– Ага, баб и пиво, – пискляво усмехнулся Птах.
Он так привык притворяться птицей, даже смех и кашель – всё напоминало птичий крик.
– Что тут забыл? – пропуская мимо ушей ёрничество приятеля, спросил Волк.
– Я уже у Князя побывал. Ох, Брониимир-то суров! А княгиня! Мать честная, до чего же девка сочна! Жаль, не её нам выкрасть велели! За такую бабёнку и золота не жаль.
– Княжича видал?
– А то! Да, что мне княжич? Лежит, кулаками машет, сиську просит. А как его баба-то к груди приложит! Ох, – закатил глаза Птах.
– Хорош уже! Что по охране?
– Брониимир сына бдит. К его опочивальне двое приставлены.
– Так малец не с князем спит?
– Нет. Он с няньками и княгиней. Князь её к себе только по поводу приглашает. Ему малец мешает почивать, не нравится, как спиногрыз орёт, – захохотал Птах.
– Это хорошо.
– Одна нянька с огромным ножом за поясом. Либо ж чует неладное наш светлейший, либо сына шибко любит.
Волк задумался: неплохо было бы самому поглядеть на княжонка и няньку его, да охранников.
– Косой говорил, князь завтра город собрался? – уточнил он.
– Тебе-то с того что?
– Поглядеть хочу на Брониимира, да на охрану его.
Птах кивнул:
– Не врёт Косой, завтра на базар собрался. Скоро ж праздник, ему посуды надо богатой.
– Значит, завтра и погляжу.
– Ну, бывай, – Птах бесшумно растворился в листве.
Волк захлопнул дверь и разлёгся на соломе. Кто знает, может, прав Любомир, и княжич присмирил гонор Брониимира.
Ещё отроком Волку доводилось встречаться с Брониимиром. Пару раз старший княжич навещал с объездом Охотничий Лог, и уж там он не отказывал себе в свободе и жестокости.
6
С утра Волк шатался по переулкам Торгового конца, ожидая князя. День выдался жарким, с раннего утра палило солнце, и редкий сухой ветер нагонял пыль и песок. Люди укрывались под навесами и во дворах торговцев. Те услужливо подавали черпаки с водой, попутно впаривая свои поделки.
Влаксан торговался за наконечник для копья, когда по улице, звеня бубенцами, проехала крытая княжья повозка. Тройка статных белых жеребцов, в золочёной упряжи, тянула богатую узорчатую кибитку с коваными колёсами. Два слуги в чистых белых рубахах, отделанных синей вышивкой, сидели на запятках. Следом вышагивала конная стража в красных кафтанах дружинников. Люд аж рты разинул, выстраиваясь вдоль улицы в поклоне. За кибиткой тянулась вереница бедняков.
Полог повозки слегка откинулся, из окна показалась рука в дорогих перстнях и браслетах, и, бросив горсть медяков на дорогу, тут же скрылась обратно. Нищие заполонили дорогу, как воробьи, кидаясь на монеты, высматривали их в серой дорожной пыли, ощупывали грязными пальцами землю.
Швырнув на прилавок наконечник, Влаксан пошёл вслед за князем.
– Эй! За три отдам! – крикнул вдогонку торговец.
– За три я пять таких куплю, – бросил через плечо Волк.
Хозяин лавки громко выругался ему вслед. Наконечник был неплох, и по-хорошему стоил все пять медяков, но Волк здесь вовсе не за покупками.
Повозка свернула в тупик и остановилась возле посудной лавки. Слуги тут же соскочили с кибитки и пока один побежал в посудную лавку, второй быстро отворил дверцу и подставил ступень.
Волк прошёл мимо, к уличному колодцу и стал медленно набирать воды.
Князь сошёл с кибитки и небрежно подал руку жене. Брониимир высок и стар на вид, хоть тёмная борода-клин не тронута сединой, лоб его избороздили глубокие морщины. Княгиня рядом с ним казалась совсем ребёнком, одетым в богатый алый сарафан и увешанным бусами и браслетами. Её маленькие ножки украшали расшитые башмачки. Женщина робко озиралась, ступая на землю. Ободранный мальчонка бросился к князю, вереща какую-то песню-попрошайку. Брониимир резко оттолкнул мальчугана, тот вскрикнул, пошатнулся на тощих ногах и ударился о стену. Княгиня подбежала к мальчику.
