вступить в гнилой капустный лист или еще чего похуже. Я пыталась запомнить дорогу, но в бок мне колол кинжал, разбойник волок меня вперед, так что вскоре я утратила чувство направления и следила только за тем, чтоб удержаться на ногах, да чтобы мой спутник ненароком меня не поранил.
Мы вышли на большую площадь, которая была вся запружена народом. Разбойники теряться не стали и принялись пропихиваться к скамейкам, расставленным возле подмостков. Там уже были зрители, но свирепый вид разбойников быстро освободил для них места с лучшим видом. Мой сторож сел рядом со мной, второй – рядом с Барбарой, отделив меня от нее. Прочие расселись впереди и позади от нас. Протрубили трубы, и на площади воцарилась тишина. Представление началось.
Люди в приличных одеждах, с одной стороны, и в лохмотьях, с другой, принялись драться. Сеча была жестокая: один за другим сражающиеся погибали с громкими стонами и проклятьями. Выжил только один: печально озирая побоище, он рассказал нам, что, мол, погибли все защитники родимой сторонушки, и двигается супротив нас рать несметная невидимых демонов, а противостоять им более некому. Так что каюк нам пришел. Сделав этот вывод, воин, прихрамывая, уковылял за занавеску. Зрители принялись громко хлопать в ладоши. Многие, в том числе мой сторож (по-прежнему тыкавший в меня ножиком), утирали слезу.
Занавеска задернулась, за ней повозились и отдернули снова. Теперь перед нами предстала богато убранная горница какой-то важной особы. Нарядные мужик и баба долго собачились, потом баба врезала мужику по лицу, а он поцеловал ей руку, и они стали миловаться так что аж срамота. Я огляделась. Все как один пялились на них, раскрыв рты, и плакали.
Поехали дальше. Еще раз задернули и отдернули занавеску. Теперь показывали вроде как берег моря с каким-то вечем. На большом камне стоял лохматый мужик в броне и, тыча пальцем в море, обвинял какого-то другого мужика. Тот не пытался оправдываться, а вид хранил суровый и невозмутимый (я так поняла, это и был тот знаменитый Нахер) и только лениво отбрехивался. Народ его поддерживал. Тут вдруг вообще на ровном месте тот первый возьми и достань меч, да и снеси первому голову. Я так и не поняла, как они это показали, но смотрелось точь-в-точь взаправду. Кровища (или что там было вместо нее) залила подмостки, второй упал, а первый давай орать, потрясая мечом, дескать: вот я молодец какой! Народ – который зрители – взревел и давай орать на этого первого: ты, мол, что наделал! А ну давай нам второго обратно сюда!
Я покрутила головой. Разбойники, подобно всем остальным, вскочили на ноги и орали чего-то тому мужику с мечом. Так возмущались, что про нас с королевой забыли. Луч надежды засиял передо мной. Я наклонилась к Барбаре:
– Пошли быстрей.
– Куда? – захлопала она ресницами.
– Да куда угодно! Прочь отсюда.
– Меня спасут, – спокойно ответила Барбара и уставилась на сцену. Ей явно хотелось досмотреть представление.
Ну и дура. Я выскользнула со своего места и давай бороздить толпу, что твой лосось, идущий на нерест.
Хорошая мысля всегда опосля. Мне бы, по умному, затеряться в толпе, а потом тихонечко улизнуть, спрятавшись за чьи-нибудь спины, но тогда я впопыхах сглупила. Слова Барбары насчет того, что «Баснь» смотрят если не все, то почти, были справедливы. Улицы пустовали, и даже стражникитаращились на подмостки. Я вывинтилась из толпы и заметалась. Я совершенно не помнила, откуда мы пришли. План, созревший у меня в голове, когда мой сторож вскочил и забыл про меня, был прост: я возвращаюсь к воротам, угоняю телегу и дую по Вессирскому тракту по направлению к Варенцу. Я совершенно упустила из виду, что не помню дороги, что телегу, да и лошадь, без круглой деревяшки мне не отдадут. А если мне и удастся украсть «Палладу» или коняшку, в погоню за мной кинутся не только разбойники, но и городская стража.
