Марлезонский балет

А. Одинцов
Марлезонский балет

© Одинцов А. А., 2018

© Издательство «Новая Реальность», 2019

* * *

Глубоко уважаемой

Светлане Васильевне Барановой

посвящается

Собственная смерть не может служить для джентльмена отговоркой

Фриц Ленц

В обществе живые всегда управляются мертвыми

О. Конт

При попытке растворении в партнере личность выпадает в осадок

Авессалом Подводный

Вместо предисловия

Великие Духовные Учителя говорят, что человеческая сущность спит, а живет, точнее, существует, пользуясь физическим телом, внедренная в него извне негуманоидная личность. И это означает, что современный человек не выполняет своего Божественного предназначения. В результате он сначала уподобляет свою жизнь тоскливо-однобразному, гротескному театрализованному представлению, а потом в самый неподходящий момент обнаруживает, что по совершенно независящим от него причинам уже произошел неожиданный поворот событий или их развитие неожиданно и непредсказуемо поменяло свою направленность, обнаружило совершенно новый смысл и все происходит вовсе не так, как затевалось. И единственное, что человеку остается, так это смеяться над самим собой или взглянуть на все происходящее с изрядной долей иронии.

То же самое происходит с героями романа.

Акт первый
Делайте ставки, господа!

Критерий выбора всегда эстетический, хотя бы подсознательно

Авессалом Подводный

Жесткое пеленание

Энергетика «раба семьи» все же лучше, чем семейного диктатора

Авессалом Подводный

Роберт был первенцем в благородном семействе Озероков. Его папенька Гилберт безуспешно занимался финансами на муниципальном уровне, это был коренастый молодой человек повышенной упитанности, почти квадратное существо с неопределенного цвета кудряшками, которые во времена туманной юности и привлекли внимание фрейлейн Герды, будущей маменьки Роберта.

Маменька Герда гордилась своей безупречной репутацией, а своей худощавостью и порывисто-ритмичной манерой создавала у окружающих отчетливое и устойчивое ощущение двуручной пилы, она всегда была домохозяйкой, что не мешало ей занимать ключевые позиции в семейной иерархии и в свое удовольствие заниматься воспитанием, – нет, не детей, – главным образом, своего мужа Гилберта.

Все воспитание маменькой Гердой своего мужа и отца своих детей папеньки Гилберта строилось ею на простом и неуязвимом тезисе об остром и вечном недостатке в семейном бюджете денежных средств и о необходимости для папы Гилберта зарабатывать их гораздо более активно. Она ставила перед сим достойным мужем каждый раз новую сложную задачу, не дожидаясь того, чтобы он отчитался о выполнении предыдущей, или хотя бы приступил к ее исполнению.

Маменька Герда увлекалась Зигмундом Фрейдом и ему подобными и, как ей казалось, успешно апробировала крупицы полученных знаний в семейном кругу, главныи полигоном для ее психологических испытаний работал героически терпеливый папенька, что, впрочем, вполне естественно.

Избыток энергии маменька щедро растрачивала на приусадебном участке земли, успешно выращивая все, что могло расти само и не требовало ухода, однако высокое звание жемчужины сада испокон веков носила клумба разноцветных флоксов перед крыльцом. Играть рядом с клумбой было строго настрого запрещено. Регулярный полив клумбы, как почетная обязанность, возлагалась на всех мужчин семьи, способных держать в руках садовую пластмассовую лейку, разумеется, за исключением младшего братика Стиви.

Заметим, что Боб с малолетства в тайне симпатизировал огромной ослепительно белой лилии, расположившейся в дальнем углу у забора с восточной стороны, когда она цвела, сладко-терпкий до приторности запах заполнял все окружающее пространство. Он с нетерпением ждал, когда лилия расцветет, забегал к ней, чтобы побыть наедине и чувствовал, как цветок питает его энергией, насыщает силой. Боб уходил обновленным, готовым к новым испытаниям судьбы и социальным свершениям.

В связи с рождением Боба папенька Гилберт ощутил огромный прилив энергии, предназначенной Провидением для воспитания отпрыска, однако, социальный статус и карьера оказались для него много важнее, и он вступил в масонскую ложу. К данному шагу папеньку сподвигнул его лучший и старший приятель Фредерик, занимавший к тому времени уже позицию Рыцаря Королевского топора. Для небольшого городка под названием Фредериксберг, согласно преданию, основанного в 1846 году бароном Отфридом Гансом фон Мейзенбахом, да и на уровне штата Техас такая позиция выглядела совсем нехило.

Маленький Роберт несколько раз видел этого лучшего и старшего приятеля воочию, папенька Гилберт даже водил сына к нему в гости на смотрины.

Дядя Фредерик преклонялся перед сэром Уинстоном Черчиллем, дома он хранил компактную коллекцию марок с изображением своего кумира, всегда носил в кармане банкноту достоинством в пять фунтов стерлингов с его ликом, беспрестанно курил сигары и повторял его затертые шутки, особенно про свиней:

– Я люблю свиней. Собаки смотрят на нас снизу вверх, кошки – сверху вниз. Лишь свиньи смотрят на нас как на равных.

Впрочем, маленькому Роберту тогда гораздо больше пришлась по душе другая цитата:

– Не желайте здоровья или богатства, а желайте удачи, ибо на «Титанике» все были богаты и здоровы, а удачливыми оказались единицы!».

Покровительство дяди Фредерика пришлось весьма кстати, папа Гилберт быстренько и без помех одолел восемь начальных масонских степеней и оказался очень скоро, ни много, ни мало, смотрителем построек. Маменька Герда терпеливо и безуспешно ждала, когда этот умопомрачительный взлет позитивно повлияет на его должностное положение в финансовом департаменте.

Папенька Гилбер имел еще и хобби, он страстно увлекался театром во всех его ипостасях, особенно тем, что он называл классикой. Первую строку в списке шедевров с некоторых пор прочно занимал некий Марлезонский балет^[1] в постановке местного театра. Озероки несколько раз ходили на него всей семьей. Маленький Боб, сколько не силился, так и не смог оценить всей перелести оного действа и рассчитывал восполнить сей пробел в своем образовании позже, очевидно в старших классах.

По мере взросления Боб с недоумением наблюдал, как его братишка Стиви, который был младше всего на каких-то три года, все чаще позволял себе критические замечания в адрес многострадального папеньки. Этому Стиви научился у маменьки Герды, которая в свое оправдание ссылалась на либерально-демократические ценности и процедуры. В целях усиления демократизирующего влияния на папеньку подчеркнуто либерально настроенные члены семьи все более успешно объединялись, наращивали лукавую аргументацию, и тогда папеньке приходилось несладко.

Во фрондерском запале беспощадно пересматривались семейные традиции и стереотипы, через увеличительное стекло изучалось и нелицеприятной оценке подвергалось буквально все – от кажущейся неспособности папеньки заработать достаточно для содержания большой семьи до свойственной ему неправильной и неэстетичной манеры чистить зубы и содержать зубную щетку в безуперчной чистоте. Начитавшись газет с пасквильными статьями про выдвинутого республиканцами нового американского президента, папенька Гилберт провел необходимые параллели и в приступе досады стал называть объединенные ряды оппонирующих ему демократически настроенных домашних персонажей в лице маменьки Герды и братика Стива – семейным Конгрессом.