– Жена, – сурово позвал князь.
Мальчик рассёк лоб, и кровь тонкой струйкой стекала по лицу. Княгиня достала из-за пояса платок и утёрла лицо мальчишки. Она нежно погладила его по спине и что-то сказала, слишком тихо, чтоб можно было разобрать.
– Жена! – требовательно повторил князь.
Княгиня опомнилась, тихонько пригладила мальчику волосы, встала, и шагнула к мужу.
Князь смотрел на неё холодно, даже жестоко. Его густые брови сдвинулись в одну тёмную полосу, а глаза презрительно сощурились. Он замахнулся и наотмашь ударил её по лицу. Княгиня пошатнулась, но устояла, даже не дёрнулась и не пыталась укрыться.
– Он ребёнок, – тихо произнесла она.
Князь размахнулся и ещё раз ударил её тыльной стороной ладони. На этот раз княгиня ухватилась за повозку, чтоб устоять.
Охранники не обращали внимания на то, как князь учит уму свою жену. Они привязали коней у лавки и пошли ко двору посудника. Один вошёл на двор, другой встал у ворот и безразлично глядел на князя.
Брониимир ещё раз звонко ударил жену:
– Не смей перечить мне. Не позорь мужа. Приведи себя в порядок, – небрежно бросил князь и отвернулся от неё.
Влаксан медленно опускал ведро, наблюдая, как князь следом за свитой входит в посудный двор. Княгиня огляделась, подошла к прилавку и стала рассматривать выставленную на показ посуду. По-хозяйски сняла со стены дорогой черпак и пошла к колодцу. Она шла тихо, не пригибаясь и не пряча глаз. Казалось, она сносит побои, с достоинством чести и гордости, не стыдясь и не боясь.
Волк набрал воды, и с сердечным поклоном поставил ведро возле княгини, отступая в сторону. Брониимира зачерпнула воды, смочила в ведре платочек и аккуратно отёрла лицо. Левая щека её была пунцовой, три пятна от перстней быстро наливались синевой, а в уголке рта повисла крупная капля крови. Влаксан стоял всё так же, почтительно склонив голову и прижав руку к груди, наблюдая за княгиней исподтишка. Она поднесла черпак к губам, и, напившись, протянула его Волку:
– Благодарю.
Влаксан взял черпак и замер, но княгиня продолжала с интересом смотреть на него:
– Ты не собираешься пить? Или брезгаешь княжьим подношением? – голос её приобрёл взбалмошно-суровые нотки, и Волк сделал глоток.
– Благодарю, государыня, ты очень добра, – он протянул обратно черпак.
Княгиня смерила его долгим внимательным взглядом. Птах не солгал о её красоте: большие серые глаза, аккуратный нос, чуть крупный рот, круглое лицо с остреньким подбородком. Должно быть, Ярошу нелегко далось решение сосватать её Брониимиру.
Наконец, она дёрнула плечом, бросила черпак в колодец, быстро развернулась на пятках и пошла к воротам посудной лавки. Из-под богато расшитого кокошника и парчового платка спускалась по спине длинная толстая коса, украшенная лентами, жемчугом и драгоценными камнями.
Волк умылся из ведра и глянул в колодец: дорогого черпака, который утопила Брониимира, видно не было. Народ стал расходиться с улицы, только бедняки со всей Граты стали стягиваться в посудный тупик, надеясь снова выпросить монет. Волк вернулся на главную улицу и зашел в небольшую корчму на развилке:
– Хозяин, есть питьё?
– Пиво, брага, мёд, вино, – тут же отозвался из подсобки голос.
Богатая, однако, корчма. Даже вино наливают.
– Давай пива, – махнул Влаксан.
К жене князь охрану не приставил. Видно, не очень-то он дорожит ей. Значит, наблюдать своих людей приставил только к сыну. Тем сложнее будет их отвлечь.
На сегодня он достаточно узнал, а подслушивать и в окна глядеть – это дело Косого да Птаха.