Теперь же все это пришло мне на ум. Я забегала, точно курица с отрезанной башкой, покуда меня не озарило: что это я! К моему боку больше не приставлен нож. Стало быть, я могу попросить защиты у стражи! Я подбежала к одному из блюстителей порядка и затараторила, излагая свою историю.
За помощью к слуге закона обратилась я явно не вовремя. То, что происходило на подмостках с Дроботуном Проклятым или как его там, занимало стражника явно больше, чем мои беды. Он кинул на меня недовольный взгляд, не желая отвлекаться от представления, а потом подозрительно прищурился:
– А чего это у тебя руки связаны? Ты небось воровка какая-нибудь? Из-под стражи сбежала?
Диву даешься, какие люди умные бывают. Я снова принялась объяснять насчет разбойников, и в этот миг к нам скорым шагом направились двое из моих похитителей: мое отсутствие обнаружили.
– Да вон же они! – указала я. – Развяжите меня, добрый человек! Схватите их, они хотят продать меня в рабство!
Разбойники подошли с видом горожан степенных и благополучных и в самых пылких выражениях принялись благодарить стражника за то, что задержал воровку.
– Мы ее схватили, когда она по карманам шарилась, вообразите себе только, господин служитель закона! Как раз собирались сдать ее вам после представления.
И хвать меня за локоть. Я поняла, что тут мне спасения ждать не приходится, вывернулась и припустила по пустынной улице. Разбойники – за мной. С завязанными руками бежать не очень-то удобно, но, по счастью, я всегда была быстрая. Им удалось ухватить меня несколько раз за рукав, но каким-то чудом я вырывалась и убегала. Я летела, будто сивка на горохе, поворачивая почему-то все время направо. Переулки становились все уже и уже, пока я не уперлась в тупик: проход перегородила большая крытая повозка, мимо которой я не успевала протиснуться. Я не нашла ничего лучше, как юркнуть внутрь и схорониться среди каких-то тряпок. Не успела перевести дыхание, как возле повозки загремели шаги моих преследователей.
– Девку тут не видал? – крикнул один.
– Какую еще девку? – немного погодя ответили ему с передка.
– С косой. В вышитой рубахе. Руки связаны.
На передке чуток помолчали.
– Не было никого.
Те посовещались («Говорю тебе, она подворотней ускользнула») и были таковы. Я постаралась дышать настолько тихо, насколько у меня получилось после такой беготни. Заметил меня тот, на передке? Или не понял ничего? И что мне теперь делать?
Снаружи прошоркали шаги. Полог откинулся, и в проеме передо мной возникла приземистая фигура. Помедлив, человек шагнул внутрь, приблизился и навис надо мной. Это был безбородый мужик с пышными усами и большим пузом, обтянутым несвежей белой рубахой. Всю эту красоту венчала сияющая лысина в одуване седых волос.
– Ты кто? – спросил мужик.
– Не выдавайте меня, дяденька, – пролепетала я. – Меня в неволю продать хотят. Разбойники меня ищут.
Мужик неторопливо кивнул – понял, мол. Я поспешно соображала. Сейчас на улицу мне точно нельзя. Города я не знаю, а разбойники наверняка тут не в первый раз. Мне б исчезнуть отсюда… И я выпалила:
– Вывезите меня из города!
– Деньги есть? – перешел к делу мужик.
Я помотала головой. Мужик кивнул – вроде бы не расстроился. Наклонился еще ниже. Совсем близко я узрела большой красный нос в пупырышках и водянистые глаза. Меня обдало запахом лука, пота и перегара. Мужик подмигнул, и мне стало страшно.
– А как насчет зарезать кое-кого? – спросил он.
Перед моими глазами сверкнул меч.
Глава 4
Стены древнего подземелья сочились влагой. Кап, кап, падали капли одна за другой, и звук их метался эхом в помещении, куда не проникал ни единый лучик дневного света. Факелы, чадя, озаряли мрачную мглу.
С мечом в руках я стояла над человеком, что лежал у моих ног. Он корчился и рыдал, моля о пощаде, но я была непреклонна. Мне не было до него никакого дела, я даже не знала его. Но мои родные находились во власти того, кто научил меня владеть мечом и прислал сюда, чтобы я убила его соперника – так, как уже убила десятки до него. Я – дева-убийца, которая не знает жалости. Я – Госпожа Смерть, разящая тех, кого мне прикажут.
