– Да, – сказала Эржебет, отпустив руку племянницы, но теперь ободряюще поглаживая Илону по плечу. – Поэтому подумай над просьбой Матьяша, моя девочка. Не торопись и как следует подумай.
* * *
Илону очень тронули слова, сказанные тётей о своём покойном муже, Яноше Гуньяди. Эржебет не забыла его, но это не помешало бы ей исполнить долг перед семьёй. «И я сейчас могу помочь своей семье, – повторяла себе Илона, – могу помочь, и это не станет предательством по отношению к Вацлаву».
Как же хорошо сказала тётя! Но насколько искренне она говорила? Через некоторое время у Илоны появились сомнения, ведь Эржебет уверяла, что пошла бы на жертвы ради всей семьи Силадьи, однако нынешние слова расходились с давними поступками.
Илона, несмотря на давность лет, отлично помнила, как тётя посмотрела на своего брата Михая, когда тот зимним вечером пришёл и объявил, что стал регентом при «новом короле Матьяше Первом». У тёти был враждебный взгляд, ведь Михай надеялся править от имени Матьяша, а Эржебет любила сына больше, чем всех других родственников, вместе взятых, и никому не позволила бы ничего у Матьяша отобрать – в том числе власть.
Михай Силадьи слишком хотел власти. Вот почему вскоре после того, как Илона с Вацлавом и другими Понграцами уехала в Липто, Матьяш посадил Михая в крепость, в замок Вилагош, и Эржебет не стала заступаться за своего брата, хоть и могла бы13. Она приняла сторону сына. К счастью, Михай оказался достаточно умным, чтобы смириться, и получил свободу, но Эржебет всё равно продолжала смотреть на него косо, а когда Михая не стало, и отец Илоны унаследовал всё его имущество и привилегии, то унаследовал и косые взгляды. Тётя продолжала защищать своего сына, защищать ото всех – даже от собственной родни.
«Теперь тётя тоже старается не ради семьи Силадьи, а ради своего сына, которому нужно выдать меня замуж, – мысленно рассуждала Илона. – Думает ли тётя о своей семье хоть немного? Думает ли обо мне? Наверное, она уже не мыслит себя как часть семьи Силадьи. Тётя стала частью семьи Гуньяди».
И всё же для самой Илоны долг перед родственниками оставался священным. «Тётя права, – думала она, – мне следует заботиться о других Силадьи. Смысл жизни для женщины, а особенно для христианки, в заботе о других, о ближних, а родственники – самые близкие люди».
Правда, принять решение в одиночку казалось страшно, поэтому Илона утром того дня, когда во дворце было назначено очередное заседание королевского совета, отправила записку отцу. Илона просила, чтобы отец, среди прочих заседавший в совете, после зашёл к ней, однако Ошват Силадьи так и не появился в покоях дочери.
«Наверное, у него после заседания появились неотложные дела, – решила Илона, – а я ведь не упомянула, о чём собираюсь говорить. Даже не упомянула, что предстоит важный разговор. Я просто просила зайти».
Это казалось не слишком большим упущением, ведь на следующий день должна была прийти Маргит. Она всегда приходила два-три раза в неделю навестить сестру. «Я посоветуюсь с Маргит и заодно попрошу её передать отцу, что мне нужно посоветоваться с ним тоже», – подумала Илона, однако старшая сестра тоже не появилась.
Кузина Его Величества наконец заподозрила неладное: «Моих родственников не пускают ко мне нарочно?»
На следующий день подозрение превратилось в уверенность, поскольку выяснилось, что Илона и сама не может покинуть дворец. Пожилые придворные дамы, которые обычно занимались вышиванием, окружили её в коридоре и просто не дали уйти, препроводив к своей госпоже, матери Его Величества.
– Куда ты хотела идти, моя девочка? – невозмутимо спросила Эржебет.
Илона ответила, что волнуется за отца и за сестру, поэтому идёт их проведать.
– С ними всё благополучно, – сказала Эржебет.
– Но почему они не приходят? – спросила племянница.
– Я не знаю, – тётя пожала плечами. – Я никаких распоряжений не отдавала. Возможно, Матьяш дал? Но даже если так, он делает это ради тебя. Он ведь сказал, что хочет услышать именно твоё решение, а не то, что тебе насоветуют отец и сестрица.
– А если я хочу навестить их не ради советов, я могу это сделать? – принялась настаивать Илона.
– Зачем навещать сейчас, моя девочка? – всё так же невозмутимо спросила тётя. – Вот примешь решение, и тогда можешь наносить визиты, а сейчас для тебя лучше уединение. Оно помогает собраться с мыслями.
