Нет явной черты между посадской частью и бедной окраиной.
Одинаково любопытна кухня, трактирский быт, способы содержания скотины.
Надо же: тут в центре пасутся коровы! В Нотр–Даме, говорят, теперь такого уж нет!
Смешны игры шахтёрские, полугородские, где ядро составляют кулачные бои без правил. Тож и зимой после взятия Царь– горы. «Массовость и привлекательность» – девиз директората U.А.«Коpizub & Belg–Frank» и всей его рекламной компании.
Стравливают собак с боевыми петухами, крысиные бега в ходу. Тараканьи в ближайшей перспективе. И то против тараканьих восстают местные скрупулёзные историки олимпиад: «Не наше это, – говорят, – привозное, нет у нас африканских породных скакунов, проиграем любому».
В середине Славян пишет:
«И сексуальные игрища среди неграмотных селян чрезвычайно распространены, а уж как любопытны! Фольк! Голый фольк! В воде, в бане, в кустах чертополоха, в стогах, у костра в ночном. Пугают любящиеся на колючих сеновалах мельничных крыс с мышами, и зверей полевых. И только свиньям и кобылкам все эти хлевные сношенья до лампочки! Хрюканье да фырканье – вот их ответ на логичное, хоть и несколько шумное человеческое времяпровождение. Видывали они и не такое.
А уж как нелепо оригинальна и бестрадиционна местная архитектура, ни на что не похожая: бездна рукоделия и непрофессиональной, но такой забавной выдумки и безграничной фантазии.
Чокнутые, придурковатые и счастливые все люди! Словно недоступный посторонним и обжитый весёлыми аборигенами остров посреди квёлой цивилизации.
Логовища тут деревянные имеются в переизбытке.
Дома узорчато–каменные и просто каменные встречаются значительно реже: в пропорции полтора на сто деревянных.
Растут как грибы землянки, лабазы, сараи, хлева, хранилища. В борах и лесах смешанных – охотничьи домики мелькают в ветвях, числом как гнёзда; есть избушки на своих тихоходах…
Захаживают в Нью–Джорку охотно, как в бесплатную зимнюю столовку, волки, лисицы, медведи, иной раз – лоси. И, судя по частым ночным крикам жильцов, всполохам петушиным и ночным блеяньям, питаются эти нередкие спонтанные гости – те, что не хуже татар – регулярно и по дореволюционным меркам вроде неплохо.
А уж как староста с переулка Фёклы–казачки приплясывает с девками – любо–дорого посмотреть.
Вывод: сюда киношку надо везти и съёмку делать… хватит на десять американьскихъ серь…»
Пишет ближе к концу (а это сотая страница диплома):
«…и Лизка – дрянь, тоже не станет глядеть, ей бы в стакан заглянуть: совсем попортилась девка в местной глуши. И пошла, кажется, по всем рукам, которые только готовы эту шутиху мацать».
И в самом окончании:
«…и всё это полнейшая чепуха, отсев, шелуха, мусор, навоз, пепел пожарища, ни одного явного артефакта… Сметёт всё к чёрту революцией, дождёмся.
И пошли вы все нахрен, потому что читать наш говняный диплом всё равно никто не будет.
А я запишусь на войну – всем вам и родителям назло и себе на потеху, матушку вашу! Вон они – ходят переписчики с повязками будто на рекрутском соборе!
Хренов вам, господа профессоры, фольклор: в солдаты иду».
Прокл не против, чтоб ревнивый Славка пошёл в солдаты. Нравится ему самому Самсониха–Кариатиди!
9
…В подвале школы есть ещё склад отжившей срок мебели: там изрезанные ножичками парты и поломанные лавки. Есть слесарный и столярный инструмент. Имеется кухонка – в миру «Преисподня», а фактически она – кофейня директора, и она же учительская на три персоны.
Перед сном Прокл вычёсывает шелуху запущенных пяток, применяя нелегально добытый в общественной бане кусок пемзы, на стройке – кусок кирпича, на мостках – морскую вехотку, напоминающую миниатюрную воронку смерча.