Боб приобрел опасную привычку читать запоем, ему трудно было предположить, что тем самым он создает для себя вымышленный виртуальный мир, при столкновении с которым реальность может принести ему жестокие разочарования. Они читал все – художественные произведения, преимущественно исторические романы, биографии великих людей, не чурался научно-популярной литературы, из экономии времени незаслуженно пренебрегая поэзией. В результате Боб прочел великое множество разных книг, это наполнило его голову бесчисленными мыслями и идеями, они будоражили его воображение, и смутными желаниями, которым он иногда даже не мог дать достойного словесного оформления.

Время от времени в нем просыпалась непреодолимая тяга к мистике, астрологии и теологии. Его заинтриговала переводная книга неизвестного автора из далекой России, повествовавшая о человеческих существах и негуманоидах, о сущности и личности, о Любви и эгоизме, о Золотом веке человечества и Эре обмана, лжи и коварства, о столковении цивилизаций, – человеческой и машинной. Некто так и не назвавший себя внутри бесцеремонно вмешался в увлекательное интеллектуально-эмоциональное приключение, запущенное чтением и стал неловко и грубо обрывать возникающие полезные медитации, создавать противоречивые движения мысли, тормозить процесс усвоения, неумело опровергать волшебные тезисы, а Боб неожиданно для себя самого с этим некто вяло, но с готовностью и удовольствием время от времени солидаризировался и даже отождествился.

Болезненная застенчивость быстро сделала Боба замкнутым, а в его душе что-то медленно созревало, он и сам не смог бы объяснить, что именно. Боб вдруг озаботился о собственном личностном росте, ни больше, ни меньше. Время от времени и все чаще оная личность удивляла его самого: он совершал нерациональные, даже бессмысленные поступки, мотив которых впоследствии никак не мог объяснить даже самому себе.

Роберт Озерок не был махровым эгоистом в общепринятом смысле этого слова. Он не был чрезмерно жаден до денег, удовольствий, социального статуса, власти или иных благ. Впрочем, и о себе забывать он был не склонен. Его достаточно трудно было обвинить в зависти, по крайней мере, осознаваемой или движущей поступками. Еще в меньшей степени ему было несвойственно занудство, он не позволял себе утомлять окружающих бесконечными жалобами на неудачи, болезни, несправедливость или что-нибудь иное. Боб не позволял себе вступать в конфликты, тем более длительные и затяжные. Был иногда обидчив, раздражителен, но это вполне компенсировала отходчивость. Если только излишне скрытен и замкнут.

Слабое место его заключалось в том, что он старался обратить на себя внимание. В семейном кругу самый простой способ сделать это – с энтузиазмом браться за все – за любое общее или чужое дело. Похоже, семейный эгрегор выбрал Боба в качестве семейного «раба» и требовал от него сначала мелких услуг, потом все более значительных свершений, и наконец, настоящих подвигов. Очень скоро ближайшие родственники и друзья стали ласково называть его «волшебной палочкой», а в особо сложных случаях – «палочкой-выручалочкой».

Все объяснялось очень просто: в основе душевных устремлений Боба постоянно тлело, а иногда ярко вспыхивало желание оградить от неприятностей всех, до кого только он мог дотянуться, и прежде всего, ближайших родственников, – пусть даже в ущерб собственным интересам. Облагодетельствовать и не просить за это награды – вот был его окончательный выбор практически в любой ситуации. И Боб не мог сколько-нибудь ограничить разумными рамками свое желание пестовать и оберегать других. На первый взгляд, это было поведение святого. Вот только не всем оказалась приятна эта плотная опека и навязчивое проявление дружеского участия. Даже самые близкие люди, в конце концов, уставали от каждодневной заботы и даже позволяли себе немного пострадать, поскольку, избавляя их от необходимости все делать самостоятельно, Боб доходил до того, что лишал их возможности проявлять хоть какую-нибудь активность. А значит, рано или поздно он слышал упреки и даже обвинения, какими бы беспочвенными они ему ни казались. Эти обвинения наносили беспощадный удар по уверенности Боба в том, что самопожертвование способно принести достойные плоды благодарности, на что, собственно, он и рассчитывал. В результате вместо удовлетворения благодетель страдал от жестокого разочарования. Под знаком этого тяжелого противоречия протекала вся сознательная жизнь доброго Боба.

Эго Роберта Озерока вело весьма хитроумную политику. Оно потворствовало, даже провоцировало своего носителя на многочисленные «добрые дела» для других людей и, не получая в ответ даже благодарности, медленно и неуклонно накапливало обиду. Природная гибкость и сообразительность в сочетании с развитым воображением позволяло Бобу легко и быстро осваивать новые трудовые навыки и умения в равной степени практического или умозрительного свойства. Собственную объективную оценку складывающихся социальных взаимодействия Боб легкомысленно откладывал «на потом».

Самое большое беспокойство, которое довольно быстро и без помех перешло в омерзение, вызывал его младший братишка Стивен. Стиви трудно было концентрироваться более трех минут на чем бы то ни было, кроме отравления существования окружающим. Сначала дикими несвоеврененными воплями, потом глупыми, но от этого не менее едкими замечаниями по поводу и без повода, бесконечными и бессмысленными жалобами на все и вся, а потом и фрондеро-диверсионными поступками, за которые его почему-то никто и не собирался наказывать. Взрослые пытались во всем обвинить Боба, как старшего брата, который единолично отвечает за все происходящее в их детском микро-коллективе. По мере взросления эти парадоксальные способности младшенького приобретали все более изощрено-садистский формат. Бобу, как старшему брату, постоянно приходилось по поручению маменьки Герды укладывать младшенького спать, отводить в школу, помогать делать уроки, защищать от драчливых одноклассников, с течением времени решать за него все более сложные жизненные задачи и вытаскивать из самых разных передряг, в которые тот имел неприятное свойств триумфально попадать. А если быть точным – вляпываться по самые уши.

При всем при этом папенька Гилберт, непродолжительные моменты появления в семье, бескомпромиссно называл Боба «вещью в себе», критиковал его за недостаток общительности, неуверенность в своих силах, постоянное беспокойство, веру в приметы и даже фатализм. Ему оказалось недоступно понимане того, что его сын Боб обладают чрезвычайно тонкой душевной организацией, что его лучше не тревожить и не беспокоить по мелочам.

После окончания университета Роберт Озерок поступил на работу в крупное консалтинговое бюро, специализировавшееся на управлении проектами. Он быстро освоил порученный участок и стал постепенно знакомиться со смежными. Через два года он в совершенстве владел всеми необходимыми навыками и умениями, ему были знакомы все уровни исполнительской иерархии, Боб невольно стал неформальным центром внутрикорпоративного консультирования. Теперь ему доверяли руководство временными рабочими группами.

Стать Д^Артаньяном собственной судьбы

Кризис протеста в том, что он сводится к недовольству частным и случайным – вместо того, чтобы быть оппозицией порядку вещей

Гейдар Джемаль

Сколько Боб себя помнил, на него всегда оказывала сильнейшее давление среда, – в том смысле, что отчетливо и демонстративно ограничивала его инициативу. С детства он воспитывался в условиях строгих ограничений – жесткое пеленание, не бери в рот этого, не делай то, не трогай того, не ходи туда, не дружи с тем, делай так и только так, и только после этого. Строгие правила царили и в университете.