– Тогда я поговорю с Его Величеством. Спрошу, почему отец и сестра ко мне не заглядывают, – сказала Илона, но тётя напомнила:
– Если ты попросишь у короля аудиенцию, тебе придётся объявить ему своё решение насчёт свадьбы. Ты готова это сделать?
Илона была не готова, а меж тем время шло, минул ещё день, но ни отец, ни сестра не давали о себе знать. «Зачем Матьяш поступает со мной так? – думала кузина Его Величества. – Неужели хочет показать, что я могу в любую минуту превратиться из гостьи в узницу?»
Слова Матьяша про «верноподданного» Ошвата Силадьи теперь показались Илоне не вполне искренними: «Матьяш сказал, что мой отец обязательно поддержит королевское решение о моём браке. А если не поддержит? А вдруг Матьяш потому и препятствует моей встрече с отцом, что не надеется на его поддержку?»
Эта мысль заставила Илону испугаться: «Если я откажусь выходить замуж, а мой отец поддержит меня и воспротивится королевской воле, то что же тогда с ним будет? Его отправят в крепость, как когда-то отправили дядю Михая. А что будет с моей матерью и моей сестрой? Наверное, им придётся жить очень тихо и в постоянном страхе за семейное имущество, которое король вправе отобрать у родни изменника». Этого ни в коем случае не следовало допускать!
«Если тётя не думает об интересах семьи Силадьи, значит, об этом должна думать я», – сказала себе Илона, но всё это было простым только на словах, а на деле выйти замуж за человека, известного своей жестокостью, казалось просто немыслимо. Мешало предубеждение, но его следовало преодолеть, и вот очередным утром Илона нерешительным шагом подошла к портрету, который теперь стоял в её покоях, и развернула сукно. «Это твой будущий муж, – сказала она себе, глядя на нарисованное лицо с резкими, прямыми чертами и на одеяния, по цвету напоминающие кровь. – Успокойся и рассмотри этого человека как следует».
Часть III. Тот самый Дракула
I
Маргит влетела в покои Илоны, как всегда, вихрем и, увидев младшую сестру, понуро сидевшую в резном кресле, бросилась к ней, взяла за плечи, попыталась заглянуть в глаза:
– Сестричка, это правда? Ты выходишь замуж за…
– Да, – безразлично отвечала Илона, подняв голову и встретившись взглядом с сестрой. – Тот самый Дракула – теперь мой жених.
– Но почему? Почему ты согласилась? Ты не обязана, – сказала Маргит.
– Не обязана, – отозвалась младшая сестра, – но зато Матьяш теперь доволен, и не только мной, а всей нашей семьёй. Наша семья оказывает ему услугу, и наш кузен сказал, что не забудет этого.
– А если наш отец скажет «нет»? – спросила Маргит.
Илона будто очнулась от оцепенения, вскочила:
– Сестра, я совсем забыла об этом. Прошу тебя, иди сейчас же к отцу и поговори с ним. Нужно, чтобы он повёл себя правильно. Если отец станет противиться, то всё испортит.
– Что испортит? Твою свадьбу?
– Нет, не мою свадьбу, а своё будущее, – поспешно заговорила Илона. – Я вчера вечером пришла к Матьяшу и сказала, что согласна на брак, но ещё я сказала, что это очень большая услуга, и не только с моей стороны. Я сказала, что семья Силадьи вправе рассчитывать на благодарность, и Матьяш ответил «конечно». А я спросила, правда ли, что Матьяш в последнее время не очень доволен моим отцом. Кузен замялся и не признался прямо, но я, не называя тебя, повторила Матьяшу твои слова о том, что отец слишком настаивает на новом крестовом походе и что отцовы слова вызывают недовольство. Кузен улыбнулся и воскликнул: «Как же я могу быть недовольным, если теперь, благодаря твоему браку, смогу подготовить тот самый поход! Дракула поможет мне, а что до твоего отца, то если раньше мы в чём-то были не согласны, то теперь мы – единомышленники».
– Так и сказал? – с недоверием спросила Маргит.
– Да, – ответила Илона. – Матьяш ещё несколько дней назад, когда уговаривал меня, упомянул, что Дракула нужен ему как полководец в войне с турками, но я поначалу не придала этому значения. Мне только после пришло в голову, что если Матьяш начнёт готовить поход, то получится, что Матьяш и наш отец стали заодно, и исчезнет причина для ссор.