Влаксан сам не заметил, как засиделся за кислым пивом. Люди приходили в корчму, заказывали еду, питьё, обсуждали приезд князя и предстоящий праздник летнего огня. У окна громко обсуждали сплетни мужик и две бабы:
– Говорят, князь Сватовник будет устраивать для всего мира! Хочет дать имя княжичу на празднике! – заходясь от восторга делилась старая баба, – даже колдун из Награя приехал. Будет княжич носить имя горных духов.
– Брешешь! – возмутился мужик.
– Видят духи – не вру! Даже Кудиир уже набирает себе работяг, говорят, пир будет на весь край! Подтверди, Клунь!
– Не брешет мать! Я и сама слыхала! Жарушка из посудной лавки сказала Бакульке. А я рядом стояла, да слыхала всё. Иначе почто бы князь в посудный поехал.
Княжья повозка давно прозвенела бубенцами в сторону дворца, а Влаксан всё ещё жадно вслушивался в слова, но сам не заметил, как голоса утратили ясность, люди превратились в расплывчатые тени, а голова стала тяжёлой. Наспех расплатившись, Волк пошёл к себе на чердак.
7
«Фьить-фить» – разбудил противно-громкий свист.
Волк насилу открыл глаза:
– Что шумишь? – нахмурился он, и только сейчас понял, что Птах сидит в дальнем углу чердака.
– Сон-то у тебя богатырский. Вроде раньше не замечал за тобой, что ты поспать молодец. Видать, перебрал где? – предположил Птах, – Хотя, и я б перебрал, коль меня бы княгиня с рук поила.
– Отвали, – огрызнулся Волк, хмель ещё гулял в голове, ноющей болью.
– Не дождёшься, – птах бросил мех с водой, сдобренной вином, – Я-то к тебе не просто поболтать, и не водичкой попоить пришёл.
– Слушаю, – Волк жадно припал к меху.
– Скоро ж Сватовник. Князь праздник даёт. Сам с женой явится, да княжонка захватит. Чтоб имя дать.
Влаксан сел, позабыв про боль:
– Отлично! – значит, не брехали бабы в корчме, – Сколько до праздника?
– Дней десять. Сможешь изловчиться подготовиться?
– Смогу, – уверенно кивнул Волк.
– На том и порешим, – кивнул Птах, выпрыгивая за дверь.
8
Волк нанялся плотником боярину Кудииру, что командовал праздником. На берегу Гратки быстро выстраивались столы и скамьи. Князь велел настлать мостки, чтоб он мог сидеть и пировать на возвышении. Кудиир, в угоду князю, не жалел кнута на волов и лошадей, да и нерадивым работягам доставалась древком по хребту. Брониимир поздно объявил о пышном празднике, так что работать приходилось с рассвета и до заката. Вечерами Брониимир выезжал из города на вороном коне, оглядывал берег, с наваленными досками и брёвнами, подзывал Кудиира, не спешиваясь, долго с ним говорил, и снова уезжал. После чего боярин приходил либо злой, и доставалось всем, до кого дотягивался его сапог или кнут, либо довольный, и даже угощал пивом тех, кто ему особенно нравился.
Пару раз заезжала и княгиня. Её нарядная повозка делала круг, объезжая праздничную поляну, затем останавливалась у места костра, и Брониимира осторожно выходила на лужок. Кудиир водил её от стола к столу, рассказывая, где что будет, показал загон для кур и телят, и место для бочек. Затем отводил к мосткам. Княгиня с интересом слушала его, оглядываясь по сторонам. Влаксан старался не попадать ей на глаза. Достаточно того, что она разглядела его у колодца.
Без мужа княгиня даже улыбалась, показывая ровные красивые зубы, и была обходительна с принимавшим её Кудииром.
Влаксан старался не выделяться ни хорошей работой, ни плохой. Меньше всего сейчас нужно, чтоб его запомнили на стройке. Среди прочих юнцов и мужиков, нанявшихся с деревень, слобод и даже города, он легко терялся, и спокойно высматривал удачный подход к княжьему столу, да прикидывал, где же будет люлька.
Косой объявился через трое суток.
Уже стемнело, когда Волк вернулся в Торговый конец, и на него набрёл косой оборванец:
– Помоги сирому монетой или угощением, – пропел Косой. – Два дня не ел ничего, еле хожу с голодухи…
– Пойдём, – перебил его Волк, и пошёл в сторону корчмы.
