Лесная избушка Анатолия Онегова

Анатолий Николаевич Грешневиков
Лесная избушка Анатолия Онегова

© Грешневиков А.Н., 2023

© Книжный мир, 2023

© ИП Лобанова О.В., 2023

Книги, рожденные заонежской тайгой

Первая книга Анатолия Онегова «Я живу в заонежской тайге» сразу произвела эффект разорвавшегося снаряда. Она не просто вошла в наше читательское поле внимания, а ворвалась – неожиданно и громко. В ней всё было пронизано революционной новизной – и стилистика – легкая, плотная, очень сюжетная, и предчувствие дальних странствий, и пронзительная любовь к родному краю, и нравственная ответственность за сохранение хрупкого мира природы. Я читал эту книгу длинными ночами до утренних петухов и боялся её окончания – эти мотивы природы так тонко чувствовать и передавать мог только настоящий натуралист. Мастерство писателя, его народный многокрасочный язык помогали ему создавать удивительно точные образы птиц и зверей, живые картины богатого мира природы.

Имя писателя мне было знакомо. Он на Всесоюзном радио вел передачу, которая выходила дважды в месяц и называлась «Школа юннатов». Я, будучи командиром мальчишеской Зеленой республики, занимающейся охраной природы, часто посылал на передачу свои рассказы и отчеты, а оттуда получал одобряющие письма. Их автором был Анатолий Онегов. Тогда я не знал, что он не только ведущий любимой радиопередачи, но и писатель. Да какой – великий, самый почитаемый в кругу исследователей тайн природы, человек энциклопедических знаний в самых разных областях – в естественных науках, в истории, этнографии, экологии.

Меня заинтересовала биография писателя: откуда он родом, почему обладает такой поразительной глубинной внутренней силой и темпераментом? От знакомых библиотекарей я узнал, что рода он крестьянского, любовь к природе и к книгам перешла от отца-инженера. Сам Онегов окончил не только Московский авиационный институт, но и биологический факультет Московского государственного университета. Восемь лет работал начальником лаборатории по обеспечению надежности сложных систем автоматического регулирования. Но судьба инженера-ракетчика его не устраивала, тянуло на природу, в тайгу, к птицам. Поддавшись душевным устремлениям, он оставил работу и ушел с другом путешествовать по архангельской тайге. Прошел пешком почти весь русский Север. Нашел самую дальнюю лесную деревушку, в которой остался жить, два года там рыбачил, охотился и, конечно же, занимался литературным трудом. Там же, в Каргополе, встретил свою будущую супругу биолога Галину Алексеевну (её тоже влекли путешествия и краеведческие экспедиции).

Но больше всего о писателе рассказала его книга «Я живу в заонежской тайге». Только в одном из её очерков – «Резкие мужики» – я наткнулся на несколько предложений, говорящих о рождении писательской любви к природе. Онегов писал: «Отец был энергетиком, одним из первых советских энергетиков, последователей и строителей по плану ГОЭЛРО. Он строил станции, монтировал заводы, тянул линии передач, но где-то внутри себя оставил недоступные ему тогда удочки, охоту, птиц и зверей. Я воспользовался этим наследством. Я пришел к птицам…»

Онегов внимательно изучает леса Заонежья. Знание места он называет для себя знанием карты. Изучение обычаев лесных охотников становится нормой. Первые очерки в книге «Оканчивалось лето», «Первая тропа», «Карта» дают читателю общее представление о природе Севера, об озерах, на которых рыбачит автор, о людях, с которыми он знакомится, об избушке, в которой необходимо прожить определенное время. Наблюдательный взгляд писателя позволяет делать тонкие лирические описания: «Вода в озере была легкой и прозрачной, в ней не было запаха прелого листа и торфа. Такая вода могла обещать много рыбы».

В очерках изобилие народных примет. «Радуга высокая и крутая обычно предвещает хорошую погоду, предвещает день без дождя. Низкая и пологая радуга, с трудом поднявшаяся над лесом, может обещать ненастье. Когда радуга, даже не очень высокая, появляется после дождя, смело жди хорошего, ясного вечера».