У плотины – о чудо! – кухонное хозяйство обогащается самоделочным – из плоского напильника – бандитским ножичком, выдернутым из развалившегося на запчасти утопленника.
Грызёт Прокл без устали жёлтые ногти рук, ловко перекусывает заусенцы и горестно плюёт добытой органикой в окно, удобно расположенное у самой земли.
Была б земля плодородней, то вырос бы под окном целый легендарный лес кустистых ногтей и закрыл бы он собою и школу, и солнце.
Из окна видны гимназические ворота, за оградой топорщится облезлая луковка и чуть–чуть более целый гонтовый шатёр церкви.
…Заигрывает с революционно плывущими облаками колокольня…
10
В солнечное утро, ровно в семь тридцать пять, двадцать третьего октября с Рождества Христова по григорьянскому календарю, – а безветрие и тучки вчерашние куда–то, надо сказать, словно по заказу расползаются, – тень от колоколенки родится. Стелется, ломаясь, аж по шести крышам, выстроившихся будто по линейке с востока на запад.
Конец тени с двумя дырявыми насквозь спаренными арками ровно в семь сорок пять взбирается на известняковую стену раскольничьего, а позже – при батьке Ермаке – казачьего скита.
Теневой рисунок арок с точностью до десятинки вершка повторяет рисунок окон упомянутого в казачьих летописях охранного дома.
Так что, если вы глянете из одного из сих окон, то увидите солнце, обрамлённое волшебной изящности аркой.
Красотища в раме и вопросище в голове: почему так?
Отойдёте к следующим окнам – картина другая: солнце уже сбоку и лепит вам луч в ухо.
Тень от носа ломается на косяке, напоминая Гоголя.
Да, действительно странно, оченно странно.
Не иначе как древняя обсерватория, едрёный ты корень! Язви его!
Не иначе как обсерватория построена не просто аляпом с авосем, а как будущий Знак Михейшиного рождения.
Не иначе как намекают на важность Михейшиного присутствия тут, и на бронирование ему места в книге нешуточных Историй Российского государства!
Но, волхвы не пришли ещё к Михейше в гости.
Далеко не Христос Михейша, скорее наоборот: чрезвычайно хитёр, непоседлив, но умён чертёнок, этого не утаить! Значит, не обсерватория то была, а простое совпаденьице.
Такое же случайное совпаденьице, как план пирамид и разрез по вентканалам вкупе с созвездием… Ориона, мать его, что в центре Вселенского зоопарка: Стрельцов по Псам, Раков, Лебедя, Щуки, Кобылы. В космических баснях Михейша не силён.
Свой теневой Знак он вычислил точно.
В первые семь лет своей жизни водил по утрам родителей и дедов к приуроченному к чернокнижице природно– искусственному явлению.
Там же, папенькой и маменькой вручались ему подарки, приговаривая фамильный стишок и дёргая уши:
– Не будь лапшой, поглядывай в оба,
хитри, завирайся, да не особо!
11
…За воротами школы вторая по главности площадь Нью– Джорска, по вечерам напоминающая оживлённостью Ёкского производства Сад Буфф.
Здесь проистекает совершенно другая – весёлая и беззаботная жизнь.
Со скуки и отсутствия денег решил одичавший Прокл лузгать семечки, – вон их целый мешок подсолнухов, – и под щёлканье обломков жёлтых коренных слушать вечерами уличное радио. К сему железному с картонным глашатаю новинок культуры, как только выставили мудрёный прибор, собирается теперь – а раньше крючком не затянешь – четверть населения Нью–Джорки.
Изрядное число разных новостей о войне и мире, о рождении сто девятнадцатого монарха в Сиаме (что за страна?) несётся с железа.
О возросшем количестве волков в товарищеской Тамбовской губернии поговорят.
О возрасте дубов и буков в Гайдпарке где–то нароют. (Где ж такой смешной Гад–парк?).
О количестве армейских дирижаблей (чьих?), привязанных к вершинам секвой, дырявящих тучки (а это что за страх?).
Вспомнят о зубной пасте из кремния и поташа (что за хрень?).