– Умри же, несчастный.
Меч блеснул в сиянии факелов. Человек вскрикнул в последний раз, дернулся и затих. Стены подземелья окрасились кровью.
Я протерла меч тряпочкой и побежала штопать рубашки. Дел сегодня было еще по горло.
Вот уже который день я странствовала с лицедеями, представляющими «Баснь земли и ветра». Оказалось, спасаясь от разбойников, я дала круголя и, вернувшись к площади, наткнулась на лицедейскую повозку. Выручил меня не кто иной, как их старшой, Михорка, ожидавший в переулке, пока остальные показывали на площади представление. Это сначала он меня напугал, а после оказалось, мужик добрый.
Михорка сказал: актерка, которая играла девочку-убийцу, сбежала с каким-то местным молодцем, и нужен человек на ее место. Работа несложная: супиться и кровожадно размахивать мечом. Понятно, ни мне, ни лицедеям не надо было, чтобы я осталась у них навсегда. Михорка предложил: я доеду с ними до Семигорья, где они покажут двести четвертую часть в последний раз. После этого у них будет перерыв, во время которого они смогут подыскать новую актерку. Я же сразу после представления смогу отправиться в Варенец-град. От Мранича до Варенца есть хорошая дорога, пусть и через горы, но короткая. Ею ездят много торговцев. Они умеют путешествовать горами и двигаются быстро. Даже при том, что я потеряю несколько дней, оставшись с актерами, я их наверстаю с лихвой. А они мне заплатят за работу, да еще добавят за стряпню, постирушки и прочие такие дела.
Я согласилась, делать нечего. Здешних мест я не знала, и поблизости все еще рыскали разбойники, которые наладились меня выгодно продать. Откажусь я, и что? Иди куда глаза глядят, и попадись не этим бандитам, так другим. Денег у меня не осталось, разбойники тогда сразу все отняли. Положим, на корабле невест я поплыву даром, для того император его и снарядил, щедрый человек. Но ведь мне что-то еще надо есть и во что-то одеваться. У меня осталась одна рубаха – та, в которой я уехала из Белолесья. Пусть я и не слишком стремилась наряжаться для императора, но хоть один приличный наряд и хоть какие-то бусики мне были нужны. Насколько я слышала, у этого Камичиро спеси хоть отбавляй. Сомневаюсь, что он хотя бы взглянет на невесту в отрепьях. Отошлет домой, и дело с концом.
Словом, предложение было хорошее, доводы Михорки звучали разумно, я сказала «да» и, в общем, не пожалела. Когда б я еще побыла лицедейкой? Раз за разом у меня получалось все лучше: я пучила глаза, делала страшный вид, и в ладоши мне хлопали не меньше чем прочим.
В Валахии и сопредельных землях было почти как у нас: добрые леса, просторные поля, славные домики. То, что мы углубились в Семигорье, я поняла скоро и без подсказок. Мы петляли по каменистым дорогам меж упиравшихся в поднебесье гор, поросших густыми лесами. Кто только додумался так назвать эти земли, я так и не поняла. Я насчитала гор двадцать и бросила. Видать, человек, нарекавший место, не пожелал утруждаться: досчитал до семи, сбился со счета и плюнул: пусть, мол, будет семь, хорошее число. Горы тут было повсюду и заканчиваться не собирались. Глазу моему не хватало привычного простора, а темнело раньше, чем полагается. Вроде еще долго должно быть светло, но спряталось солнышко за большую вершину – и нет его. Сумрак, прохладно, и только знай себе по обе стороны от дороги шумят угрюмые леса. Под шаткими мостами зияли такие пропасти, что страшно было вниз глядеть, а внизу гремели бурные речки. Тут и там звенели водопады. Чем дальше – тем города и большие селения встречались все реже, а у подножья склонов торчали одинокие домики. Каркали вороны, по ночам в лесах выли волки. И чего нас сюда несет? Я спросила об этом у Михорки.
– Места хмурые, – согласился он. – Таково Семигорье. Но погоди, доберемся до Мранича, увидишь: и тут люди живут и ходят видеть истории.
