Несчастная сестра сидела на кровати, прижимая к груди остатки бюстгальтера, ее хрупкие плечи содрогались от рыданий, на невинном личике застыла гримаса боли и обиды, по полу разбросаны предметы дамского туалета. Насильник, мерзкий толстяк с расцарапанным до крови лицом, стоял посреди комнаты, спешно застегивая брюки. Со лба струился пот, ему было страшно. Поруганная честь сестры взывала к отмщению! Я двинулся на него, вращая белками. Увидев дикие глаза прокурора, толстяк пал ниц к стопам возлюбленной, умоляя немедленно выйти замуж. Я выдерживал паузу, с шумом раздувая ноздри. Кто знает этих женщин, вдруг любовь? Не следует карать с плеча. Пума тоненько всхлипнула:
– Он женат! – и залилась рыданиями. Немезида в моем лице сняла трубку с телефона:
– Милиция? Срочный вызов.
Толстяк униженно запричитал.
– Я… мы с вами. Договоримся. Я готов возместить ущерб! Пожалуйста.
Моя рука положила трубку. Он пустил слезу, просил не губить детей, помянул тещу и больную жену, брат и сестра выжидающе молчали.
– Если соблаговолите принять в дар…
Да что он мямлит? В нетерпении я топнул ногой, закачалась люстра.
– 5 тысяч, – заключил толстяк упавшим голосом.
– Что?!
– 10 тысяч! – горячо заверил толстяк и посмотрел на Пуму, боясь продешевить.
– 20, – сказала она, промокнув платочком остатки слез и высморкалась. Вообще мы рассчитывали на 5-7, зачем крайности? По тем временам «Жигули» или квартира однокомнатная. И это без грязного секса, и это только начало, проба пера. Но пострадавшая есть пострадавшая, ей решать. Толстяк начал торговаться, я отошел к окну, чтобы не мешать возлюбленным. Он просил сбавить до 15, стенал и канючил, жена с детьми по миру пойдут, он всенепременно повесится. Признаться, растрогал! Прокурорское сердце смягчилось, зачем доводить советскую торговлю до суицида. Я готов был пожурить его и отпустить с миром восвояси. Но Пума даже бровью не повела, стояла на своем: 20, и все тут.
– Вампиры! – с ненавистью сказал он. – Будьте вы прокляты!
Вот и делай добро. Премьера прошла блестяще, а мое хобби вступило в новую, творческую стадию. К сожалению, только на этом этапе я начал постигать смысл и разумность бытия, но… поздно. Законы драматургии, которыми я нещадно оперировал своих клиентов, предписали мне суровый конец. Раскаяние и приговор меня ожидали, а пока? Жизнь продолжалась.
Глава 6
Мэр
Для них не скажешь: «Ленин умер!»
Их смерть к тоске не привела.
Еще суровей и угрюмей
Они творят его дела.
«Ленин». Есенин.
В Приемной председателя Горисполкома было людно. Пышнотелая секретарша в зеленой блузке посмотрела на стремительно возникшего из коридора мужчину. Темный костюм-тройка, подтянутая фигура и решительная походка подсказали ей, что посетитель попытается проникнуть в кабинет мэра без очереди. Действительно, тот с ходу взялся за массивную ручку полированной двери, но, услышав негодующий возглас секретарши, задержался и неучтиво произнес:
– У себя?
– Петр Тимофеевич занят, срочное совещание, – высокомерно изрекла секретарша. – Вы по какому вопросу?
– По личному, – сообщил посетитель, отпуская ручку. – Надолго?
– Совещание не запланированное, могу записать на конец рабочего дня или на понедельник, – секретарша выразительно покосилась на добрый десяток разных посетителей, которые смирным рядком сидели на стульях, ревниво прислушиваясь к разговору. – Как вас записать?
– Я сам представлюсь, – посетитель широко распахнул дверь, и вошел в кабинет. Секретарша ахнула и, не смотря на тучность, подпрыгнула зеленым мячиком и поспешила следом.