Словом, много чего любопытного и таинственного сообщается из радио.
А ещё больше несётся оттуда утешительной народу и горькой православию дикой, разгульной, смущающей музыки. Там мазурки, запорожско–военные гопаки, вальсы венские, кендзы японские, чечётки бетельгейзейских хомосапевидных тараканов. Жгут по публике танги греховные бразильские, аргентинские, прочие и разные, как кошки и рыба.
Устроили уездные начальники для увеселения шахтёрского народишка уличный клуб с танцульками на булыжных камнях. Грузинские пляски, да хохлятские ухватки против всего этого отдыхают в конце очереди.
Для душевных разговоров насадили лопухастых тополей и натыкали вдоль оград лавок.
Для развлечения детского поставили качалку, гуливерские шаги. Вы тут микробы против них, и страшно даже смотреть, не то чтобы круги резать там.
Воздвигли карусель. А зимой делают лабиринт из кисловского льда. При этом с прожекторной подсветкой. Лектричество им, видите ли, лишнее!
Подумывают о фонтане с вертящимися гипсовыми лебедями, с красноносыми гусями–селезнями и золочёными петушками.
Всё торчит прямо напротив простецкой и толстой как в каземате Кронштадта Прокутилкиной дверцы.
Хозяин трактира Павел Чешович Кюхель (а, снова он!) готов совместный пай держать там и сям.
Прекрасное руководство в Нью–Джорске. Рай–парадиз аглицкий, да и только. Нью–Йорк, Шанхай, судя по количеству расставленного света и…
И, закрой варежку…
Стоп! Никаких гетт! Никаких краснофонарных кварталов!
Нет там света ночью, начиная во все стороны от иллюминированной площади.
Никаких намёков на иноземную пошлость! Максимум разумной экономии и моральной пользы!
Гуляй честной народ в темноте и при свечах, пропивай пензию, забудь о голодных бунтах, о сходках, о пожарах и недовольстве! Еды и пития на складах завались! Ну, где ещё таковского найдёшь на восток от столицы?
12
Дивится неуклюжий, наступленный медведем, Прокл красоте звуков и сбалансированности их с посадской звонницей.
Управляет всеми типами музык, дёргая спутанные вороха бечёвок, крутя вертушки волновых настроек, продвинутый Мирошка–колокольщик с волосами до плеч, скрывающими растопыренные и розовые локаторы его. Мирошка курит еловые иголки, говорит: жутко полезные вещества прут с того в мозги и добавляют знаний в искусствах.
Храм знаний, радиотруба и церковь «Всех сокрушающих радостей» с земным Мирошкой, вознёсшимся от нужности своей под самые облака, расположены бок о бок.
– Новости! Опять сшибательные новости! Сегодня вечером дадут отменные амери–каньские но–о–во–сти, – кричат вольные озорные мальчишки – глашатаи: «Финишен Интертеймен! Сэнди Росс едутЪ сюдысь! Синди энд Патрик наслышаны нашего фольклору и тоже готовы со Спарками, Стенлями, Линдслями ехать в Нью–Джорск. Сымать кино про нас будут!»
Ждали артистов с киношниками ровно сто лет и тридцать три года.
13 P/S
Сняли– таки! ишь, чертяки синемастые! хвильму про нас!
На краю деревни нашли остатки фона. Половину фона подложили под боевик, другую заменили кактусовыми штакетниками и росписями по павильонной фанере. Получилось неплохо и вроде бы даже смешно. Похоже на Квартальчик Собачьих Драк2. Похоже на мультик: беготня с саблями по всей Руси, пожарчики, кулачные бои, праздники, весёлые революции, несбыточные мечты о мире (какому зрителю мир интересен?) и кровавые диктаторы с широчайшими улыбками на лицах, и все, как один, в солдатских кальсонах.
Правильно разрисовать их может разве что Дюрер–немец, а оценить и пропечать «Швайнен унд Брудер».
Красота! Ранний пример коммунизма, равенства, братства!
И что же с того?