– Матьяш решил готовить крестовый поход? Как-то не верится, – продолжала недоумевать Маргит. – Он много лет отмахивался от этой затеи, потому что никто из его европейских союзников не хотел давать на неё денег, а те крохи, которые Матьяш всё же получал, давно потрачены, и вдруг такая перемена. С чего бы?
– Не всё ли равно! – продолжала поспешно объяснять Илона. – Главное, что у меня всё получилось. Матьяш теперь доволен, и тётя тоже довольна. Я помирила отца с ними обоими, и Матьяш обещал, что мой отец в ближайшее время получит какой-нибудь особый знак благоволения, но если отец воспротивится моей свадьбе…
– Значит, ты согласилась ради отца? – спросила Маргит.
– Ради всех нас, – кивнула младшая сестра. – Я и для тебя попросила кое-что, но не у Матьяша, а у тёти. Я сказала ей, что ты слишком редко бываешь во дворце, а ведь ты – моя сестра, и раз уж здесь готовится моя свадьба, ты должна принимать в этом заметное участие. Тётя тоже сказала «конечно». Маргит, ведь я хорошо всё устроила? Правда?
Старшая сестра покачала головой:
– Я так и знала, что всё неспроста. Когда меня не пустили к тебе в первый раз, я насторожилась, а когда мне позавчера сказали, что ты опять не можешь меня принять, потому что якобы очень занята вместе с тётей, у меня просто сердце упало. Я поняла, что хорошего не следует ждать. И вот оно! Дракула!
– Маргит, неужели ты тоже будешь возражать? – испугалась Илона. – Прошу тебя, не надо. Не порть ничего. Мне и так нелегко это далось. У меня не осталось сил спорить ни с тобой, ни с отцом. Прошу тебя, позволь случиться тому, что должно случиться. И убеди отца…
– В чём «убеди»? – послышался в дверях громовой голос.
На пороге комнаты стоял Ошват Силадьи, весьма встревоженный:
– Илона, мне передали записку от тебя. Ты просила прийти, и вот я пришёл. Что случилось?
Илона не выдержала – заплакала навзрыд, закрыв лицо руками:
– Ах, только не спорьте, не спорьте со мной! Прошу вас обоих. Иначе мы потеряем то, чего я для вас добилась.
– О чём ты говоришь, дочка? – нахмурился Ошват Силадьи. Он вошёл в комнату и, плечом отодвинув Маргит, сам встал напротив младшей дочери, попытался заглянуть в глаза.
Илона на несколько мгновений отняла руки от лица и, прежде чем снова зарыдать, заставила себя произнести:
– Отец, вы давно говорили, что я должна снова выйти замуж. И вот я выхожу замуж. Матьяш нашёл мне жениха и обещал быть благодарным всей нашей семье, если я соглашусь на брак.
* * *
Проводив отца и сестру, по-прежнему ошарашенных новостью, Илона вернулась к портрету Дракулы, который только что им показывала. Она хотела набросить на картину сукно, но о чём-то задумалась, поэтому так и осталась стоять перед незакрытым изображением.
Человек, назначенный Илоне в мужья, по-прежнему смотрел куда-то мимо своей невесты, а она, стоя перед его портретом, начала вглядываться в желтоватое лицо и гадала, о чём он думал в то время, когда позировал художнику. О чём может думать Дракула?
Лицо по сравнению с сочно-красным цветом бархатных одежд казалось бледноватым, как у больного, а ускользавший взгляд больших карих глаз всё никак не удавалось поймать. «Как странно», – сказала себе Илона и вдруг вздрогнула. Она опять вспомнила о Вацлаве, но теперь думала о тех днях, которые хотела бы забыть.
Это были дни, когда Вацлав тяжело болел и мучительно умирал, лёжа в своей спальне, устроенной на верхнем этаже дома Понграцев в городке Сентмиклош.
Наверное, молодой супружеской паре полагалось бы жить отдельно от старших, но родители Вацлава, стремясь беречь своего сына, не торопились выделять ему отдельное жильё, а в итоге беда нашла его и в родных стенах.
– Ах, мой сын, мой бедный сын, – повторяла мать Вацлава, сидя в гостиной, но поднималась в его комнату очень редко, потому что недоставало душевных сил смотреть, как тот меняется из-за болезни. А вот Илона даже не спрашивала себя, сможет ли. Она просто понимала, что Вацлав не должен быть один, и проводила с ним день за днём, наблюдая медленное угасание.