Сидевшие за длинным Т-образным столом чиновники, человек двадцать, дружно воззрились на вошедшего без предупреждения мужчину. По пятам возникла возмущенная секретарша, однако по реакции сидевшего во главе стола хозяина города поняла, что ее участие не требуется, и тихо исчезла, аккуратно прикрыв дверь снаружи. Наглец поздоровался общим кивком и застыл в ожидании, словно ватага чиновников должна немедленно прервать заседание, вооружиться лопатами и заняться делом. Присутствующие обратили преданные взоры на хозяина кабинета. Морщинистый невысокий лоб переходил в плоскую, похожую на блюдце, лысину; седые волосы, подстриженные ровным газончиком, напоминали одуванчик; бифокальные очки в модной оправе; дряблые щечки вокруг рта. Председатель горисполкома вполне бы сошел за стареющего профессора, ему было лет семьдесят, если бы не ледяной взгляд водянистых глаз и не крючковатые цепкие пальцы, которые вызывали ассоциации с пауком или осьминогом.
– Здравствуй, Сережа, – будничным тоном сказал мэр, обратившись к посетителю. Как по команде, присутствующие закачали резиновыми улыбками в знак приветствия. Хозяин кабинета кивнул на мягкие стулья, расположенные вдоль стены. – Присаживайся, мы заканчиваем.
Ежов, а это был он, с независимым видом опустился на один из стульев, в сомнении осмотрелся. Кабинет был отделан в стиле советских времен. Коричневые панели из мелко тисненой кожи матово светились, их хотелось потрогать. Простенки меж окнами были скрыты портьерами цвета запекшейся крови, на полу раскинулся традиционно красный ковер, предназначенный для промывания мозгов и прочих экзекуций. Мебельная стенка с множеством створок, наверняка, скрывала в себе полезные шкафчики, например, тайный сейф или бар, ход в бомбоубежище или дверь соседнюю комнату, где имелось же самое со всеми удобствами, еще и постель для отдыха с секретаршей, недаром же она блондинка, еще и пухлая. Думалось не от скуки, но, чтобы сократить время ожидания, а скучать Ежов мог и в гостинице. Совещание подходило к концу, хозяин кабинета давал последние указания, а за его спиной щурил бронзовый глаз вождь мирового пролетариата В. И. Ленин. Аж три хрустальные люстры висели над длинным столом, угрожая жизни заседающих в случае своего неожиданного падения. Наконец, совещание кончилось.
Присутствующие поднялись и, наступая друг другу на пятки, покинули кабинет начальника. Мэр поднялся последним, оказавшись невысокого роста и весьма щуплой комплекции. Провожая подчиненных, он естественным образом приблизился к посетителю, одновременно тот двинулся навстречу и протянул руку.
– Здравствуй, папа.
– Какими судьбами? – мэр рукопожатием не ограничился, обнял Ежова за крепкие плечи, получив тем самым родительское удовольствие, заулыбался, но, заметив мрачное настроение сына, посерьезнел. – Что-то случилось?
Прервав семейную сцену, в кабинет зеленой тучкой заплыла секретарша.
– Петр Тимофеевич! Извините. Какие будут распоряжения? Посетители ждут приема.
– Сколько человек?
– Записалось одиннадцать.
– Четверых на завтра! Остальные после обеда.
Секретарша с подозрением смотрела на Ежова.
– Петр Тимофеевич. Разрешите напомнить. Завтра расписано по часам.
– Сережа, поскучай пару минут, я сейчас!
Стремительным шагом мэр вышел из кабинета, секретарша выкатилась следом. До Ежова донесся отцовский голос, который решал вопросы по-ленински картаво, легко и просто. Кому-то дал текущее поручение, кому-то что-то подписал, кого-то перенес, а кого-то без стеснения послал матом. Вот и все. Вернувшись, как и было обещано, через пару минут, мэр закрыл дверь поплотней, присел рядом с сыном.
– Я тебя случаю, Сережа. Выкладывай.
– Это я тебя слушаю. Ты просил помощи, я приехал.
– Я просил помощи? – мэр улыбнулся. – Поясни, пожалуйста.
– Следует понимать, что ты ничего не писал и не просил меня срочно приехать.
– Разумеется, нет. Ты недавно был в гостях.
– Вот как?
– Это не значит, что я тебе не рад!
Вместо объяснений Ежов достал из кармана аккуратно вскрытый конверт, протянул отцу. Тот сразу посмотрел обратный адрес, хотел что-то сказать, но промолчал, потом вынул листок писчей бумаги, сложенный вдвое, развернул, и хмыкнул. Письмо было напечатано на машинке. Он кинул взгляд на сына поверх очков, и стал читать.
«Здравствуй, Сережа! У меня неприятности, серьезные. Желательна твоя помощь. Приезжай, как только сможешь. Не хочу доверять подробностей письму, телефону тоже, все объясню при встрече. По приезду остановись в гостинице «Центральная», номер будет забронирован. Свой приезд постарайся оставить втайне, домой не приходи и не звони, все очень серьезно. Жду тебя на работе с 11 до 12, буду на месте, в приемной не задерживайся. Жду тебя! Твой отец».