А то, что после деревни начали снимать боры, снега, отступления белогвардейские и нечаянно нашли почернелые останки «Хотеля Таёжного».
Нашли их владельца. Вернее, владелицу. Теперь «она» живёт в Париже неподалёку от Форума.
Правнучку Вихорихи зовут Фаби. Фаби любит Nexte, покуривает травку, однажды переспала с Кирьяном Егоровичем Полутуземским, дважды с Ченом Джу (на ступеньках Форума и в фонтане Стравинского) и обожает читать Мишеля Полиевктова в подлиннике.
В Нью–Джорке обнаружили совершенно целёхонький «Кути по пути», отделанный, разве что, алюкобондом, и с пристроенным флигельком в семь этажей.
Отсюда следует, что всё то «гугло–нудло», что выше было написано, является самой что ни на есть правдёшенькой правдой.
ЧОКНУТЫ С МАЛОЛЕТСТВА
1
Закончился короткий по–бостонски завтрак у младших.
Хруст, схожий с ходьбой по свежевыпавшему градобою, или со скрипом зубов, если применить сей жевательный инструмент к еде из стеклянного порошка, пошёл теперь от центромира немалой и нескучной семьи Полиевктовых.
Сердце и мозг Большого Дома имеют серьёзное двузначное наименование этого объединённого органа: «Библиотечный Кабинет».
Зацепленный нами Кабинет этот – священная Мекка, знаменитая пирамида Хеопса, знатный Капитолий, занятный, но недоступный клуб Ватикан, званный штаб Клуба Диванных Путешественников и Спальная Служба хозяина.
В присутствии Хозяина – дедушки Федота – это, прежде всего, публичная читальня «для своих и со стороны», сравнимая по многообразию жанров разве что с Александрийской. Она двухсветной высоты, с тремя выносными галереями– ярусами по контуру стен, с книгами на вынос и без предварительной записи.
Она удобна для пользования: без очередей, с самообслуживанием, с недействующим гостевым кальяном – какому чёрту он тут нужен – и кофейным прибором, замученным непрерывным извлечением прока.
А в отсутствие хозяина это главный игральный и спортивный зал для двух самых молодых домочадцев женского пола, банты и макушки которых едва выше крышки стола.
Девочки приходят сюда без кукол, но зато с корочками жевательной извести в карманах и сгустках их во ртах.
Они, с каждым месяцем юных жизней, всё глубже и выше осваивая пространство, порой неожиданно, словно корабельные обезьяны в момент пушечного выстрела, вдруг начинают орать и пищать пиратскими лозунгами, кидаться мелкими объектами, носиться стремглав по антресолям и испытывать на динамическую прочность средства вертикального передвижения.
Лестниц в кабинете, кстати, по всем пожарным правилам, две.
Первая – стационарная винтовая, негорючая, выполненная из наборного чугуна, расположена рядом со входом.
Вторая – её правильней назвать «лестниЩЩЩа» – передвижная или, правильней, перевозная. Тягловая сила: ручная.
Она с массивными деревянными колёсами.
Колеса неоправданно брутальны: они будто бы предназначены везти стенобитную машину с катапультой, цивильно и по–модному слитых в одном предмете.
Девчонки по принципу скалолазов: чем больше на вершине льда, тем интересней водружать флаг, снимают с верхних ярусов витиеватые фолианты, залистанные книги и изъеденные ветхостью книжонки, ранее им санитаро–аморале недоступные.
Скрытым нюхом следопытов–первооткрывателей находятся экземпляры с самыми–самыми распрекрасными картинками, которые, естественно, прячутся от девочек злющими врагами передового столичного журнала «Эротическое просвещение провинц–молодёжи».
И, естественно, что на самых– присамых верхних полках.
Они, словно древние строители на известняковом плато, копошатся на тёплых досках инкрустированного дубовыми бляшками пола.
Они обкладываются параллелепипедами книг.
Собрав количество, достаточное для производства личного гнезда, водружают жилые пирамиды.
Затем забираются внутрь – каждая в свою ячейку, – и только там начинают листать и смотреть картинки избранной запретной, но такой милой от этого всего вещицы.