Хуже того, в один прекрасный момент Боб вдруг обнаружил, что среда в лице лучших ее представителей проникла внутрь него самого и теперь пыталась управлять им изнутри и отравлять ему жизнь. Как только он захотел записаться в боксерский клуб, кто-то внутри злобно заверещал: «Ты хорошо подумал? Тебе же вышибут последние мозги. А ты и так не блещешь сообразительностью. Опомнись! Найди себе более интеллектуальное развлечение».

У этих зловредных оппонентов внутри его организма острое неприятие вызывало любое самостоятельное движение Боба. Даже желание Боба поиграть с друзьями в футбол на импровизированном поле в районе ближайшего пустыря нашло жестких оппонентов, которые подвергли это мероприятие нелицеприятной критике. Аналогичная реакция ждала участие Боба в соревновании на велосипедах, которое детвора устроила на безлюдном шоссе.

Когда Боб стал постарше и собрался с духом пригласить знакомую девушку по имени Вероника домой на семейный ужин, внутренний диалог преобразовался в дикий вой, смысл которого сводился к тому, что она ему не пара, что она простушка из рабочей семьи и вообще редкая уродина, желающая захватить чужую собственность.

В консалтинговом бюро действовали жесткие правила хорошего тона, – униформа, фирменные значки, режим работы, каноны оформления документов, в ходу были даже рекомедуемые руководством формулы приветствия и определенная тематика разговоров. В кругу своих единомышленников – картежников Боб шутил, что он напряженно тренируется, чтобы, когда придет время, лучезарно улыбаться в гробу.

Худощавость Боба наводила на тяжелые мысли о недокормленности, 160 фунтов веса было явно недостаточно для 180 «с осязаемым хвостом» сантиметров роста. Более того, ему все больше разочаровывало его собственное физическое тело. В некоторые тяжелые моменты в нем просыпалась буквально ненависть к телу. В результате эфирное тело съеживалось и сильно уменьшалось в размерах, при этом физическое тело выступало далеко за его границы и оставалось на отдельных участках пугающе беззащитным.

Забитость эфирного тела, элементарная холодность, доходящая до враждебности, со стороны астрального тела привели к тому, что Боб вырос некрасивым, неуклюжим и неловким молодым человеком, неспособным обогнуть край стола, при этом не задев его. Мелкие предметы постоянно выскальзывали из рук и стремились нанести ущерб окружающим. Пользоваться топором, молотком, клещами и даже менее экзотическими инструментами ему было противопоказано, лучшее, на что Боб оказывался способен – это не нанести тяжелую травму себе самому. Все это выдавало в нем человека, не находящего общего языка со своим энергетическим телом, живущего с ним в диссонансе, доходящем до раздрая.

Боб никогда не был женат, – не то, чтобы женщины его не интересовали, скорее он по совершенно непонятной причине не вызывал ни малейшего интереса у противоположного пола.

Собственная жизнь казалась Бобу серой, унылой и совсем неинтересной. Он воспринимал все происходящее с ним как нечто чрезвычайно утомительное и тоскливое, все более неприятное и продолжительное. Однообразие подавляло его психологически и физически. Теперь на него нагоняла мертвецкую скуку его работа в корпорации, домашняя обстановка, соседи, а с недавних пор и его картежные единомышленники. Он жил по какой-то неведомой, ненужной, изнуряющей инерции, – впрочем, как и подавляющее большинство окружающих его людей.

С неожиданностями он сталкивался только в кино и телевизоре, и вот теперь в компьютере. Самой хорошей новостью для него с некоторых пор стала красивая женщина на экране. Ему казалось, мир живет без него, он сам себе стал казаться виртуальным.

Достигнув взрослости, Боб взахлеб прочел «Три мушкетера» А. Дюма, остро сочувствуя королеве, вынужденной влачить жалкую жизнь в строгих рамках театрализованного представления Марлезонского балета в постановке жестокого супруга – Людовика XIII, как свет в окошке для нее был заморский герцог Бэкингем. Восхищался доблестным мушкетером Д^Артаньяном, вернувшим королеве так украшавшую ее подвеску и ставшим бессмертным творцом так желанного Второго акта означенного балета. Впрочем, примеривая происходящее в романе к себе, Боб так и не сделал судьбоносного выбора между мушкетером и герцогом. В Д^Артаньяне его восхищала отвага, тогда как несомненным плюсом Бэкингема был его успех у французской королевы.

Несмотря на все это Боб всегда считал себя везунчиком, по крайней мере в потенции, ему не хватала только одного – яркой полноты жизни, остроты ощущений, драйва, если хотите. Его тянуло к непредсказуемости, неожиданностям, даже некоей неуправляемости. Ему всегда хотелось увлекательных приключений – проявить здоровый авантюризм, рискнуть, поставить на кон многое, если не все, и выиграть, надеяться на успех и заслуженно пожинать плоды своих усилий. Удачно блефануть, наконец.

Как-то раз кто-то совершенно невоспитанный и нетактичный внутри строгим голосом вдруг громогласно объявил, что на самом деле добрый Боб хочет не столько риска и драйва, приключений и авантюризма, сколько жаждет только одного – собственного пиара, если не сказать хайпа^[2], ни больше ни меньше, и именно собственного пиара и хайпа не хватает ему для полноты жизни. Чем жестоко оскорбил нашего героя в его лучших чувствах.

Бобу захотелось тогда совершить что-нибудь неожиданное, совершенно невероятное, взорвать этот мир, сломать, переиначить сложившиеся правила. Мысленно он не раз представлял себе собственные невероятные подвиги. И сверхподвигом представлялся уход из дома, расставание с однообразными семейными праздниками, мелочной опекой маменьки, равнодушием папеньки. Ему не хватало решимости, а еще больше – ожесточенности, злобности и враждебности к миру.

Боб скопил приличную сумму за добрый десяток лет изнурительного труда в корпорации, добрался до должности старшего инспектора. Он все силы отдавал карьере. Его лучшим другом был компьютер, точнее, два компа – один дома, другой на работе.

Заболел и скоропостижно скончался папенька Гилберт, всего на полтора года пережила его маменька Герда. Боб тяжело переживал их кончину, особенно долго он не мог примириться с потерей маменьки.

Оба родителя все свое имущество завещали младшему брату Стиву. Помимо традиционного «все свое имущество, в чем бы оно не заключалось, и из чего бы не состояло, я завещаю…», в обоих документах в качестве комментария, сделанного по настоятельному требованию завещателей, было написано, как под копирку: «Расширенный семейный совет клана Озероков решил, что все принадлежащее Герде и Гилберту Озерокам, должно перейти к их младшему сыну Стивену. Старший сын, Роберт, сам в состоянии о себе позаботиться».

Не прошло и нескольких месяцев после вступления в наследство, как Стиви попросил старшего брата освободить занимаемую им комнату на втором этаже родительского дома и переехать на съемную квартиру. «У меня семья, и нам хочется, наконец, пожить в нашем доме самостоятельно, чтобы рядом не было посторонних». Боб выполнил просьбу незамедлительно, несмотря на то, что ему сильно хотелось покочевряжиться.