Мэр закончил чтение, снова глянул на сына поверх очков.
– Ты из-за этого приехал?
– А разве мало?
– Теперь более чем достаточно, – не отдавая письмо, мэр легко встал, вернулся к своему столу и взялся за телефон. – Вызову начальника милиции, пусть займется.
– Папа, не спеши, – остановил Ежов. – Вначале объясни.
Мэр положил трубку. Поразмыслив, сел в кресло.
– Это не мое письмо, – он показал конверт. – Оно не подписано. На машинке я печатать не умею, а если попросил секретаршу, то подписал бы. Пусть милиция займется! Безобразие.
– Вначале я тоже всерьез не принял, но есть одно «но». Это письмо отпечатано на твоей старой машинке. Я отыскал образец и сравнил. Обнаружилось полное совпадение, сомнений быть не может. Это именно наша машинка, домашняя. – Ежов подошел к отцу и вынул из кармана еще один листок. – Помнишь, я как-то рапорт составлял, это черновик. Можешь сравнить. Буква «р» слабо пропечатывается, «с» подпрыгивает. – Он положил листок рядом с первым письмом и, взяв карандаш из канцелярского набора, стал показывать отцу. – Видишь? Литер «б» вообще из другого шрифта.
– Глазам не верю, – мэр, поправив очки, следил за карандашом. – Это точно?
– Ошибка исключена. Литер «б» я собственноручно когда-то с другой машинки переставил.
– Но письмо-то я не писал! – мэр в расстройстве снял очки и потер уставшую переносицу. – С утра бумагами завалили. Линзы менять надо.
– Лучше объясни, что тут вообще происходит? В городе.
– В городе порядок! Старая машинка, значит. Не хотел тебя вмешивать, придется, раз уж приехал. В общем, недели две назад отравили собак. Ты в гости приезжал, после этого. Дня через два, кажется. И что странно. Ты же знаешь! Жанна и Боцман. Дрессированные овчарки, их охрана боится, не гавкнули, отравы нажрались. Утром как бревешки лежали. И в тот же день, прямо в Исполком, письмо доставили дикого содержания, – мэр выдвинул ящик стола, достал похожий конверт, положил рядом. Рисунки на конверте, марки одинаковые, и адрес тоже на машинке отпечатан. – Читай, сынок, до чего дожил твой папа на старости лет.
Письмо гласило:
«Старый хрыч! Убирайся на пенсию, приготовь банк и архив к изъятию. Даю 2 недели со дня, как сдохли твои собачки. Если обратишься в милицию, тебе кишки выпустят. Привет от Багиры. Фауст».
– Та же машинка, – Ежов вопросительно поднял глаза.
– Скажешь, тоже я написал? Старый хрыч, убирайся на пенсию, кишки выпущу. Нет, этого я так не оставлю! Пусть милиция разбирается.
– Только дров наломают. Тут дело личное!
– Это служебное дело. Архив, пенсия… Пусть профессионалы работают.
– Не забывай, я тоже профессионал, хотя и бывший, – Ежов сел на ближайший стул. – Я задам тебе несколько вопросов, а потом решим, как быть. Договорились?
– Спрашивай, Сережа, – мэр надел очки, глянул на часы. – Предупреждаю сразу, времени мало, в 12 надо быть в Обкоме.
– Начнем с обратного конца. Кто такой Фауст?
– Понятия не имею, – мэр посмотрел с иронией. – Не общался, не знаком, никогда не слышал. Вот только читал про него. Доктор Фауст, договор с дьяволом. Может, Гете позвоним?.. Извини, шутки тут неуместны. Предположений не имею. Что еще? Спрашивай.
– Проститутка Багира! Тоже не слышал?
– С данным контингентом не общаюсь, – сухо сказал мэр и неожиданно подмигнул. – Возраст.
– Весь город знает, – Ежов не принял шутку, на скулах играли желваки – В газетах пишут. Ее убили как раз 2 недели назад, а тело обнаружили на городской свалке, на днях. Очередная жертва маньяка. Понимаешь?
– Понял, – мэр обеспокоился. – Пусть милиция разбирается! Тебе не надо ввязываться.