2
– Пора обедать! Всем вниз!
– Мы заняты.
– Подождём Ленку с Михейшей.
– Они уже подходят.
– Это они в сенках стучат?
– Они, милые. Лаптями тряся, колы–двойки неся.
– Хи–хи–хи. У них сапожки с подковками. Даже не валенки. И пятёрки бывают.
– Не хочу есть: я сытый солнечный диск, я качусь по небу в свой звёздный муравейник.
– Кому–тебе говорю! Эй!
– Неа: я фатефон Татунхамат.
– Девочки не бывают фараонами, – сердится бабка Авдотья.
– Тогда мы обе Нефертёти.
Нефертёти разумны и сообразительны не по возрасту.
– Деда Макарей (мсье Фритьофф, батюшка Алексий), у вас есть «питонцы»?
– Детей имеете в виду? Или змею?
– Нет, канарейку, болонку, хамелеончика.
– У меня только домашний музей.
– У меня колледж для поросят.
– У меня приход и своих семеро под лавкой.
– Полошить на штол луковишу… начинает Даша–глупыш,
–…и заведётся ручной сверчок, – заканчивает Оля– умничка.
3
Процесс познания и строительства храмов развлечений в Кабинете–читальне бесконечен, ибо бесконечны ископаемые дедовы карьеры.
Все полиевктовские девчонки с трёх лет сочиняют устные стихи, с трёх с половиной – сказки, с четырёх пишут межкукольные романы.
Начало собирания сокровищницы положено Федотовыми прадедами. При последнем переезде в Джорку для перевозки библиотеки дедом Федотом (тогда он был просто Федотом Ивановичем) был нанят и переоборудован грузовой вагон. Вагон до самой крыши набился печатной продукцией и строгаными начерно брусками. Из брусков, чуть поправленных резцом столярной вертушки, позже сделались каркасы стеллажей.
До деревни от Ёкского вокзала библиотека ехала караваном. Нет, не верблюжьим, не ослиным, но из… Просто из… Просто из немыслимого количества неиндейских подвод, ведомыми неегипетского вида мужиками, одетыми в неевропейские зипуны и обутыми в ужаснейшие, совершенно неавстралийского вида чуни.
В перерывах между «чтением», пританцовывая и вальсируя, юные читательницы и спортсменки ходят кругами по галереям и ощупывают богатые резные украшения интерьерного убранства. В них с возрастом выискиваются всё более новые, и всё более разгаданные весёлые подробности.
Что вам ещё рассказать?
А то, что всё спортивным обезьянкам доступно для исследования и ломки. Всё, кроме приличной величины и грубовато состряпанной из железного лома люстры, свисающей со стропил до геометрического центра описываемого пространства.
– Дедушкин стол притягивает люстру как магнит.
Поэтому люстра не качается.
Олечка, проверяя это некачательно– магнитное обстоятельство, оставила на зелёном сукне молочные зубы.
Даша уронила на себя «Беспамятную собаку3», скучающую без дела во втором ярусе библиотеки справочников.
Старшая Леночка в своём детстве аналогичным образом и чуть ли не смертельно близко познакомилась с симпатичными ребятами – Яшкой и Вилькой Гримм. Те – радостные, отбросившие страховку циркачи, летели со «сказочной» галёрки третьего яруса на любовную встречу с Ленкиной головой.
От мозгосотрясения и непредусмотренных природой наростов, спасла картонная и цветастая бонбоньерка4, надетая в качестве Сорбоннской короны5.
Младшим девочкам не претит часами вошкаться в кресле, забираться с него на магнитный стол–монумент и переставлять с места на место занимательную дедову канцелярию.
Любят колотить в рынду, названивать в мелкие коллекционные колокольчики, приспосабливать для катания отломанную носорожью часть черепа, наливать компоты в мозги бронзового Наполеона–чашки и ловить вишни оловянными, рельефными ложками со следами битвы при Ватерлоо.