Очевидный залог творческой удачи писателя – исследовательский научный труд обретает черты художественной прозы, в которой перед читателем появляется не просто свидетельство очевидца, но оживающий под пером автора мир деревенских людей и их обычаев, воскресший аромат таинственных лесов и озер. Вместе с Онеговым читатель верит в то, что у каждого лесного озера есть свой характер. «Цвет воды, берега и даже солнце, уходящее по вечерам за бахрому елей, у каждого озера были только свои». Писатель жадно пьет воду. Разный и собственный вкус её – не результат внушения. «Если ручей пробирался к озеру среди еловых корней, то вкус его воды напоминал ягоду черники. Такую воду можно было согреть на костре и пить вместо чая. Запах черники переходил от ручья и к озеру, куда впадал ручей, и тогда озерная вода тоже хранила память о ягоде елового острова. Если ручей приходил к своему озеру через моховое болото, то озеро могло напомнить тебе о красных огоньках брусники».

С прочтением каждого нового очерка я получал открытый урок профессионального мастерства, истового, самозабвенного служения природе. Онегов учил меня не только наблюдать, но и жить в лесу, слышать «шепот остывающих углей», запоминать рецепт приготовления «сухой щуки, предварительно выжаренной в молоке». Очерки способствовали пробуждению интереса к изучению тайн природы.

Онегов – писатель высокой экологической культуры. Его миром была живая природа. Ею он жил, о ней думал, тосковал, переживал, писал, и тем самым воспитывал в читателях трепетное отношение к братьям меньшим. «Я учился быть тишиной, учился во многом ограничивать себя, и на эти старания животные ответили мне своим доверием. Первыми около моей избушки поселились белые трясогузки». К птицам присоединились потом белки, росомахи, медведи. Со всеми было налажено благополучное негласное сотрудничество. Не обошлось в жизни писателя-отшельника без общения с верными друзьями-собаками. Он подтверждает их бескорыстную верность. В одном из очерков пишет, как знакомый охотник был ранен медведем, и, теряя сознание от ран, послал собаку к людям. Та побежала за помощью в деревню. По дороге на неё напали волки – случилась схватка. «О её накале рассказало людям месиво снега и крови, а об исходе битвы поведали две туши волков с разорванными глотками». Собака ползком добралась до людей. Кажется, на этом всё и закончилось – охотник был спасен. Но, оказывается, собака считала просьбу хозяина не до конца выполненной, она поползла обратно, теряя бинты, доложить человеку, что всё сделала.

Второй книгой Анатолия Онегова, потрясшей моё воображение, стала «Карельская тропка». Она вышла в издательстве «Мысль» большим тиражом – 65 тысяч экземпляров. Вновь я узнаю, что для писателя дикая природа – важная часть его жизни. Рядом с ним те же друзья – белки, зайцы, сизые чайки, лоси, медведи, синички. Любовь к природе у Онегова особенно сильная. Только теперь он учился познавать природу не по книгам, оставленным ему в наследство от отца, а в лесу, на скрытом озере, сравнивая написанное с тем, что видел в окружающем мире. И художественное слово в его очерках всё то же – ладное, образное, точное.

Здесь я делаю для себя ещё одно открытие. Мало кто в природоведческой литературе, после Паустовского и Пришвина, пишет сейчас по-русски лучше, чем он. Не всем удается писать на таком ясном, объемном, многозначном – русском. Читать Онегова одно удовольствие. Язык простой, наполненный свежестью утренней росы и чистотой соснового воздуха. Стремление автора к предельной точности приводит к поразительной красоте мыслей и образов.