Обращения к Бобу с просьбами о разносторонней помощи со стороны родственников и брата не прекратились, и даже приобрели новый размах. Просители сильно обижались, когда Боб не отзывался на их клич или отзывался слишком неторопливо. Дело доходило до скандала, если они получали отказ в связи с болезнью своей «волшебной палочки» или по какой-либо иной уважительной причине.

Боб было примерил к себе роль обиженного, потом жертвы, но все это показалось ему еще более скучным.

Смерть флоксам

В любом выборе есть духовно-нравственный аспект, сложность заключается в том, чтобы его найти.

Авессалом Подводный

Примерно к 35 годам Боб увлекся психологической литературой про «штормовые сороковые» годы, особенно значимые для мужчины, когда полностью прекращается его физиологическое развитие. Теперь Боб во всем стал искать и видеть признаки того, как это проявляется у него, он пришел к выводу, что все признаки полного прекращения его физиологического развития налицо. Слава Богу, еще оставалась слабая надежда на интеллектуальное совершенствование. Помимо его воли и желания это оказало огромное влияние на психологические процессы, происходившие в его подсознании. У него появились и стали усиливаться тревожные ощущения приближающейся старости. Его жизненные силы утекали, бесполезно растрачивались на эти изнуряюще-бесконечные мысли. Он уже чувствовал себя чужим в этой жизни, которую сумасшедшие называли праздником. Все чаще и чаще начинал задумываться о бесполезно проведенном времени, бессмысленно прошедших годах и неуклонно приближающейся немощи.

Настало время, когда физическое тело Боба стало «кричать» о чем-то недополученном, недоделанном, недосказанном, недостигнутом. Первоначально неясные и тревожные чувства вторгались в сферу сознания, заполняли, захватывали его и начали приобретать характер неудовлетворенных потребностей – материальных, сексуальных, статусных и иных, которые он опасался обсуждать даже сам с собой.

Время тянулось мучительно, казалось, что он постоянно висит между небом и землей, Боб постоянно чего-то ждал. За что ни возьмешься, к кому ни обратишься, куда ни пойдешь, – везде ожидание. Боб воспринимал это как знак, что в его жизни что-то пошло не так, в чем-то нарушено равновесие, что он сошел со своей дороги, и может быть, проживает чужую жизнь. Ему все чаще хотелось сделать крутой разворот от того, что приходилось ожидать.

Боб сам себе казался заурядным, пошлым и даже вульгарным. Ему казалось, что он влачит апатичное, безучастное существование. И друзья по покеру ему стали казаться ничтожными, замученными ежедневной текучкой, никчемными и совершенно неинтересными людьми. Свою жизнь Боб уподоблял теперь утомительному, тоскливо-однообразному, продолжительному, неприятному, нагоняющему скуку Марлезонскому балету и жаждал наступления его Второй части, неожиданной, веселой и непринужденной, пусть даже гротескной. Впрочем, он не позволял себе питать ни малейшей надежды на такой поворот событий.

Боб вспомнил, что на самом деле всегда мечтал о свободе и удаче, хотел стать лидером, ему хотелось быть решительным, харизматичным, проявлять волю, принимать волюнтаристские решения вопреки тем, которые так легко принимали за него родители и многочисленные начальники. Одновременно Боб полагал необходимым быть хитроумным и изворотливым. Он теперь воображал себя Д^Артаньяном собственной судьбы.

В нем зрел протест. Свою склонность к протесту против окружающей действительности Боб, очевидно, имел честь унаследовать от своего папы Гилберта. Крайнюю форму протеста, ему посчастливилось наблюдать, когда он был еще пятилетним мальчиком. Папа пригласил своих коллег-финансистов к себе в садик у дома с целью непринужденно и с размахом отметить юбилей фирмы. Праздник проходил в жестких временных рамках, папа строго предупредил приглашенных, что на все про все у них имеется вечер и ночь, а утром приезжает жена Герда из путешествия по Европе. Они не должны оставить после себя никакого беспорядка и быть максимально осторожными с флоксами, к которым супруга относится поистине благоговейно. Флоксы, сгруппировавшиеся на большой клумбе посреди палисадника, действительно, производили достойное впечатление, они были удивительно яркими, душистыми и высокими, ростом даже чуть выше папеньки.

– Я сам всегда придерживаюсь железного правила: лучше обходить эту клумбу с флоксами подальше, береженого Бог бережет, – так папа Гилберт обоначил для гостей один из своих жизненных принципов.

Коллеги произносили тосты, пели, выпивали, играли на гитаре и мандолине, танцевали. Папа Гилберт, ощутив долгожданный вкус свободы от зоркого взгляда жены и одновременно волнение от предстоящего свидания с нею, не рассчитал дозу. Он становился все непринужденнее и веселее и в какой-то момент наивысшего блаженства нарушил установленное самим собою железное правило. Папа Гилберт задумчиво и долго ходил вокруг клумбы с флоксами, взлелеянной его строгой супругой, как бы присматриваясь и прицеливаясь, и вдруг воскликнул со всей стастью жестоко униженного в своих руководящих правах супруга:

– Смерть флоксам! – с этими словами папенька упал прямо в клумбу, широко раскинув руки.

Эта сцена навсегда отпечаталась в памяти маленького Роберта как символ свободы и волевого мужского решения.

Остаток вечера и всю ночь коллеги были заняты тем, что устанавливали шесты и подвязывали к ним побеги флоксов, чтобы хотя бы первое впечатление от встречи у супруги не оказалось испорченным. Впрочем, это не мешало развеселившимся финансистам каждый возрожденный куст «обмывать» с приличествующим очередной трудовой победе тостом и приветствовать общим зажигательным танцем.

Быть, или не быть?

Только пустые люди знают себя

О. Уальд

Боба поглотило истовое стремление освободиться от накопившегося груза многолетних ограничений и запретов, изменить сложившийся уклад жизни и наверстать упущенное – сменить место работы и место жительства, заработать кучу денег, рассчитаться за прежние обиды, поставить личные интересы над интересами общества. Он лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации, которая казалась нетерпимой, если не сказать выход из собственной неудавшейся жизни.

И еще немаловажное обстоятельство: Боб задыхался от дефицита, вернее, полного отсутствия романтических отношений. Он хотел, чтобы его любили, и чтобы он любил тоже. Его не успокаивала более и не примиряла с жизнью и серой действительностью даже призывно звучащая в наушниках музыка для бега. Вы скажете, что все это гораздо более свойственно юным девам. Нет, подобного рода навязчивое и одновременно чрезвычайно уязвимое душевное состояние посещает иногда и молодых людей тоже.

Вскоре к Бобу пришло понимание, что после кончины незабвенной маменьки Герды настал его черед принять волевое решение и сказать «Смерть флоксам».

Жизнь Боба круто изменилась после того, как в глобальной сети он наткнулся на объявление, предлагающее желающим изменить свою жизнь, получить дополнительный опыт, новые впечатления, простой и доступный по цене вариант. Название фирмы – «Получи от жизни все… и еще!». Речь шла о замене личности в физическом теле клиента. Законами всех штатов это запрещено, однако и наказание не слишком впечатляет – от 3 до шести месяцев тюрьмы, по практике вероятен условный срок.