– Что значит, не надо? Письмо я получил. Проститутку убили, собаки отравлены. И отравил их, судя по всему, кто-то свой, во всяком случае, хорошо знакомый. Из чужих рук они не ели, сам знаешь. Если ты письмо не писал, кто забронировал номер? А он был забронирован! Опять же, пишущая машинка. Кто имел доступ, бывал в доме? Про какой архив идет разговор, какой банк? Вопросы требуют ответа, тогда вычислим преступника, хулиган это или что похуже. Это не шутки!
– Понимаю, осознал, – мэр глянул на часы. – Впопыхах ничего не решим.
– А навскидку? Нужны зацепки. Может быть, домработница? Кто-то из охраны имеет доступ. Это близкий человек. Дарья Семеновна, ее знакомые? Ты можешь не знать.
– Что ты, Сережа. Мачеха твоя святая женщина. Она и домработница, хозяйка и повариха. Никто не бывает. Как же я забыл? – мэр хлопнул ладонью по столу. – Этой машинки давно в доме-то нет! Валера как-то попросил, у него электрическая машинка сломалась, отдал в ремонт, тут понадобилась, да зачем она? Хлам старый, потом выбросил, наверно. Это года два назад было, я и забыл.
– Братец мой сводный, о нем речь?
– Послушай, Сережа, – мэр постучал пальцем по часам. – Наверно, у тебя дела в городе?.. У меня предложение. Ты вечером приезжай домой, не спеша посидим и все обсудим, под пельмени. Дарья Семеновна обрадуется! Старка припасена, твоя любимая, водочки выпьем. Без повода не разрешает, заботится. Решено? Ставлю на голосование.
– Принято единогласно. – Ежов поднялся. – До вечера дел хватит.
– Отлично, – мэр тоже соскочил. – Тебе куда? Если по пути, подброшу. Или доедем до Обкома, потом Юра тебя доставит, куда скажешь.
– Думаю начать с Валерки, Центральный гастроном.
– Поаккуратней, пожалуйста, – мэр уже открыл стенной шкаф и облачался. – Он хороший парень. Собака меж вами пробежала. Прямо Каин и Авель. Может, его позвать? Заодно и помиритесь.
– Это вряд ли.
– Как тебе? – мэр стоял в сером пальто с каракулевым воротом и такой же папахе.
– Кокарды не хватает, – усмехнулся Ежов. – Хоть сейчас на трибуну Мавзолея.
– А что, – в тон ответил мэр. – Я подумаю. Были предложения, но! Здесь я хозяин. А что Москва?.. Отказался, в общем. Ты в гардеробе разделся или в приемной?.. По коням.
Они вышли из здания Горисполкома и по широкой лестнице спустились на грешную землю, где ходят и живут обычные люди. Против вчерашнего значительно потеплело, сыпал реденький снежок. Мэр покосился на клетчатое пальто сына, явно демисезонного покроя, без теплого воротника, ничего не сказал, решив при случае сделать подарок. Черная «Волга», хищно вывернув широкие колеса, сыто урчала на холостых оборотах, поблизости старательно пыхтел трудяга-самосвал, скребком вылизывая исполкомовскую стоянку. Мэр по-хозяйски приблизился к «Волге», распахнул переднюю дверку, перед тем как сесть, обернулся к сыну, протянул ему свой портфель.
– Возьми, положи там. Знаешь, в чем разница? Раньше ездили на заднем сиденье, а теперь рядом с водителем, вот и вся Перестройка. Зато машина новая. Здравствуй, Юра.
– Здравствуйте, – толстяк Юра растянул холеную физиономию в улыбке. – Куда едем?
– Добросим товарища до Центрального гастронома, и сразу в Обком. Учти, опаздываем.
– Сделаем, Петр Тимофеевич.
Водитель дождался, пока пассажиры захлопнут дверки, повернулся, вдруг подпрыгнул на сиденье, и начал яростно давить на клаксон. Прямо на них задом пятился самосвал. Массивный зад грузовика с заляпанными грязью номерами замер в каком-нибудь полуметре от их капота. Мэр города с веселым любопытством рассматривал полукруглый борт, нависший над лобовым стеклом. Юра перестал давить на клаксон и ревел мотором в ожидании, пока грузовик освободит проезд. Но самосвал вдруг дернулся и заглох.
– Ездюк! – выругал шофер Юра незадачливого коллегу. Сам он был в костюме с галстуком, тут сбоку выскочил чумазый парнишка в ватнике и брезентовых рукавицах, мельком глянув на озверевшего Юру, схватился за металлический трос, прикрепленный к станине, начал разматывать.
– Этого еще не хватало. Сломался, – мэр начал волноваться.