Всего лишь две книги вывели Онегова в лидеры природоведческой литературы. А он продолжает жить в тайге, только теперь на берегу Пелусозера – ведет фенологические наблюдения, изучает поведение медведей, росомах и тетеревов. Отрезает от себя раз и навсегда неугодную для его творческого мировоззрения городскую суетность, тщеславие литературных тусовок, чиновничью ложь, издательские интриги. В Москве все солидные журналы, начиная с «Науки и жизнь» и заканчивая «Знанием и жизнь», вместе с «Охотой и охотничьим хозяйством», нарасхват берут его рассказы и повести. Начинается серьезное сотрудничество в популярном журнале «Юный натуралист». На его страницах публикуется программная повесть для детей «Избушка у озера», на долгие годы определившая его справедливую затяжную борьбу за правду в природоведческой литературе.

Содержание повести – жизнь автора в охотничьей избушке, в тайге, на берегу озера рядом с медведями, волками, лосями, птицами, рыбами. Это, скорей всего, научно-художественное произведение, ибо здесь писатель не прибегает к домыслам и фантазиям, а с точностью ученого-исследователя повествует о действительных событиях. В этом отношении повесть имеет значительную познавательную ценность, что позволило в дальнейшем использовать её в педагогическом процессе для утверждения основ природоведческого образования. Я много читал подобных книг о природе, но отличие их от Онеговской разительное – здесь повесть приносит знание не только о факте существования тех или иных животных, но и о поведении наших младших братьев. Ценность её ещё важна и для нравственного воспитания, ибо автор поднимает и решает многие вопросы ответственности перед живой природой.

Прочитав эту повесть, понимаешь, почему Онегов оставил город с его комфортом и ушел в лес, где кроме полчищ комаров-кровопийцев и злых волков, его ждали топкие болота, холодные ночи, опасное одиночество и отсутствие медицинской помощи. Он уходил к птицам и зверям, чтобы стать писателем. А ещё – реализовать свою мечту – научиться у природы видеть, чувствовать, слышать, переживать. Когда-то поэт Яков Полонский вывел гениальную формулу жизни: «Нет Правды без любви к природе!» Онегов разделял её, но добавлял свой смысл, переставляя слова поэта: «Только любовь к природе, познание её величия и значимости дает человеку Правду!» У великого Пришвина на сей счет была своя философия: кто любит природу, тот защищает Родину!

Уход Онегова в северные леса помог ему стать писателем. И не просто писателем, а знатоком русской природы, в книгах которого масса глубоких и тонких наблюдений, размышлений, открытий.

Что нашел для себя я при чтении повести «Избушка на озере»? Вспомнилась мечта детства. Как и многие мальчишки, я мечтал пожить в далекой лесной избушке на краю тихой речки или озера. Чтобы по ночам трещали поленья в печке, а за окном по утрам пели синички, долбили сухое дерево дятлы-труженики. Чтобы видеть, как птицы и зверье учатся летать и охотиться, бегать и плавать. Чтобы рядом терся о сапоги верный пес. Чтобы радоваться туманам, вкусной ухе, общению с самим собой.

Увы, с годами я утвердился в мысли, что осуществить такое может лишь мужественный человек, тот, чья любовь к природе безгранична. Невольно я искал таких людей. Перечитал множество книг натуралистов и тех, кто выдавал себя за оных. Стало очевидным: трудное это дело – искренне любить зверей, жить с ними в ладу, понимать их, беречь. Некоторые писатели заимствуют знания о природе из других литературных источников, некоторые пишут поверхностные рассказы и очерки. Но читатель чувствует слащавое и неискреннее повествование таких псевдонатуралистов.

И вот встречается мне книга Анатолия Онегова «Избушка на озере». Прочитал её залпом и обрадовался – вот оно, истинное знание, мудрость, почерпнутая из кладовой природы, вот она, моя мечта, пусть и осуществленная не мной. Изучая по повести жизнь Онегова в тайге, я не сомневался ни в одном эпизоде, пейзаже, чувствовал себя так, будто сам живу в лесной избушке. А перевернул последнюю страницу – и стал будто чуточку выше собственного роста, появилось желание серьезнее учиться пониманию того животного мира, что окружает нас.