Какая-то давно забытая, но вполне существенная часть его существа чуть ли не в приказном порядке требовала отказаться от намерения подселить чужую личность. «Это чистой воды авантюра! Ты с ума сошел! Зачем тебе это?! Технология, наверняка, совсем не так хорошо отлажена, как они это заявляют в своей рекламе! И неизвестно, как это скажется на твоем здоровье в отдаленной перспективе, оно у тебя всегда было слабое. Да и сама процедура может оказаться болезненной», – внутренний голос откровенно, грубо и привычно играл на потаенных душевных струнках Боба, наиболее чувствительных с детства. Боб понимал, что голос говорит правду, но от этого его решимость только укреплялась.

Откуда исходит этот привычно начальственный глас? Или, может быть, от кого? – Боб терялся в догадках.

К этому времени Боб уже неплохо изучил себя и прекрасно знал, что за ним «водится» достоинство, которое всегда готово было превратиться в недостаток: когда у него появлялась какая-нибудь неординарная мысль, она быстро превращалась в идею. Идея требовала обоснования, необходимые доводы появлялись в голове сами собой. В свою очередь, идея, «обсосанная» им и так и сяк, грозила стать сверхценной. И тогда эта идея завладевала им целиком, ни о чем другом Боб не мог более думать. Ситуация обычно усугублялась тем, что он отлично умел убеждать себя в абсолютной правильности того, чего ему в данный момент хотелось больше всего.

Внимательно изучив предлагаемый фирмой список личностей для внедрения, Боб остановился на позиции «имеющий повышенную склонность к риску». Да, именно риска так не хватает в его жизни. Ориентировочная сумма первоначального взноса показалась искателю приключений сносной. Не откладывая дела в долгий ящик, Боб с неведомым ему дотоле энтузиазмом отправился по указанному адресу.

Возбудившиеся родственники

Когда Боги хотят наказать нас,

Они отвечают на наши молитвы

О. Уальд

И снова та же очень значимая часть существа Боба мощно и уверенно излучала глухое недовольство. Постепенно недовольство стало складываться в отдельные слова и обрывки фраз. Очень скоро Боб обнаружил, что ведет полноценный и изнуряющий внутренний диалог. Еще больше Боба изнуряло то, что диалог постоянно переходил в монолог этого оппонирующего ему внутреннего голоса, который звучал все более повелительно до непререкаемости. Это показалось Бобу давно и хорошо знакомым. Ради развлечения он сопоставил тон, манеру выражаться, характер аргументации с тем, что привык слышать от своего теперешнего окружения. Никакого результата. Кто-то еще внутри явно прислушивался к диалогу и тихо посмеивался не без налета неодобрения и недоброжелательности.

Повинуясь внутреннему импульсу, Боб проделал те же сравнительные операции с недавним прошлым и с немалым изумлением понял, что оппонирующий ему внутренний голос принадлежит его недавно ушедшей в мир иной матери Герде. Кто-то, безусловно, знающий внутри торжествующе засмеялся: «Делаешь несомненные успехи, мой мальчик».

«Имей в виду, подселенная личность будет диктовать тебе свою волю! Ты заживешь чужой жизнью! Ты быстро и окончательно забудешь обо мне! Ты забудешь о нас с папенькой!». Последние сомнения исчезли без следа. Точно, это незабвенная маменька Герда.

К собственному изумлению, Боб воспринял увещевания всерьез, он попытался было урезонить почившую в бозе старушку, жалуясь на опостылевшую жизнь, но та лишь усиливала натиск, в ее тоне появились угрожающие нотки. В какой-то момент ему показалось, он нашел правильную принципиальную позицию и соответствующую ей не новую, но удачную формулировку: «умерла, так умерла». Но тут появился еще один голос, слабый, как бы шарахающийся от начальственного голоса маменьки: «Давайте все обсудим трезво. Опять эти вечные семейные скандалы», – тут Боба неприятно поразило понимание, что это голос его незабвенного папеньки.

«Как же они мне все надоели», – в сердцах сказал сам себе Боб, – Никакого покоя от родственников!».

А маменька Герда продолжала нудить с извращенным упоением: «Зачем же мы тебя лелеяли, растили, воспитывали, учили тебя? Это что, все зря? Забыть о себе самом, бросить все, что тебе привили родители, чему тебя научили в школе и университете!? И это все, чему ты смог научиться, на что ты оказался способен?».

«Спасибо Вам с папенькой за все», – и этим, исчерпывалось то, что смог удачно вставить в нескончаемый монолог усопшей маменьки Герды добрый Боб.

«Ты готов отдать свое физическое тело на произвол чужой, даже неизвестной тебе личности? Отдать на растерзание? Чтобы эта личность делала с телом все, что захочет? А сколько мы вложили в это твое физическое тело? И труда, и внимания, и заботы, и денег!», – без устали укоряла маменька.

Боб пытался вспомнить и думать о чем-нибудь другом, совершенно постороннем, чтобы отвлечься, но даже самые приятные мысли с легкостью изгоняла маменька Герда.

«Нет, я этого не допущу! Я с трудом смирилась с тем, что ты не дотянул до папенькиной ложи. Боже, как мне это тяжело далось! Но ты, хотя бы всегда был классным игроком в покер! Папенька, а ты что молчишь? Скажи же ему! А ты все сопишь и молчишь! Это же твой сын!».

К семейным дебатам снова присоединился долго крепившийся папенька Гилберт. Его стершийся бас и бесконечное менторство при жизни нередко приводил Боба в бешенство. Аргументация папеньки была более развернутой и строгой, однако существенно менее убедительной. «Сынок, это же лотерея. Может быть, тебе достанется личность, принадлежащая другой религии. Она может оказаться мусульманкой, или буддистом. Хуже того, баптистом или адвентистом седьмого дня. Это будет головная боль для нас всех. Вполне вероятно, у этой подселенной личности будет другой мировоззрение. Например, она не проявляет должного уважения к старшим и не чтит предков. А вдруг семейные узы для нее не являются святыми?! Или это гей, хуже трансвестит или что-нибудь в этом отвратительном роде?! А что ты будешь делать, если у него серьезное психологическое заболевание? Если он зациклен на какой-нибудь идиотской физике, химии, или, хуже того, математике? А вдруг он параноик, шизофреник? Ты хочешь вести жизнь параноика? Бояться всего и всех? Жить с ощущением, что тебя преследуют? Шарахаться от каждого движения мыши?».

«Папенька Гилберт, не говорите глупостей. Фирма все это проверяет досконально. А в контракте предусмотрены соответствующие пункты, защищающие клиента от ошибок и недоразумений», – неловко отбивался Боб.

Наконец, папенька привел, как ему казалось, решающий аргумент. «Дядя Фредерик, в память обо мне, вполне мог бы рекомендовать в ложу. Степени смотрителя построек тебе не достигнуть, но на что-нибудь попроще ты бы вполне мог претендовать».

В этот день Бобу пришлось изумиться и в третий раз, когда он услышал нестройных хор голосов, манифестировавших себя ни много, ни мало, как внутриличностную общественность. Эти голоса выступили в поддержку общей линии маменьки Герды и папеньки Гилберта, впрочем, иного от них трудно было ожидать.