Катают они по полу двухпудовые дедовы гири, вытряхивают мелочь из китайской и удивительно прочной поросёнко–копилки, трут пуза божков–обжор, удивляются несуразности некоторого вида круглых, дырявых, каменных, деревянных, верёвочных – с навесными жемчужными раковинками – денег.
Ожесточённо, с проклятиями и угрозами, со смехом и прибаутками, на все лады трут шалые девчонки бока посеребрённого и пыльного кальяна–кувшина, в котором спрятался и столетиями сидит бородатый, испуганный, стеснительный джин–жадюга.
Ни разу не показался он девочкам, ни разу не дал проверить себя на всемогущество по части исполнения самых простецких их желаний.
Даше всего–то–навсего хотелось выпросить себе маленькую гамбургскую куколку в немецком сарафане, а Олечка хотела один–единственный раз обернуться вокруг всей Земли и посмотреть, где, в какой стране больше обезьянок. И при возможности найти и прибрать себе самую хорошую, самую умную Читу, умеющую разговаривать человеческим голосом, чтобы взять с неё интервью про жизнь динозавров6.
Попугаиха Фенька, сидящая в потёртой соломенной клетке, подвешенной к Пальме, как–то раз непокормленная, будто в отместку забыла весь свой богатый артистический репертуар. И на любые вопросы домочадцев всегда, словно заезженная и старая пластинка Шаляпина шипела всего лишь одним из трёх вариантов: по–русски «Молчи, Фенька–дура», «Р–р–р, попугая мать, попугая мать, попугая!», и с сильным китайско–немецким прононсом: «Фуй–Шуй ес, Конфуций ба, фуй–шуй йа!»
Про свою прародительницу – прамать ея – Фенька обычно повторяла, если не накрывать её тканью, не останавливаясь ни на секунду ровно триста шестьдесят пять раз – не больше и не меньше.
Фенька знает високосный год и кричит–вызванивает подобно ацтекской кукушке соответственное количество.
Михейша на спор с дедом побился, что сможет довести Фенькин рекорд до двух тысяч двенадцати раз.
И как–то раз…
Нет, нет, мы сильно отошли в сторону.
4
Итак, пусть не самое главное, но: девчонки просто обожают крутить глобус грубоватой, похоже топорно и малоискусно скопированной с английского первоисточного образца.
Горы, низменности, океаны не просто нарисованы: они скульптурны и потому великолепны!
Их вершины пробивают толщу стратосферы и потому являются частью космоса.
Рыхловатая их поверхность сделана из папье– маше. Леса выкрашены изумрудной зеленью, океаны – берлинской глазурью, мелководья – кобальтом небесным.
К стойке глобуса прикручен вензель изготовителя – «Основанный Его Величеством принцем Генрихом, штатгальтером Люксембургским, адмиралом флота Нидерландского Географический Копийный Печатный Двор» (G.C.P.C.).
И фраза на металлическом диске основания: «С нанесением несовпадений г–на фра Мауро и достижений глобуса Золотого Яблока, выполненного г–ном Мартином Бехаймом, а также учтены сведения и нанесены основные корректировки с атласов Герх. Меркатора и Theatrum Orbis Terrarum г–на Абр. Ортелиуса. Отм. и выделено в порядке перечисления сих славных сынов: бронзой, серебром, красным, синим контуром и соотв. шрифтом».
Имеется и надпись, сделанная самим хозяином глобуса – дедом Федотом: «Линии Антарктиды, нанесённые с портолана7 г– на адмирала Пири Рейса от 13.. г. н.э., он соотв. с участием ранних карт Орнелиуса Финиуса, нанесены мною пунктиром. Средиземное море и Понт Евксинский с карт А. Македонского – пунктир серебряный».
Девочкам наплевать на эти важные картографические тонкости.
Они увлечённо плавают по морям и океанам, ведя мизинцами крохотные деревянные модельки каравелл и стручки акации – это джонки. Указательным и средним шагают, бродят, вымеривают плоскости, впадины и реальные выпуклости континентов.
Они смеются над буквами «N», «R», «Q», натолканным там и сям, и так похожим на правильные «И, Я, О», но только с ошибками и всякими выкрутасами вроде хвостов, косичек, змеев.