Автор поселился в избушке вместе со щенком Бураном. Вместе они присматривались и прислушивались к птицам и зверям, обитающим рядом, налаживали с ними дружеские контакты. Стала осуществляться уже мечта Онегова – «Зоопарк без клеток. Птицы и звери должны жить свободно и счастливо, но никуда не убегать от меня». Не зря он отучает Бурана вести себя в лесу недостойно, пошло, не дозволяет ему воровать, обижать «семейку рябеньких птичек». В таких сценах получает экологическое образование и читатель. Рябчики, глухари, медведи, лоси – так же, как герои книги, начинают учиться жить в ладу с чужаками – человеком с собакой. В избушке появляются первые гости – птички-зарянки. Досаждают натуралисту воришки-дрозды, застигнутые на месте преступления – «носы новых крикунов были испачканы моей кашей». Обнаружен второй воришка – синичка клевала свечку. Но дружба превыше всего. Натуралист Онегов не гонит гостей от избушки, наоборот, разрешает им будить его по утрам, сопровождать в пеших прогулках, в походах за ягодами, на рыбалку.

В таких рассказах из повести, как «Лосенок», «Домашний медведь», «Обиженная дружба», «Лебеди», Онегов следует лучшим традициям русской классической литературы. Его смело можно поставить в один ряд с другими певцами природы – Тургеневым, Буниным, Пришвиным, Паустовским, Скребицким. Только они творили в далеком прошлом, и их ряды были значительными, а Онегов в современной действительности являлся единственным профессиональным натуралистом, исследователем тайн природы и поведения животных. Было у всех них одно общее объединяющее увлечение – и прошлых, и современных натуралистов – охота. Но и тут существовала пропасть. Если для одних писателей, таких, как Тургенев или Скребицкий, охота являлась счастливой возможностью оторваться от повседневной суеты, то для Онегова это был повод для общения с природой, проникновение в чудесный мир живого и растительного царства. Живя в лесной избушке среди медведей и волков, он всегда держал наготове ружье, но стрелять из него почти ни разу не пришлось. Ружье мешало ему общению с животными, потому служило лишь страховкой. Умение избегать конфликтов, договариваться даже с медведем, свидетельствовало о силе и смелости характера писателя. Это был идеальный таежный следопыт и охотник, опытный и неустрашимый. Ему не надо было идти с рогатиной в одиночку на медведя, достаточно расположить зверя добротой, лаской и угощением.

Только настоящий натуралист может заметить в лесу заросший ручеек, понять, почему рябчик перед наступлением ненастной погоды издает громкие и своеобразные звуки «рю-ри-ли». А после наблюдений написать: «Ручеек долго крутился среди кустов и наконец почти терялся в болоте. Это болото слыло топким и страшным. Шест легко протыкал жидкий мох и глубоко уходил куда-то дальше вниз». Добиться такого единения с природой, понимания её законов, какого смог Онегов в сезон его жизни в избушке у озера, удается немногим, даже очень немногим. Наверное, не зря таких писателей называют людьми без кожи, с особой, болезненной чувствительностью. Они не только больше других видят, но и больше переживают, страдают. У них есть совестливое понимание своего долга перед природой, ведь она осуществила посвящение их в писатели, и не в обычных писателей, а в крупных, глубоко почитаемых в обществе. Не позови лес Онегова, не вышло бы из него того писателя, который стал равен Пришвину с Паустовским, и книги которого вчера сходу раскупали во всех магазинах, а сегодня их даже в букинистических магазинах не найти. Там, в лесу, среди природных тайн и открытий, к Онегову пришло не только чувство долга и благодарности природе, но и ощущение особого предназначения – служения родной земле, лесам, озерам, рекам, животным.

Эти страдания по убиенной человеком природе связаны с постоянной борьбой писателя с браконьерами, с губителями леса, с чиновниками, готовыми засыпать поля ядохимикатами и повернуть реки вспять. Любить природу не значит лишь созерцать её, восхищаться её красотою – её надо защищать. И став писателем-натуралистом благодаря природе, лесу, избушке на озере, он уже не мог предать природу, стал вечным её стражем и защитником. Почему он не выбрал путь сочинения повестей о любви или исторических романов, или детективов? На этот вопрос Онегов дал мне четкое объяснение: «Сегодня народу нужны не выдуманные романы, а рассказы о природе, пробуждающие в человеке чувство земли, чувство природы. Мы гибнем, потому что теряем связь с землей и природой. Я могу сочинить легко сотню романов, сидишь за столом и выдумываешь… А природа не терпит выдумок. Тут нужны и знания, и любовь, и труд!»