– Не слушай его! Он тут третий день ошивается! Сам видел, как его сегодня только кормил мужик, – прокричал гончар, собиравший горшки с прилавков.
Влаксан шёл молча. Чем ближе был праздник, тем серьёзнее и суровее были его думы. Косой продолжал блеять свою бедняцкую молитву духам, стараясь не отставать.
Волк затащил Косого в первый попавшийся кабак. Народу там было не протолкнуться. Пьяные мужики и девки распевали песни, славящие духов воды и огня. Город ломился от стекающихся к празднику гуляк. Приезжали даже гости Награя. Шум на улицах не смолкал даже ночью, а ворота запирать перестали, просто оставляя узкий проход на всю ночь.
Насилу протолкнувшись в угол, Волк приметил свободную лавку. Кабачник, не спрашивая, принёс им браги из сушёных яблок, и только получив оплату, ушёл.
Косой долго причитал о суровости и строгости князя, как лупит тот свою жену.
– М-м-м… – протянул Влаксан.
– Опять молчишь? – спросил Косой, и тут же продолжил, – Я вот что скажу: огонь.
– Что огонь? – удивился Волк.
– Вот, что нам поможет. На празднике будет много огня. Ты же можешь что-то придумать. Солому, щепу… Поменьше воды, куда следует.
Волк поднялся, похлопал Косого по плечу и пошёл к дому. Ни к чему такие откровенные разговоры. Бык всё равно всех накануне соберёт, там можно обсудить. Если устроить поджог с нескольких сторон – будет гораздо сподручнее, лучше всего бы подрубить мостки. Надо зайти к Быку, попросить подсобить, пусть Птах ночью под мостками пошарит, а Косой вкруг обойдёт и столы подсмолит. А как стемнеет – затеять свой праздник.
9
Инг с самого утра крыл проклятиями на все стороны. Он хозяином разгуливал по дому, бранясь на чём свет стоит. Бык ушёл, поглядеть, как идут приготовления к празднику, а Птах уже два дня не объявлялся в слободе.
Влаксан сидел на скамье, поджав ноги, и мастерил праздничный наряд из ярких лоскутов да звонких бубенцов. Косой лениво развалился на полу, пощипывая струны на гуслях. Раскатистый звон бубенцов и музыка сливались с бранью Инга, отчего казалось, что здесь уже во всю отмечают.
– Вы хуже чертей! Осквернять праздник Духов такой низостью! – ворчал Инг.
– Отвали, – огрызнулся Влаксан, наматывая на сапоги красные мешки, глухой перезвон эхом вторил ругательствам приятеля.
Косой сел и придирчиво оглядел Волка:
– Охота тебе так канителиться? Купил бы себе покраше. Видят духи! Третий день тряпьё перешиваешь! Неужто весь задаток прогулял?
Волк покачал головой, не отрываясь от шитья:
– Дурак ты, Косой! Это ты можешь пойти и прикупить себе наряд скомороший. Либо думаешь, что не приметит никто того, кто княжича утащит? Коль им будет нужен скоморох в красных сапогах, да звенящий бубенцами, то вряд ли они обратят на меня внимание, когда скину все эти яркие погремушки.
– Да ты прям всё продумал, – протянул Косой.
– Если бы ты княжонка забирал, тоже думал бы, – проворчал Влаксан, доставая из короба крупный бубенец. – Где Птах?
– Пошёл искать, где надёргать соломы да смолы. Бык велел ему мостки заложить. И под столы, – ухмыльнулся Косой, – Эх! Таких скоморохов Грата ещё не видала! – он довольно хлопнул себя по колену.
Инг продолжал ворчать, хмурясь, точно туча:
– Одумайтесь, аль я пустое место тут? Духи проклянут вас за такое!
– Изыди! – отмахнулся Влаксан.
– И то верно, – поддержал Косой, – мешаешь только.
Инг плюнул и, грязно выругавшись, вышел на улицу.
– Эй, – заговорщицки позвал Косой, подвигаясь ближе, – Щенок, а тебе не страшно?
– Отвали.