Прибыли незадолго до заката, и я в сопровождении Михорки отправилась на постоялый двор, договариваться насчет завтрашнего отъезда. Сопровождающие нашлись сразу: как и предрекал Михорка, обозы выходили в Варенец-град каждый день, и мы быстро сговорились с приветливыми купцами, везущими в Варенец из Семигорья пеньку и крыжовниковое варенье.
Купцы наказали явиться на постоялый двор к рассвету: с первыми лучами солнца тронемся в путь. Успокоенная, я вместе с Михоркой отправилась помогать остальным готовиться к представлению и заодно глазела на город. Как по мне, был он мрачноват. Дома не особо новые и опрятные, в основном из темно-серого камня, либо же потемневшего дерева. Улицы кривые, где мощеные, где-то нет. Не то чтоб плохо было тут или еще что, но как-то невесело. Высоко в горах над городом темнел замок, строго взирая на долину огненным глазом – единственным окном, в котором горел свет.
Представляли мы, когда уже стемнело. Разожгли пламя в больших железных мисах, понаставили, кроме того, целый лес факелов, и началось. Тут и в самом деле было поживее, нежели в прочем Семигорье, но все-таки публики собралось немного. В Салисе, скажем, скопилась целая толпа. А тут оказалось как-то реденько. Народ расселся на скамьях перед подмостками, а в серединке освободили место для трона местного правителя – графа Роланда. Трон был высокий и просторный, весь его выложили богато расшитыми подушками, и на ентом седалище развалился граф – как оказалось, вьюнош приблизительно моего возраста. Бледный, худосочный, только рот алый, будто у девицы, зенки же светятся в темноте, как у кота. Представление граф Роланд смотрел вроде бы с интересом, но стоило мне появиться, кривился и морду воротил, будто подсунули ему кислый овощ заморский лимон. Должно быть, девка-душегубка моя ему не по нраву пришлась. Ну а то. Будь я на его месте, я бы тоже расстроилась. Она этих графьев резала, не считая. А ну как все закончатся и она до Роланда доберется? Хочешь не хочешь, а призадумаешься.
Впрочем, граф Роланд от души похлопал вместе со всеми, а потом пригласил честную компанию на обед в местный кабак – отметить завершение показа двести четвертой части. Михорка шепнул, что Роланд смотрит представление с большим интересом и после всегда угощает лицедеев. Он, добавил Михорка, вроде бы сам мечтает стать сочинителем и при случае совещается с Михоркой насчет удачных строк.
Раскланявшись со зрителями, мы под предводительством Роланда всей гурьбой повалили в кабак, где уже приготовили угощенье. Длинные столы, укрытые расшитыми скатертями, ломились от всяческих яств. Тут была и птица дикая и домашняя, с яблоками, грушами и сливами запеченная. И каши разнообразные с лучком, салом и всякой другою поджаркою. И намазка из гусиной печенки. И хлебы серые и белые, пышные и горячие. Свинина, говядина жареная, тушеная, с репою, брюквой и зеленью. И еще много всего – знай угощайся, живот набивай. И кабак-то был славный – сложен из крепких бревен, по стенам связки лука висят, лавки покрыты узорчатыми ткаными ковриками, огонь полыхает в очаге. Славно после долгого дня и дороги отдохнуть в таком месте! С актерами я успела сдружиться и рада была вместе попраздновать.
Мы, недолго думая, принялись за угощенье, граф же ни к чему не притрагивался и знай себе порхал от одного актера к другому, будто бабочка с цветка на цветок. К этому присядет лясы поточит, у того спросит, как попутешествовали, с третьим семью да деток обсудит. И ко мне подсел – подкрался неслышно, будто зверь. Я как раз капусту тушеную наворачивала с копченостями и ни о чем другом думать не думала. И тут ни с того ни с сего прямо над моим ухом:
– Откуда ты, прелестное дитя?
Я от такой внезапности поперхнулась, аж капуста разлетелась во все стороны. Прокашлявшись, говорю, мол, из Белолесья. Но ты меня уж больше так не пугай, ваше графство, а то глядишь, в другой раз костью подавлюсь, так легко уже не отделаюсь. А он мне: ну что ты, какое графство, зови меня просто Роланд. И вьется ужом: я, мол, таких лебедушек в наших краях отродясь не видывал, это как же тебя к нам занесло?