Продолжительная, увлекательная, но мало кому понятная жизнь в лесной избушке послужила Онегову благодатным материалом для написания разных книг о природе – «Лоси на скалах», «Здравствуй, Мишка!», «Вода, настоянная на чернике», «В медвежьем краю», «Следы на воде» и многих других. И тут в своих произведениях ему удается органически сочетать проникновенную лирику с острой критикой негуманного отношения к природе. Обретя нравственную прививку служить делу охраны природы, он вступает в общество охраны природы, а затем и в общество охраны памятников истории и культуры. После трибунных выступлений и экологических лекций его выбирают председателем природоведческой комиссии московского отделения Союза писателей СССР. В центральных журналах и газетах то и дело появляются статьи Онегова о создании благоприятных условий для кардинальных перемен в использовании и охране природы, о развитии экологической культуры, о сохранении заповедных лесов. Даже самая важная партийная газета «Правда» публикует 8 января 1985 года статью Анатолия Онегова «У малого озера», в которой обоснованно критикуется безнадзорная хищническая ловля рыбы в карельских озерах и даются позитивные, деловые предложения, как восстановить традиции рыбного промысла. Автор вместе с читателями негодует по поводу судьбы малых водоемов, где намечено тотальное уничтожение «сорной» рыбы: «Неужели и сегодня надо объяснять, что любое грубое вмешательство в жизнь природы, экологический удар к добру не приведет. Что будет с озером, где разом выловлена практически вся рыба?»

Но главная борьба, которую вел Онегов, развернулась на фронте природоведческой литературы, где вместо правдивых книг-исследований тайн природы массово издавалась пустая, бездушная беллетристика, по сути, это были выдуманные истории из жизни животных, с искажением их повадок и нравов, в лучшем случае, это был скучный пересказ других книг. Лженатуралисты старательно делали гонорары-деньги на пустых рассказах о животном мире. И лишь у Онегова в повестях просматривалось поведение животных как в условиях обитания без человека, так и под значительным антропогенным прессом, а птицы и звери жили увлекательной жизнью, имели свои характеры, нравы, повадки. Но чтобы этого добиться, он трудился до изнеможения, как одержимый, днем бродил по лесам, болотам, озерам, наблюдая за их живностью, а ночью писал. Причём достоверно описывал всё, что они ему поведали.

Правда и человечность – вот с чем писатель Онегов шел к людям, рассказывая об их среде обитания – родной земле и доброй природе. И здесь, вспоминая удивительные истории из жизни птиц, зверей, рыб, растений, он всегда исходит из понимания человечности как деятельного созидания. В жизни он потому и поддерживал людей, которые обладали высокой общественной активностью. Для него носителями народной нравственности были не те, кто громче и красивее кричит с трибун и газетных полос, а те, кто живет в ладу со своей совестью, с природой, с отчей землей.

Я гордился тем, что он был моим учителем, что после армии и учебы в университете я восстановил с ним переписку и общение, и мы дружили долгие-долгие годы, и вместе боролись за русскую правду на русской земле. Он мне часто говорил: «Будь всегда вместе с родной землей. Помни, красота – это не столько пейзаж, сколько народное трудолюбие, забота о природе, стремление к справедливости, добру».