Бык велел всем нарядиться шутами да скоморохами. Косой ловко справлялся с гуслями, только вот петь лучше бы не начинал, но и скоморохи не редко юродивые. А вот Волк полагался на свою ловкость и наряд.
Приятель был прав: чем ближе был день праздника, тем тяжелее мысли в голове. Тут либо сразу озолотишься, либо смерть. Да, зная Брониимира, не даст он умереть спокойно, будет долго заживо шкуру снимать.
– Щенок, а ты смелый, – опять завёл Косой, наигрывая «Лихую». – Гляди, на празднике-то в штаны не навали.
– Ты за мои штаны не беспокойся, да по себе не суди, – процедил сквозь зубы Волк, откусывая нить.
– Плевать мне на твои штаны, я думаю, как бы ты не драпанул, когда жара начнётся.
Влаксан внимательно посмотрел на Косого. В одном тому повезло: чтоб выглядеть скоморохом, ему не нужно даже наряжаться, шутовской вид ему маманя подарила.
– Знаешь, что я думаю, Косой?
– Ну? – довольно улыбаясь, спросил тот.
– Ты сам готов штаны намочить от страха, и пытаешься обвинить меня в трусости, чтоб смельчаком казаться.
– Тю! Удиви-ыл, – протянул Косой. – А то я без тебя не знаю, что мне боязно. Уж мне-то шкура дорога, она у меня одна. А знаешь, что, Щенок? Пожалуй, подговорю я Птаха, чтоб взял и для тебя пару ножей. Ежели тебя кто схватит, аль дурить удумаешь, чтоб он сразу и разобрался с тобой.
Влаксан снова поднял взгляд на приятеля: Косой продолжал глупо лыбиться, во весь щербатый рот, но взгляд был холоден и серьёзен. Птах, хоть и был тщедушен и жалок с виду, но ножи мечет отменно, он вытачивает их из чего угодно, хоть из камня, хоть из дерева. Незаметно пробираясь по верху, он бесшумной смертью прикрывает банду.
На душе стало совсем гадко и тревожно:
– Главное – не торопись, а то за зря без денег останешься, – прошипел Волк.
– Не боись! Коль молодцом всё сделаешь, я за тебя горой, – похлопал его по плечу Косой.
10
К вечеру с берега Гратки лилась громкая музыка. Сизый дым окутал всё на версту вокруг, и тяжёлый запах распаляемых костров накрыл слободы, деревни и улочки города. Посередь поляны, на берегу реки, занимался огромный главный костёр. Мелкие сватовские кострища заложили у самой воды. Кудиир и два боярина помоложе приглашали на мостки знатных гостей. Столы для простого люда выставили вокруг поляны и горами сложили на них угощения.
Собралось уже немало гуляк. Под зазывные песни скатывали в воду насмолённые колёса. Ловкачи да скоморохи скакали через них, отплясывая и напевая «Лихую». Огненные артисты подбрасывали головешки, выкрутасничали с зажжёнными булавами. Вокруг бочек с брагой шумели мужики. Дети радостно визжали, обливаясь водой. А нарядные девки, в расшитых кокошниках да венках, жались к костру, надеясь, что сегодня каждой сыщется жених, и на закате подхватит её, и перенесёт через три костра. Захмелевшие парни, точно на смотринах, выделывались, как могли: громко пели зазывалки и плясали присядку, да разножку.
Князь приехал последним, когда солнце уже почти закатилось. Брониимир посадил подле себя жену, и велел поставить рядом на высокую скамью люльку младенца. Охранники выстроились по углам, а няньки возле люльки. Последними расселись за княжим столом приглашённые на праздник колдуны.
Птах, ряженный птицей, выхаживал, пряча лицо за длинным деревянным клювом. Влаксан в яркой маске, что принёс ему Бык, вытанцовывал и прыгал через голову, наигрывая на дудочке. Люди улюлюкали и хлопали в ладоши, и под звон бубенцов щедро бросали монеты. Волк собирал их между танцами, прятал в ярком бесформенном платье, проверяя при том, не выпал ли поясной нож. В маске было тяжело дышать, а уж играть на дудочке тем паче, но главное – сейчас убедительно притворяться скоморохом и от души веселить народ.