В огромном этом Земном Шаре, если бы между меридианами и параллелями удалось прорезать калитку, смогло бы разместиться в съёженном виде с десяток – а то и больше – таких любопытных и прелестных дюймовочек.
Глобус странен: земная ось в нём воткнута в экватор. Ввиду этого Шар вращается не по правилам: с севера на юг и в обратном направлении.
Но девчонки, ввиду своей малости, этого курьёзного вымысла не знают.
Зато Михейша знает, но не делает из того помпы. Дед попросту обожает изучать оба полюса, а ось вращения ему там мешает.
Аркаша–столяр вправил ось так точно, как ему было заказано. И заработал на этом бесконечно понравившуюся ему фриттовую8 статуэтку «Заблудившаяся в райских кущах пастушка с агнцем». Пастушка обнажена, овечка одета кудрявой шерстью и несъедобна. В раю – известно дело – питались бесплатно фруктами. Зачем тогда девчонке таскаться с агнцем, спрашивается, если кушать всегда было навалом?
В глобус вбиты булавки с флажками, булавки соединены нитками. Смысл ниток не понятен никому кроме деда. Ещё более они бы удивились, если бы узнали, что флажки на равных основаниях воткнуты в совсем непримечательные и забавные по названиям и, наоборот, в весьма почётные места. Например, самый большой Федотовский флажок торчит в Антарктиде (вот что ему там делать?), чуть поменьше – в Гизе и рядом с Суэцем – в Александрии. Есть по нескольку в обеих Америках, пара в скандинавской лошади и во фьордах, похожих на развесистые женьшени. Один флаг отчего–то в море, неподалёку от Гибралтара. Воткнуто в остров Крит, в Рим, в Лиму, в альпийскую подкову, в большой город Bailing, в Великую Китайскую стену, в Макао и Гоа, в зебру Суматры, в Тегусигальпу, в лёд Арктики, в австралийский песок.
Зелёный флажок тоскует посредине Сибири.
На флажке рукой знаменитого путешественника по глобусам – Михейшиной рукой – коряво выведено: «St.New–Dzsorsk – my tut szsiwem».
Отсюда следует, что Нью– Джорск – город совсем не простой.
Он чуднее не бывает, потому, что это родина наиНЕпутёвейшего в мире, начинающего жизнь молодого гражданина Михейши. Он ещё всем вам–нам покажет!
5
Не стоит и говорить, что Кабинет никогда не закрывается, а проходимость его конкурирует с успехом объединённой кухни и столовой залы.
Аборигены дома называют это нешуточной величины и растянутое на спор двумя паровозами проходное общественное помещение «Рестораном Восточного Вокзала». Третий недоверчивый паровоз судил тот спор.
Сокращённо помещение называется «РВВ».
Полтора вагона с залом, с барной стойкой и кухней вписались бы в это помещение, и смогли бы накормить в две быстрые смены всех пассажиров поезда «Москва–Пекин».
ДРОЖЖИ
1
– «Москва–Пекин», ха–ха–ха!
Сочетание двух столиц в одном слове вызывает неизменно устойчивый смех домочадцев.
Стократно повторённый и заученный наизусть рассказ о долгом путешествии из Пекина в Сибирь ящика сухих дрожжей пользуется долголетним успехом у гостей дома.
Дед Федот приносит и показывает в качестве документальности случая затасканную телеграмму начальника Иркутского отделения Тр–с.Сиб. железной дороги, предназначенную вроде бы официальным лицам, а больше всего касающуюся мещанки Полиевктовой Елены Игоревны, пол женский, 18–ти лет, проживающей в посаде Джорск (ныне г. Нью–Джорск) Ёкской губернии, пр.Бернандини, 127. Телеграмму Ленка вынула из мусорной урны почтового отделения.
Вот её длиннющий текст с некоторыми цензурными поправками… нах. «Нах» это уже начало телеграммы, а не выдумка, не ошибка, не балдёж сочинителя.
Итак:
2
«Нах вскл 04 июля 19** года тчк