Никто так и не сумел объяснить ей, что это за болезнь, поскольку развивалось всё очень медленно и постепенно. «Смертельная болезнь обычно так не медлит», – уверяли её.
Муж поначалу ни на что не жаловался, но за несколько месяцев заметно исхудал, а лекари лишь разводили руками. Язв на теле, кашля или чего-нибудь ещё не было. Лишь потеря аппетита. Подозревали отравление, но промывание желудка не помогало.
Родители Вацлава всё же устроили допрос и проверку слугам, но челядь с готовностью ела пищу, приготовленную для «молодого господина», и ничего, а Вацлав всё чаще и чаще отказывался от еды. Затем начал жаловаться на боли в животе, которые иногда становились нестерпимыми.
Врачи говорили: «Это происходит из-за голодания», – однако приём пищи, даже через силу, не приводил к улучшению. Вацлав сильно ослабел из-за частых приступов рвоты, затем слёг, и вот его уже приходилось кормить с ложки, да и то уговаривать, как маленького.
Пищу, которую относили ему, Илона сама пробовала каждый раз, пытаясь уловить в ней горечь – первый признак яда – но ничего не чувствовала. А больному становилось всё хуже, его рвало кровью. Он всё больше превращался в скелет, обтянутый кожей, а живот всё больше надувался.
Родители Вацлава стали думать, что это колдовство, сделанное по чьему-то приказу. Мало ли завистников! Вот почему в один из дней в доме появилась знающая старуха, но и она не смогла помочь – лишь дала снадобья, которые позволяли лучше унимать боль.
Илона, проводила возле мужа всё время и как раз в те дни начала замечать его особенный взгляд – взгляд куда-то мимо, в пустоту или в прошлое. В будущее так не смотрят, потому что это взгляд без чаяний и надежд, это взгляд человека обречённого.
Она старалась сделать всё, чтобы муж оставил свою пугающую привычку. Например, приводила в комнату его любимую борзую или начинала рассказывать очередную придворную сплетню, которыми полнились письма старшей сестры. Вацлаву никогда не нравилась придворная жизнь, поэтому он с удовольствием слушал, как в столице всё глупо и нелепо, но стоило окончиться рассказу, и вот через минуту снова этот взгляд.
«Вот то же самое, – вдруг подумала Илона, глядя на портрет Дракулы. – Он не просто сидит в башне. Он умирает там, медленно умирает. Он сидит и думает, что уже никогда не покинет этих стен».
Так же и Вацлав думал, лёжа на кровати: «Вот в этой комнате я умру», – а его молодой супруге было очень тяжело сидеть рядом с умирающим и сознавать, что ничем нельзя помочь.
Илона даже не сознавала, насколько это тяжело, а осознала лишь тогда, когда всё закончилось, и она обнаружила, что у неё не осталось сил жить дальше. Получалось лишь существовать. Её уже ничто не радовало, она ничего не хотела, и даже через год после смерти мужа всё осталось по-прежнему.
Именно в то время Илона, улыбчивая молодая женщина, умудрившаяся жить счастливо даже в договорном браке, превратилась в плаксивую, скучную особу, которая сама не знает, чего хочет – хочет детей и думает о новом замужестве, но в то же время стремится вернуться в прошлое.
Прошлого не вернёшь, но теперь Илона, глядя на портрет своего нового жениха, вдруг почувствовала, что живёт одновременно в прошлом и в настоящем. Оказалось, что где-то далеко есть человек, не похожий на Вацлава и в то же время похожий – Дракула.
«Он не должен умереть там, – сказала себе Илона. – Никто такого не заслуживает. Что бы ни совершил этот Дракула, он не заслуживает медленной смерти в четырёх стенах. Никто не заслуживает».
* * *
Дом у Маргит был, конечно, обставлен проще, чем королевский дворец, и даже проще, чем дом семьи Силадьи, находившийся на соседней улице.
Стёкла в окнах самые обычные – белые, не витражные. Росписи на оштукатуренных стенах самые незатейливые – витой орнамент, без фигур и цветов. Мебель не вычурная – без резьбы. Но всё же здесь казалось очень уютно.
Особенным уютом отличалась спальня Маргит, наполненная множеством милых вещиц, так что Илона, не появлявшаяся в этом доме уже пять лет, с удовольствием окинула взглядом знакомые предметы.
Вот фигурки Девы Марии и святой Маргит в нише возле кровати. Вот медный подсвечник в виде бородатого человечка, поставленный в соседней нише. Вот деревянный сундучок в углу, украшенный тонкими коваными узорами. А вот новая вещь – букетик сушёной лаванды, перевязанный синей ленточкой и повешенный на угол зеркала на туалетном столике.