Музыка смолкла, едва погас последний солнечный луч. Князь медленно поднялся, оглядывая собравшихся гостей. Брониимир был не молод, но и не стар, глаза презрительно сощурены, от чего взгляд казался змеиным, между бровей и на лбу залегли глубокие морщины, а губы сжаты так, что за усами их и вовсе не было видно.
– Я рад приветствовать вас! – объявил князь, – Сегодня мы не просто гуляем, восхваляя Сватовник, мы благодарим Духов Огня и Воды за плодородие и богатство. Мой сын – дар Высших Духов! Не только семье княжеской, но и всей Грате! И сегодня Мой наследник – ваш будущий князь – получит своё имя!
Люд радостно загалдел. Кружки браги и пива поднялись над головами, расплёскивая пахучую пену.
– Я родился в Награе, где имя князьям дают Духи Гор. Сегодня с нами мой добрый друг и наставник Мудромысл, он и скажет, как будут звать вашего будущего князя!
Под ликующие вопли гратичей, поднялся из-за стола старый колдун, прошёл по мосткам, к князю, его белая борода опускалась до пола, едва не касаясь босых ступней при каждом шаге. Князь вынул из люльки кричащего младенца и над столом протянул его старику.
Мудромысл прижал к себе княжича и пошёл к главному костру. Он затянул длинную молитву духам огня, младенец сразу же замолк. Князь довольно кивнул: то добрый знак, значит дитя благословлён духами и слышит их.
Мудромысл трижды обошёл огонь против солнца и сделал три круга по солнцу. Двое слуг уложили возле костра насмолённое колесо и подожгли его. Колдун встал в горящий круг, и на него тут же опрокинули бочку воды. Младенец заорал во всю мочь. Мудромысл накрыл его лоб ладонью, и княжич затих. Люди, затаив дыхание, смотрели на колдуна.
Никто не заметил, как один скоморох, наряженный птицей, прячась в тени кустов и столов, тихо растаскивал угли от полыхающих костров. Никто не заметил, что ножки столов и мостков знатно просмолены, а солома особенно щедро рассыпана под ногами. Все смотрели на колдуна, что пришёл с Награя, дабы дать имя младенцу-княжичу.
– Сорок два года назад, – заговорил Мудромысл, – Князь Награйский Даромир точно так же передал мне своего младенца, и Духи подарили ему имя Брониимир, что на языке гор означает «Защищающий мир»! Сейчас же Воля Духов, чтоб младенца звали Градсан, что на языке гор значит…
– «Сын защитника», – перебил колдуна князь. – Моего сына зовут Градсан! Приветствуйте своего будущего князя! Запомните его имя! Это имя ждут великие свершения!
– За Градсана! – заорали бояре.
– За Градсана! – подхватила толпа.
Но князь не торопился садиться. Дождавшись, когда толпа утихнет, он продолжил:
– Я благодарю жену. В день свадьбы я подарил ей своё имя, и она за это подарила мне сына. Надеюсь, Духи благословят нас ещё сыновьями, – князь обратился к жене. – Прими же младенца нашего Градсана, которого нарекли сами Духи!
Брониимира смущённо улыбнулась, принимая княжича, нежно поцеловала его в лоб и отдала нянькам. Едва княгиня села за стол, грянула музыка, и артисты снова пустились в пляс. Огненные кольца и головешки взметнулись в ночное небо. Молодчики вынесли соломенных Огнушку и Водяного, распевая сватовницы.
Волк отошёл от костров. Он уже порядком подустал плясать и прыгать через голову. Волосы его растрепались и выбившиеся из хвоста пряди лезли под маску, щекоча нос и глаза.
Народ пел и танцевал, прославляя духов, Брониимира, княгиню и младенца. Они славили Награй и Грату, забыв, что десять лет томувойной ходили друг на друга, они бы славили и лешего, если бы кто подсказал.
Толстый мужик, набравшись по самые брови, подхватил девку и решил сигануть с ней через костёр, но, вместо красивого прыжка, запутался в своих же сапогах и рухнул в пылающие угли. Бабы завизжали, а мужики кинулись их доставать. Брониимир подался вперёд, впервые за вечер его усы растянулись от улыбки. Три колдуна вскочили с мест, но князь рукой указал охране, чтоб не позволяли вмешиваться.