В моем архиве лежат две сотни его писем – длинных, сердечных, напутствующих, оптимистичных. Только из них одних можно издать книгу, и они лучше всего расскажут о его честной подвижнической жизни, полной тревог и забот. Но в ней не будет моей душевной любви, благодарности, восхищения и привязанности к этому творцу, философу, патриоту. Можно просто издать книгу о непревзойденном творчестве Анатолия Онегова. И она будет куда интереснее и зажигательнее, чем сотни других, рассказывающих о шумных артистах и бездарных политиках, только без писем в ней не будет хватать самого героя с его признаниями и переживаниями. И мы не узнаем, почему он так яростно отстаивал идеи природоведческой литературы, воспитывающей в обществе рачительное отношение к природе, так как именно в этом обществе до предела обострились противоречия между растущими потребностями и потенциальными возможностями природы. Потому я пишу книгу, куда органично войдут фрагменты писем, не все, но большинство из них, которые теперь, после его ухода, являются бесценными документами, ведь в них – история искренней и честной души писателя. В этом первом очерке, открывающим книгу, я предлагаю прочесть то короткое письмо Онегова, с которого началось наше возобновленное сотрудничество после моего окончания Ленинградского государственного университета и распределения на малую родину в поселок Борисоглебский Ярославской области. В нём сразу, без рентгена, высвечена вся внутренняя пассионарность писателя Анатолия Онегова, одного из лучших мастеров современной русской литературы.

Здравствуй, дорогой Толя!

Получил твоё письмо. Спасибо тебе за добрые слова, за добрую память. Вот видишь, не всё, что мы делаем, пропадает – что-то и остается людям. И теперь твоя обязанность нести свет жизни другим. Ответственность на тебе, на журналисте и человеке при прессе, очень большая. Солгать хоть немного ничего не стоит, сам этого и не заметишь, но твою ложь примут, и примут, увы, как правду. Примут, сделают для себя нормой и станут жить во лжи. Выходит, правильной дороги людям ты как-то вот и не указал. Этим пресса и опасна. Вот почему всегда надо как-то проверять себя, должна быть главная основа твоей жизни, по которой и надо мерить всё остальное.

У тебя основа, видимо, есть – это твоя родная земля. Как ей сейчас? Как будет потом? Так ли ходим мы по этой земле? Это главные наши вопросы: и твои, и мои – и так до конца дней, чтобы не солгать, не ошибиться, не передать ошибки другим. По этим вопросам мы и проверяем всё остальное. Где-то, конечно, приходится и смолчать. Если не уверен, лучше смолчи, только не труби в трубы за деньги, за славу – трубить можно лишь при глубокой вере, что этот гимн действительно оправдан. Так вели себя в самые трудные времена все честные люди из литературы. А нечестные трубили, а потом прятались сами от себя. Уж сколько мы говорим, что с природой нельзя воевать, её нельзя покорять. А вот недавно встретил я стихи одного лихого поэта про БАМ – мол, БАМ – передний фронт борьбы с природой! Словоблудие, конечно, но напечатано оно очень большим тиражом и распродано именно на БАМе. Ты представляешь, какая это поддержка всем тем, кто думает о том, чтобы только брать, не оглядываясь на потом. Вот тебе пример глупого трубадурства. Я думаю, ты меня правильно поймешь. А примешь что-то из этого для себя, может быть, это что-то тебе и поможет.

Здесь показывал я твоё письмо ответственному секретарю вашей областной газеты Ширяеву В. Л. – он был у меня в гостях. Вспоминали мы Ярославль, Волгу, рассказывал я о Школе юннатов и о таких вот ребятах, как ты. Так что будешь в городе, к Ширяеву можешь зайти в газету и сказать, что мы с тобой знакомы. Будет какая во мне нужда, пиши. Адрес на конверте. Всего доброго.

А. Онегов.

15 марта 1983 года.

Имя Анатолия Онегова – это новый стиль в природоведческой литературе, построенный на переплетении естествознания, психологизма, управления разумом и этической составляющей. Он, будучи писателем, пропускает время через себя, отыскивая общую меру между человеческой природой и обществом, предлагает отказаться от старых привычек покорять природу и вступить в новую эпоху – эпоху устойчивого развития, возрождения малых деревень с семейными фермами.