Состоявшаяся нелицеприятная беседа с маменькой Гердой и папенькой Гилбертом, дружный напор внутриличностной общественности только укрепили Боба в том, что ему остро необходимо вмешательство извне, освежающая струя нового взгляда на жизнь, на людей, на себя самого. Более свободное и раскрепощенное поведение.

И все же, прежде чем принять это судьбоносное для себя решение, добрый Боб высоко оценил качество звучания внутри себя голосов своих ушедших в мир иной родителей. Эти голоса вполне могли бы привести его прямо в психиатрическую больницу, однако почерпнутые в научно-популярной литературе начальные сведения о личности и субличностях, человеческих существах и не-гуманоидах, пусть и казавшиеся ему ирреальными, надуманными и «высосанными из пальца», помогли ему снова обрести хотя бы относительную психологическую стабильность. Собраться, размежеваться и в каком-то смысле даже дистанцироваться от разъедающего его высокие стремления, намерения и планы вредоносного воздействия со стороны неожиданно воссоединившейся внутри него пары усопших родителей и ближайших родственников. И в еще большей степени разноголосого гула мелкой нечисти, самовольно окрестившей себя внутриличностной общественностью…

«Интересно, все эти, откуда ни возьмись появившиеся в моем физическом теле энергии родственников и друзей и многочисленные образовавшиеся по их мотивам субличности, они подвластны времени? Они подвержены постепенному распаду, разложению или хотя бы старению? – невесело размышлял Боб, – Или, может быть, они со временем ассимилируются в мои собственные, родные энергии, ведь их же, в конце концов, намного больше! И есть ли хотя бы какой-то шанс избавиться от них естественным путем? Или пусть даже неестественным».

Платиновая блондинка, как маркетолог

Женщина – это начало и причина всего

Огненный учитель

Его встретила свирепого вида неопределенного возраста платиновая блондинка, которая сонно и не без критичности оглядев Боба, сказала:

– Меня зовут Сюзанна Мона́ндри. Я маркетолог, принимаю заказы на подселение личности.

– Это как раз то, что мне нужно, – насколько мог оптимистично подтвердил Боб, Меня зовут Роберт Озерок, можно просто Боб. Мне как раз требуются Ваши услуги.

– Очень хорошо. Позволю себе маленькую вводную, – непринужденно и лениво продолжила приемщица, – Вы для нашей фирмы, во многом, не клиент, но пациент. И даже не столько клиент, сколько пациент. Итак, на что жалуетесь?

Ее лицо медленно теряло некоторую часть свирепости, однако обретало очевидную непроницаемость. Бобу она все еще казалась недостаточно приветливой и уж совсем не привлекательной.

– Если кратко, – на недостаток драйва, – скромно ответствовал Боб, – Драйва, простора, свободы, импровизации. Мне необходимо право самостоятельно распоряжаться самим собой. Жесткие рамки и ограничения привычной для меня жизни, так называемого стабильного благополучия, меня тяготят, они сковывают меня, как настоящие кандалы. Хочу рискованных ситуаций, действовать на грани жизни и смерти, испытывать острые ощущения, и всякое такое. Как в том кинофильме, про адреналин.

А иногда мне хочется быть просто бузотером, фрондером, нарушителем традиций, возмутителем спокойствия, своего рода социальным экспериментатором.

Он почему-то решил, что тут надо быть честным, почти как с самим собой. Маркетолог Мона́ндри понимающе и сочувственно кивнула.

– Так Вы – любитель экстрима? – скривила губы приемщица.

– Скорее – мечтатель об экстриме, – сознался Боб.

– Надо понимать, что мы получаем от внешней среды совсем не то, что среда готова нам дать, но только и исключительно то, что мы сами готовы от нее взять, – несколько неожиданно приемщица проявила очевидную склонность к бесплодному мудрствованию.

– Вот-вот, мне и хочется именно взять, получше и побольше, – с готовностью подтвердил Боб, – И чтобы все было в сочетании с интересными приключениями, с привкусом опасности, как бы с перчиком.

Неторопливо перебирая лежащие перед ней бумаги, приемщица поинтересовалась ледяным тоном:

– А почему бы Вам не пойти на биржу, не поиграть? Уж там точно все бурлит, и скуки однозначно нет. Деятельность биржи основана на принципах непредсказуемости и неопределенности, ведь именно этого Вам и не хватает, не так ли?

– И еще на принципе неосведомленности, – смело добавил Боб, – Биржа дает надежду, но не дает гарантий. Там побеждают лишь очень немногие профессионалы и проигрывает огромное количество профанов. Там все временно, биржа людей высасывает и выбрасывает. Такая перспектива меня не устраивает.

– Но в драйве биржевым игрокам не откажешь! – продолжала лениво подначивать приемщица.

– И потом, игра на бирже – это очень как бы узкая и однообразная деятельность, для меня это некомфортно. Короче, я не игрок, Для меня неинтересно полагаться на волю случая, хочу рисковать, но чтобы результат зависел, прежде всего, от моих собственных усилий, – гордо отвечал Боб.

Когда она посмотрела на него в следующий раз, Боб вздрогнул от изумления: огромные серо-зеленые глаза на нежном лице сверкали, в них сквозили недюжинный ум и огромная жизненная сила.

– Какого рода драйв и свобода Вас интересует? Вам требуется доминирующая личность благородного сэра с тонким пониманием искусства или, может быть, предпочитаете повышенное внимание женского пола? Есть еще «душа компании», «коллекционер» (чего и кого – сами разберетесь). Вот еще интересные варианты в нашем модельном ряду: нумизмат, айтишник (в смысле компьютерщик), актер, философ, экстрасенс, трейдер, боксер, литератор, архитектор, игрок. У нас есть личности на все вкусы, только выбирайте. Везде довольно специфичные свобода и драйв и, конечно, риск.

Маркетолог Мона́ндри выжидающе уставилась на Боба.

Названия модельного ряда показались Бобу забавными, однако несколько неопределенными, более того, двусмысленными.

– А какие механизмы классификации личностей Вы применяете? Кто и как их относит к тому или иному виду? – не удержался от того, чтобы задать вопрос «на засыпку» Боб.

– Вы знаете, все очень просто: поступающие к нам личности самостоятельно именуют свою категорию, сами выбирают название своего типа личности. Мы все систематизируем, оцениваем и в случае серьезных расхождений с реальностью предлагаем поступившей личности произвести необходимые корректировки.

– Понятно. Актер, это, конечно, очень интересно, однако мне хочется реального риска, не виртуального и не наигранного. Чтобы драйв, свобода и риск, вкус борьбы были настоящими. И еще: я сильно соскучился по импровизации!

– Дорогой Роберт, мы не оригинальны в своем подходе: практически любой каприз – за Ваши деньги! – маркетолог Мона́ндри выдавила из себя некое подобие улыбки.

– А что такое нумизмат? Тоже благородный сэр? Что конкретно имеется в виду? – Боб решил начать обсуждение с малого, но важного, так, для пробы, типа рекогносцировки.