Всё занялось неожиданно. Едва горе-жениха и девку вытащили из костра, разом вспыхнули три стола в низине.
Князь встревоженно поднялся:
– Воевода! – позвал он, но тут доска под ним проломилась, и он рухнул на мостки.
Костры занимались с быстротой ветра. Видно, Птах не пожалел смолы да соломы. Люди кинулись врассыпную. Бабьи вопли смешивались с детским плачем. Слуги тут же схватили княгиню и повели к ступенькам. С громким треском огонь пожирал дерево. Мостки стали складываться. Столы рухнули вниз. Падали опорные столбы. Князь провалился на землю, охранники бросились доставать, пока его не завалило горящими досками.
Волк за ногу стащил на землю няньку, что приставлена к княжичу, вскочил на перекошенную лестницу и выхватил из опрокинутой люльки младенца. Только бы никто из колдунов не приметил. Спрыгнул вниз, и встал лицом к лицу с нянькой. В огненном свете блеснуло острое лезвие. Она замахнулась высоко, целя в шею. Волк присел, выхватывая поясной нож, и резанул её под коленом. Нянька повалилась на землю. Волк поставил ногу ей на запястье, и быстро, как на охоте, пересёк горло. Тёплая кровь брызнула из раны, заливая примятую траву, одежду и руки Волка.
Крепче прижав к себе младенца, он побежал к ключу, поросшему ивняком. Бабы визжа, тащили за собой детей, мужики старались увести свои семьи, а кто и просто сбежать. Крики и вопли обезумевшей толпы разносились на несколько вёрст. Люди толкались, не замечая ничего вокруг.
Миновав густые заросли ивняка, Влаксан вошёл в реку, и тихо двинулся к мосту через Гратку. Под мостом он положил на землю орущего младенца. Быстро скинул с себя мешковатый скомороший наряд, свернул одежды в тугой узел, завязал туда небольшой валун и швырнул подальше в реку.
Нужно хватать малого и бежать на встречу Быку.
Над головой тихо заржали кони. Волк испуганно обернулся: неужели прослушал погоню? Но приметив знакомую поступь, облегчённо выдохнул и сел на землю.
Бык осторожно спустился к воде и бережно взял княжонка:
– Молодец, парень, – протянул он.
Влаксан поднял на него потухший взгляд. Бык говорил ещё что-то, но тот его не слышал, только видел, как главарь на бабий манер приматывает к себе младенца, и что-то при этом говорит.
Волк заметил кровь на своих сапогах, рукавах и ладонях. Он неуклюже склонился к реке и попытался отмыться. Тело стало чужим и непослушным. Он остервенело тёр пятна, но те только расползались огромными, тёмными следами. Влаксан обернулся к Быку: того уже не было. Растерянно озираясь, он побрёл в сторону городских ворот.
Жажда, голод и сон навалились разом. Волк ещё никогда не ходил так шумно и тяжело, он спотыкался и с трудом переставлял ноги, падал, вставал и снова шёл. Лента, стягивавшая волосы, лопнула, и некогда тугой хвост рассыпался спутанными сырыми космами, перепачканными кровью, сажей и землёй. Тяжёлым камнем на душу легло осознание: задание выполнено, он это сделал.
11
Громко проломившись сквозь кусты, Влаксан вышел на пожарище. Огромный праздничный костёр ещё полыхал и трещал, озаряя разбитую поляну. Два стола наполовину уцелели, и горы угощений стыли, покрытые хлопьями пепла. Несколько пьянчуг развалились на траве, надрывая тишину богатырским храпом. У реки лежали обгоревшие тела: одно, два, три… дальше не то тюк, не то человек. Возле кострища неудачник-прыгун и его девка, а чуть поодаль молодая красивая женщина в белой, замаранной кровью сорочке с мятым венком на голове – видно, затоптали в давке.
Усталость, сырость и прохлада пробрали до костей. Волк подошёл к костру так близко, что лицо обжигало жаром, но дрожь продолжала колотить его изнутри.
– Ты что забыл здесь, малый? – раздался за спиной хриплый голос.
Волк оглянулся, перед ним стоял щуплый мужичок в чистой рубахе и штанах. Окружённый изуродованными остатками пира, он выглядел очень странно. Волк безразлично оглядел мужичка и повернулся к костру.