– Вот, сестричка, – меж тем сказала Маргит, входя в комнату вслед за младшей сестрой и плотно прикрывая за собой дверь. – Здесь нам удобнее говорить, чем во дворце. Здесь точно нет чужих ушей.
– О чём ты хочешь говорить? Всё о том же? – спокойно спросила Илона.
– Ты не обязана соглашаться на этот брак, – громко зашептала старшая сестра. – Ничего Матьяш тебе не сделает. И нашему отцу тоже не сделает. Это только кажется, что наш кузен будет твёрд и пойдёт до конца, чтобы устроить твой брак с этим Дракулой, а на самом деле наш кузен так твёрд только потому, что ты слишком податлива. Будь ты немного упрямее…
– Теперь уже ничего не изменишь. Я выйду замуж, – всё так же спокойно отвечала Илона, садясь в деревянное кресло и устраивая руки на подлокотниках.
– Ты можешь отказаться в любой день, – продолжала шептать сестра, садясь в кресло напротив и придвигаясь поближе. – Илона, так нельзя. Ни нашему отцу, ни нашей матери, ни мне не нужно от тебя такой жертвы. Будь это любой другой жених, может, и не имело бы смысла упрямиться, но это же Дракула! Подумай. Ну, кто осудит тебя, если ты откажешься выйти замуж за Дракулу! Весь двор будет на твоей стороне. Матьяш не сможет настаивать, как бы ни хотел. И нашего отца он в крепость не посадит. Если наш отец скажет, что не хочет выдавать тебя за Дракулу, это не может считаться бунтом. Вот если бы речь шла о любом другом женихе…
– А зачем нам спорить с Матьяшем, если мне всё равно? – по-прежнему спокойно возразила Илона. – Пусть Матьяш устраивает свои политические дела и пусть наша семья получит от этого выгоду, а я… не думай обо мне. Мне действительно всё равно – Дракула или другой.
– Тебе не должно быть всё равно, – сказала Маргит, пристально глядя сестре в глаза, а затем взяла её за руку. – Это же брак. Выходить замуж надо за человека достойного.
– Тётя Эржебет сказала, что этим браком я себя не запятнаю, – монотонно отвечала Илона, но вдруг резко встала и, высвободив руку из руки сестры, подошла к одному из окошек, выходивших во двор, где две служанки развешивали бельё и о чём-то весело переговаривались.
«Ах, почему мы с сестрой не можем говорить так же весело, как раньше, в детстве», – думала Илона, а Маргит меж тем подошла к ней, встала рядом, снова попыталась заглянуть в глаза.
– Послушай, Маргит, – сказала младшая сестра, глядя в окно и стараясь оставаться всё такой же спокойной, – мне безразлично, за кого выходить замуж, потому что у меня никогда-никогда не будет детей. Я прожила с Вацлавом больше десяти лет и ни разу не забеременела. И это не может быть случайностью. Я не стану себя больше обманывать и думать, что дети могут быть. Ведь ты себя не обманываешь! У тебя тоже нет детей, и ты не говоришь, что они ещё могут появиться.
– Сестрёнка, сказать по правде, я их никогда особенно не хотела, – призналась Маргит, – но ты…
– Я тоже не стану себя обманывать, – повторила Илона. – Хватит. Я должна смириться. А раз у меня не будет детей, мне незачем привередничать в выборе мужа. Это всего лишь мужчина, с которым мне придётся появляться на людях и время от времени делить постель. Если отцом моих детей он не станет, то можно на многое махнуть рукой. Я так и сделаю.
– Но это же Дракула! – Маргит заговорила в полный голос. – Сестрёнка, ты не понимаешь, на что идёшь. Это же Дракула! А вдруг он тебя убьёт? Вдруг рассердится за что-нибудь и убьёт?
Илона мечтательно улыбнулась:
– Значит, я встречусь с Вашеком гораздо быстрее, чем ожидала.
Маргит развернула её к себе, испуганно обняла:
– Ах, сестричка, что мне с тобой делать? Что делать? Вот приедет мать, и, надеюсь, ты одумаешься.
II
Агота, мать Илоны и Маргит, приехала из Эрдели сразу же, как получила письмо с известием о готовящемся бракосочетании. Вернее, она получила сразу два письма – от младшей дочери и от старшей. Письмо младшей было спокойным и даже холодным, а письмо старшей полыхало едва прикрытым негодованием.