Я, признаться, от тепла да от сытости разомлела, а он поближе подсаживается и дальше свою линию гнет: не желаешь ли, говорит, прекрасная дева, проследовать в мой замок. Живу один, как сыч, и до того мне порою бывает тоскливо – а затем ресницами этак взмахнул, и давай в мою сторону взоры огненные метать.
Я говорю, очень ваше приглашение мне приятное, да только никак не могу, завтра вставать спозаранку.
Какая жалость, молвит Роланд, и снова очи в стол. А у меня такая богатая коллекция (собрание, то есть) старинного белолесского оружия.
И ведь крепка я, а знал, чем девку пронять, подлец.
Я, невольно от него заразившись, тоже глазами вот эдак повела и говорю:
– Ну разве что совсем ненадолго.
Направились мы к выходу, и тут ко мне подскочила одна из актерок и давай нашептывать: не ходи, мол, с ним и все такое. Я, вся в думах о старинном белолесском оружии, решила, что это она от зависти, и довольно бойко ее отбрила. Конечно, завидки ее взяли. Вон какое ко мне внимание, а не нее хоть бы взглянул.
Забегая вперед, я вас, девки, упрежу, чтоб не попались вы в ту же ловушку. Коли окажетесь во Мраниче и станет к вам граф клинья подбивать, соблазняя белолесским оружием – не ведитесь. Враки это все. Нет у него оружия. Ни копья, ни булавы, ни самого что ни на есть завалящего топорика.
Во дворе ждала карета – повозка крытая с большими колесами, запряженная четверкой лошадей. Была она черная, и лошади тоже. Мы погрузились и поехали. Роланд сел и разом стал какой-то скучный. Отвернулся, ни слова не говорит, знай в окно таращится, хотя по темному времени там и не разглядеть ничего. Я не стала приставать, может, несварение у человека, недаром же он ни крошки в рот не взял. На его месте я б тоже загрустила. Меня когда пучит или, допустим, изжога, я тоже сама не своя. Так и ехали в тишине. Дорога была так себе: сразу понятно, что в гору взяли, да еще изрядно потряхивало – один раз так сильно, что Роланда на меня кинуло. Прижался ко мне, вдавил в стенку, и сразу отпрянул: прошу, мол, прощенья. Глаза меж тем горят, а сам холодный. Думаю, точно, нездоровится ему, и осторожно так спрашиваю:
– Может, все-таки не поедем в гости? Ты будто бы не в себе.
Он смотрит так со значением и тихонечко говорит:
– Ты тоже это чувствуешь?
Тут нас опять тряхнуло, и теперь уже я к нему прижалась. Он меня придержал легонечко, прежде чем отпустить, и не скрою, было это приятно. А вскоре мы и доехали.
Прогрохотали по мосту, вышли из кареты, и печаль меня обуяла. Каменные стены в небеса упираются, нигде ни травинки, факелы полыхают, но все равно темно, слуги в черном и какие-то малахольные. Разве что от летучих мышей небольшой оживляж.
Внутри было не лучше. Пусто, холодно, неприютно. По углам паутина и пыль, на стенах ковры какие-то старые, молью побитые. Окна узкие, должно быть, и днем света не дают. Мебель темная, старая. Но, правда, с красивою резьбой и подушек много везде понакидано, сиди не хочу. Граф долго вел меня по каким-то переходам и лестницам, покуда не привел почти на самый верх, в просторную горницу. Здесь стоял стол с пером, листками и чернильницей, и еще один – на нем кувшин серебряный и кубки.
– Вина?
Я пригубила немного и отказалась. Они тут все это пили, сок какой-то перебродивший. Мне не понравилось. Кислятина. Квасу, говорю, нет?
– Что такое квас?
Я попыталась объяснить, но он не слушал. Слонялся по горнице, на меня поглядывая, и вздыхал. Думаю, ну я точно не вовремя, и чего только звал. Как насчет оружия, спрашиваю.
Он сделал вид, что не слышит.
– Я так одинок, Малинка. Так одинок. Сочинительство – единственное мое утешение.
Что, спрашиваю, сочиняете?
Он улыбнулся – горько так, да еще проникновенно на меня посмотрел.
– Я пишу роман о любви.
– Баснь что ли?