– Щенок, ты что застыл? Сейчас ворота запрут! Идём! Конные уже выезжают, – потянул его за рукав щуплый.
Влаксан присмотрелся и поразился, узнав Птаха. В нормальной рубахе он даже на человека стал похож.
– Идём же, – приятель тянул его за локоть к городским воротам.
Словно во сне, Волк послушно шагал следом, стараясь не упасть и не отстать. Княжеские мостки догорали грудой ломаных досок и брёвен. Птах быстро перепрыгнул через изуродованное, придавленное бревном, тело.
В городе, за воротами шумела толпа. Бабы орали, словно резаные, визжали дети. Обгорелые люди сидели прямо на дороге. Вокруг них бегали лекари и колдуны, накладывая примочки, мази и поднося питьё. Конница неслась из города, не замечая снующих под копытами детей. Дородная баба надрывно орала, прижимая к себе насмерть забитого мальца, попавшего под копыта коня. Волк точно во сне слышал их вопли, озирался по сторонам, не в силах уцепиться взглядом.
– Да, живее ты! Чего раскис? – ругался Птах, изо всех сил налегая на него, – совсем ходить разучился?
Знакомый корчмарь стоял на улице, глядя по сторонам огромными, как плошки, глазами:
– Это что же? Видели, что произошло?
– Видали, – кивнул Птах и указал на Волка, – Полюбилась ему деваха, да её удавили в толпе. Потерялся малый.
Корчмарь всплеснул руками, и понимающе отступил, пропуская их во двор. Волк насилу забрался на чердак. Впервые пригодилась лестница, но и по ней залезть еле удалось: руки и ноги стали медленные и неуклюжие. Холод крупной дрожью колотил тело.
Тихо бранясь, Птах аккуратно уложил его на солому.
Под нос ткнулся мех с кислым вином:
– Пей, – приказал Птах.
Влаксан жадно припал к горлышку. Он пил и не мог напиться, глотку жгло и казалось, что вино льётся мимо, как кровь из шеи няньки. Раньше он думал, что убить человека – всё равно, что зверюгу. Так же смотрит в глаза, так же пытается увернуться, та же тёплая кровь…
Но в её глазах было что-то другое. В глазах этой бабы была решимость, жестокость и дикий страх, когда она поняла, что это конец. Отнять жизнь у бабы оказалось совсем не то, что свинью прирезать. А иначе она бы удавила его. Богатырка целилась прямо в горло, и второй раз уже не промахнулась бы. А коли и промахнулась, да удалось сбежать – Птах или Косой пустили бы ему нож в шею.
Всё казалось куда проще, когда это было просто задание, далеко впереди, а не сейчас, когда уже свершилось.
Птах быстро стянул с себя рубаху и тут же в углу достал свои лохмотья. Приятель не просто успел побывать здесь, но и устроил тайник. Волк хотел выругаться, но язык окаменел от вина и усталости.
Напоследок стянув с Волка сапоги, Птах выскочил на улицу и растворился в темноте. Влаксан хотел догнать его, но встать был не в силах. Он протянул руку, остановить друга, и неуклюже растянулся на соломе, залив себя вином. Сдавленный стон оборвался хриплым кашлем. Холод разлился по телу ледяным безразличием, уводя в беспокойный сон.
12
Удар в живот выдернул из пустоты. Открыть глаза не было сил. Волка грубо подняли на ноги, но колени подкосились, и он рухнул в солому. Тяжёлые шаги барабанили по полу.
– Эй! Пьянчуга! Что забыл здесь? – прорычал незнакомый голос.
Язык не слушался, получалось только стонать и неразборчиво мычать. Сильный пинок в живот подбросил желудок. Волк захлебнулся рвотой.
– Паскуда! – процедил мужик, пиная его в грудь – Заблевал мне ботинки!
– Я говорю: снял чердак, пришёл к празднику – верещал с улицы корчмарь. – Невеста у него близ города… была… удавили в толпе.
Неизвестный снова выругался и обратился к Волку:
– Невеста? Не брешет корчмарь? – снова удар, – отвечай!
Солому обшаривали, бесцеремонно раскидывая по чердаку. Засыпали лицо, даже умудрились натолкать за шиворот.