– Именно то, что Вы подумали, речь идет об особой способности виртуозно коллекционировать денежные знаки… В том числе, и прежде всего, современные, типа долларов, евро, – Сюзанна хитро улыбнулась, – Биткоин и любые другие квазивалюты. Это у нас самый востребованный вариант. К сожалению, мы располагаем только одной моделью и все копии уже заняты. Это личность крупного банкира. Перед смертью он завещал ее нашей фирме из уважения к владельцу и в обмен за всестороннее предсмертное обслуживание, в период дожития, – госпожа Мона́ндри сделала акцент на слове «всестороннее» и снова хитро улыбнулась. Боб поймал себя на мысли, что по ходу их беседы приемщица постепенно оттаивает.

Желая ускорить этот процесс, он сдержанно засмеялся.

– А почему бы Вам не сделать дополнительный тираж этой уникальной личности? Вы же сами говорите, что умеете это делать? – осмелился выступить с простеньким рацпредложением Боб.

– Да потому, что каждая последующая копия оказывается значительно слабее предыдущей. Неужели Вы не понимаете? – почти искренне удивилась приемщица, – Примерно после десятой итерации копирование становится бессмысленным, поскольку копия уже не отвечает своему предназначению, в данном случае не умеет ни зарабатывать, ни приобретать, ни завладевать каким-либо способом денежными знаками, то-есть их коллекционировать. Она умеет их только тратить, а это мы все умеем! Или я не права?

Маркетолог Сюзанна, без сомнения, была права. Не без колебания Боб предпочел придерживаться изначально избранного варианта и был уже готов подтвердить свою приверженность и даже где-то склонность к риску. Но приемщица раскрыла еще не все карты.

– Нам нужны Ваши установочные данные, прошу прощения, Ваши паспортные данные. Желательна история болезни, хотя бы краткий эпикриз. И сдать биологический материал… в минимальном объеме.

– В свой следующий визит мною все необходимое будет предоставлено, – с энтузиазмом отозвался Боб.

– Это позволит нам подобрать оптимально сочетающуюся с Вами личность, – пухлые губы приемщицы все чаще трогала легкая доброжелательная улыбка.

– У меня все необходимые документы с собой, – с готовностью отозвался Боб. Он передал приемщице бумаги.

– Так, Рак, Кабан, Липа, хорошо…, – поигрывая ресницами, приемщица бегло ознакомилась с документами, – Вы не шокированы моей необычной терминологией?.

– Нисколько. Я увлекался астрологией, правда, неглубоко, эти подходы в некоторой степени мне знакомы. Европейский, китайский, древесный гороскопы. Все это очень интересно. Я разделяю подобные подходы, в определенной степени.

– Превосходно! Тогда Вам будет намного легче познакомиться с нашими технологиями. Имеющаяся коллекция довольно обширна. Вот, можем предложить личность хитреца на любой вкус. Вид космограммы – скорее всего, гроздь, выраженное яньское или иньское начало. Наиболее хитрые знаки в порядке приоритетности – Дева, Весы, Водолей, Козерог, Близнецы, – приемщица испытующе взглянула на Боба. Не уловив недоумения, она продолжила:

– Сильные планеты для обманщиков: Сатурн, ведь в хитрости надо быть стойким, типа упорно долбить в одно и то же место. Если сам не помнишь, что соврал, ты не хитрец, а тривиальный склеротик. Что еще? Уран, – способность мгновенно перевернуть собственное обещание вверх ногами, типа «это не мое обещание, а Ваше». Обязательно, достаточно сильная Луна, ведь обман действует тем лучше, чем он эмоциональнее, – в своих последних аргументах госпожа Мона́ндри была особенно убедительна.

Боб задумался.

– Вижу, не хотите хитреца, – спохватилась приемщица, – Возможно, Вас заинтересует циник, хам. Давайте посмотрим, что по нему… Вид космограммы – качели, либо оборотень. Начало – дэн. Кресты: подвижный или неподвижно-кардинальный. Выраженные стихии: вода-земля или вода-воздух. Самые циничные знаки? Это известно: Скорпион. потом идут Весы, Рак, Водолей, по-иезуитски хамят Девы. Забыла про Стрельцов, этот хамит, как соловей поет, то-есть не хамящх Стрельцов не бывает. Так, сильные планеты у хамов – Плутон, его супруга Прозерпина, интеллектуально прислуживающий им Меркурий, последние в этом списке – Сатурн и Марс.

Боб был действительно не чужд астрологии, он слушал рассуждения приемщицы с интересом. Ему показалось, что приемщица старательно избегает упоминания знака Близнецов.

– Мне бы что-то поближе к драйву, к опасности, к оправданному риску, к импровизации, – жалобно попросил Боб.

– И с легким оттенком криминала, не правда ли? – небрежно поддразнивала госпожа Мона́ндри, – Что это за мужчина, если в его отношениях со слабым полом совсем не чувствуется криминала?

Бобу хотелось посмеяться над грубой остротой приемщицы не только из вежливости, но он сдерживал себя, прикрывая рот и вздрагивая от хохота. Боб был в этот момент вполне искренен и знал, что его жесты и позы будут высоко оценены. А госпожа Мона́ндри внимательно за ним наблюдала. «Такого нелегко вывести из себя, он – воплощение надежности, и если уж он влюбляется, то сильно. И ему тоже необходимо дружеское плечо рядом», – эти простые выводы позволили ей принять почти окончательное решение.

– Возможно, только с ну о-очень легким оттенком, – почти успокоившись, не стал вступать в затяжные дебаты Боб.

– Так бы сражу и сказали! – обрадованно провозгласила приемщица, – Смотрим про драйв. Это значит, нам нужна храбрость, способность идти на риск. Вот: необходимый вид космограммы – чаша или лук. Начало, чаще всего, яньское. Крест кардинальный. Выраженные стихии, естественно, огонь-земля, огонь – воздух. Наиболее склонные к риску знаки – Скорпион, Козерог, Водолей, Овен, Стрелец. Все правильно. Отметем планеты, дающие трусость, это Прозерпина, Луна, Сатурн и Нептун. Остальные планеты дают по-разному выраженную склонность к риску. Есть неосознаваемая (бездумная) храбрость, существует осознанная храбрость, наконец, управляемая храбрость, иначе говоря, способность к риску в нужный момент, и это высший пилотаж. Вам нужно что-то подобное?

– Пожалуй. Но лучше не бездумное, скорее это должна быть управляемая храбрость. И дерзость, – Боб прислушался к звучанию слова, – Да, именно дерзость.

– Ваши подходы заслуживают уважения, это очень по-мужски. Хочу сразу поставить все точки над i. У нас имеется несколько личностей наркоманов, всякого рода бездумных экстремалов, их постоянно тянет в новое, неизведанное состояние. Если нет четко выраженного синдрома опасности – они не ощущает полноты жизни. Эти люди искусственно создают для себя опасность смерти, чтобы радоваться каждому глотку жизни. Эта линейка включает тоже довольно большое разнообразие профилей, в частности, гонщик, путешественник, зверолов, скалолаз, в смысле альпинист, планерист, дайвер, есть даже диггер и «селфист» – это от модного слова селфи. Надеюсь, Вы пришли не за этим? Все это можно получить гораздо проще и даже дешевле – самому, без всякого предварительного подселения, принять наркотик или прыгнуть с парашютом. Или вскарабкаться на статую свободы и сделать это самое селфи, – когда Мона́ндри смеялась, она касалась мизинцев своих губ. «Это означает, что у нее имеются собственные представления о «хорошем тоне», грации и женственности, и что она твердо следует эьтим представлениям всегда и везде. И ей нравится быть в центре внимания», – сказал себе Боб.

Не без колебаний он предпочел придерживаться изначально избранного варианта и подтвердил свою ранее заявленную склонность к риску в форме высшего пилотажа, и без наркотиков. Приемщица с подозрительным энтузиазмом придвинула к нему стопку документов.

– Вот как раз остался великолепный вариант… Не просто склонность, но богатейший опыт дерзкого, рискованного поведения в форме… высочайшего пилотажа. Храбрец, смельчак, отжигает, как никто! Без драйва с ним не останетесь, это точно. Правда у него есть один недостаток.

– Какой же?

– Он бабник, – верхняя пуговица на блузке у приемщицы самопроизвольно расстегнулась, при этом край юбки отчетливо сдвинулся ровно на пять дюймов вверх.

– Так в моем случае это же достоинство! – обрадовался Боб, не без усилий делая вид, что не заметил изменений в имидже мадам Мона́ндри (или мадемуазель?).

– Зато его выраженный Хирон будет помогать Вам выходить сухим из воды в самых, казалось бы, запутанных ситуациях…

Но Боб ее перебил:

– А это не опасно для здоровья? Подселение чужой личности? – счел необходимым уточнить он.

– Опасно? Да Вы что! Ничуть. Подобного рода поселения происходят в нашей повседневной жизни сплошь и рядом. Только нами обычно не диагностируются и не контролируются. И обычный человек даже не обращает на это внимания. А наша фирма предлагает личность с заданными клиентом характеристиками, в полном соответствии с его пожеланиями.

– Подселения происходят в повседневной жизни? Неужели!? Расскажите подробнее, – попросил Боб.

– Ну, предположим, у нас имеется дедушка. И этот дедушка находится при смерти. Его предусмотрительная личность осматривается вокруг себя в поисках замены физического тела, которое она потребляет. Ей нужно что-нибудь близкое по вибрациям. А что ближе всего по вибрациям телу дедушки? Конечно, кто-нибудь из ближайших родственников. Личности уходящего дедушки хочется новое тело, которое бы имело побольше жизненной силы. А если выбирать из родственников, то больше всего жизненной силы у маленького внучка. Вот личность и переселяется в физическое тело любимого внучка, если он, конечно, имеется в наличии.

– Какая интересная теория… И что, когда дедушка отправляется в мир иной, его личность триумфально переселяется в тело любимого внучка?

– Конечно! Вы не знали? – женщина медленно и умело улыбнулась.

– Круто, никогда об этом не задумывался.

– Век живи – век учись, – назидательно произнесла госпожа Мона́ндри. Бобу показалось, он увидел золотистое сияние вокруг ее головы, которое стало медленно мерцать. Это почему-то придало ему смелости.

– Скажите, а еще есть варианты, кроме подселения? Что-то более радикальное?

– Можно сдать в аренду свое физическое тело с отселением собственной личности, но как минимум, на десять лет. За это фирма платит большие деньги. Три года даются «на прогул» полученных денег. У нас образовался уже большой фонд физических тел. Но не тяните с решением: пока Ваше тело еще относительно молодое и здоровое. Пройдет время, и Ваше тело уже не будет никого интересовать совершенно.

– Неужели все так просто? – изумился Боб.

– Ну да. Зачем усложнять?

– Но… если я сдам в аренду свое тело, что Вы сделаете с моей личностью? Куда Вы денете мою личность? Куда Вы ее отселите? – забеспокоился Боб (или его личность?).

– С этим проблем нет никаких. Мало ли нищих, бродяг, они готовы подселить к себе что хотите и кого хотите буквально за гроши. И притом передать свое тело в полное распоряжение подселенцу, не оставив себе права голоса.

– Говорят, у человека есть еще сущность? Типа личность – негуманоидная и внедренная извне, а сущность – человеческая?

– Про сущность ничего не скажу, сама не в курсе. Вообще, считается, что человеческая сущность у подавляющего большинства людей находится постоянно в спящем состоянии. Может, это и к лучшему.

– Хорошо, торопиться не будем, со сдачей в аренду своего тела пока подожду, Я уж лучше по старинке – в своем физическом теле, со спящей сущностью и со своей родной личностью, не хочется разбазаривать имущество. Давайте пока разберемся с подселением личности.

– Мудрое решение, – взмахнула ресницами Сюзанна, – Вернемся к нашему модельному ряду. Вот тут у нас есть роскошная модель. Самый убойный вариант на тему риска. Вам будет предложена, конечно же, сильно смягченная копия.

Подход Бобу понравился. Он выразил предварительное согласие.

– Но мое физическое тело выдержит сразу две личности?

– У любого человека имеется множество самых разных субличностей, которые могут разрастаться и со временем становиться сопоставимыми по энергетической мощи с личностью.

– Какие например?

– У мужчин это субличность хулигана и грубияна, лжеца, подхалима, преступника. Распространены субличности любовника, лентяя, профессионала, руководителя, скряги и прочая и прочая. Мне продолжать?

Кто-то внутри него вяло отметил, что все субличности из перечисленного ряда носят откровенно негативный оттенок, ну, может быть, кроме профессионала, руководителя, которые в этом ряду тоже обретают нехорошую окраску. Это заставило Боба сделать более подробные оговорки относительно того, от чего он стремится однозначно дистанцироваться.

– И вот еще что. Не хотелось бы чокнуться, то-есть повредиться умом, в результате этого Вашего подселения личности. И в этой связи вопрос: надеюсь, никакя двойственность, мультивалентность влечений, раздвоение личности, шизофрения мне не грозит? Меня не устроят даже легкие психологические расстройства, такие как различного рода фобии, истерические, деперсонализационные проявления, сверхценные идеи и, конечно, паранойяльный бред, – будь то бред изобретательства, сутяжничества, любовный, ревности, – независимо от его характера. Особенно меня пугают негативные изменения личности – аутизм, эмоциональное опустошение, апатия. Совершенно не привлекают также бредовые идеи абстрактного, метафизического содержания. И ведь по статистике наиболее тяжелые формы заболевания встречаются преимущественно у мужчин. И в этой связи, Вы бы могли дать мне хотя бы какие-то гарантии?

– В нашей обширной практике таких остро негативных случаев не наблюдалось. Конечно, амбивалентность, равно как и отсутствие малейших признаков шизофрении мы Вам гарантируем. Если только Вы сами не склонны к обратному. Впрочем, судя по предоставленной Вами информации, этого не наблюдается. Залогом безопасности в этой части является устанавливаемая нами строжайшая иерархия личностей. Но в договор мы можем внести положение, гарантирующее Вам отсутствие всякого рода негативных последствий и проявлений. Это нам по силам. Кроме того, могу Вас порадовать: в возникновении и течении подобных заболеваний ключевую роль играют конституционно-генетические факторы. Мы исследовали Ваш организм достаточно глубоко, эта сторона Вашего существа выглядит чуть ли не идеально, – госпожа Мона́ндри ласково улыбнулась.

– Вы меня немного успокоили, – расплылся в ответной улыбке Боб.