В чём новаторство Онегова? Из его книг узнаем, что в нём ужилось всё русское – и сказочная доброта, и честность, и былинная храбрость, и песенная прозрачность человеческой души. Ещё он – придирчивый искатель смыслов, ключник, открывший многие двери забытых и заброшенных природоведческих тем. Но основополагающий стержень его творчества в другом – в соединении и развитии трех жизненно спасительных экосистем: Земля-Природа-Деревня. Именно ставка на них дает сигнал планете, от чего нужно отказаться, чтобы жизнь народов протекала в условиях обеспеченного гарантированного мира.

Онегов доказателен в своих трудах, что все беды на планете оттого, что человек всё-таки плохо знает природу. Не знает, каким образом она устроена, что произойдет, если исчезнет один вид животных, если необдуманно использовать химикаты в саду и огороде, если вырубать леса на берегах рек и озер. Человек сегодня живет с постоянным желанием что-то изменить, улучшить, преобразить. А на деле неумелое вмешательство в природу, нарушение её законов приводит к глобальным экологическим проблемам, из которых пока самыми заметными становятся изменение климата, наводнения, пожары, засухи.

При обсуждении книг Онегова я встречал людей-скептиков, задающих вопрос: а каким образом рассказы о жизни в лесу, о медведях и глухарях влияют на сохранность жизни человечества? Приходилось вспоминать и рассказывать о другом писателе, любителе рыбалок и охоты, Юрии Казакове, которому примерно такие же вопросы задавали. Отвечал на них не сам уже ушедший из жизни писатель, а его друзья – литературные критики. Некоторые, мол, говорят: «А что там у него в рассказах такого-то происходит? Кто-то рыбу ловит, кто-то по лесу идет, кто стоит у пристани…» И каким мудрым и точным был ответ: «Да там всё самое главное у него происходит! Показана огромность мира». Вот и в книгах Онегова – показана огромность мира, но мира, погруженного в хаос, в истребление природы и самогó человека.

Только глупый не видит, как стремительно меняется жизнь; мировоззрение человечества меняется. Происходит процесс как истощения природных ресурсов, сдвигов в климате, вымирания многих видов животных, так и невероятной дебилизации и примитивизации людей. Онегов, зная тайны природы, сохраняя абсолютное ясномыслие и адекватные представления о реальности, не замутненные никакими политическими и экономическими программами, предлагает пути спасения. Он и сам пошел по этому пути – Земля-Природа-Деревня.

Своей жизнью то в лесу, то в деревне, Онегов дает человеку, а по сути, и всему человечеству, уроки выживания. Причём уроки эти в книгах идут незаметно, непроизвольно, ненавязчиво, без менторских наставлений, без азбучных истин, без высокомерного превосходства зрелого мастера прозы и опытного фермера. И тут хочешь не хочешь, но изучение его творчества подводит к выводу, что с гибелью, например, деревень умирает пласт вековой культуры – промыслы, традиции, нравственность, привычки, обычаи. Вместе с брошенной землей сразу остро встает вопрос нашей духовной жизни. Отсутствие её особенно ощутимо в провинции. Потому правда за Онеговым – необходимо срочно обратиться к тому богатому наследию, которое оставили нам предки, служившие верой и правдой, как говорили в старину, на ниве народного просвещения.

Кроме просвещения и воспитания нужна ещё политическая воля руководителей страны, осознающих спасительную роль триады Земля-Природа-Деревня. Тут нечего бояться, что крестьянство вымерло… Возрождение деревень с заброшенными землями возможно, так как есть запас в памяти человека всего доброго, что было накоплено в детстве. Есть ещё и генетическая память.

Есть и подвижнический подвиг писателя-натуралиста Анатолия Онегова. Он не был пленником деревни, он был традицией, живой, реальной, зовущей к созиданию. Традицией страстной заинтересованности в сегодняшнем дне человека и общества. Его любовь к земле проявлялось во всем – выращен замечательный сад, возделан огород, выстроена экологически здоровая пасека. Когда он шел по земле, когда выпускал книги и обсуждал их на заводах и в школах, его трудно было не заметить: он вторгался в каждое пространство решительно.

В своих трудах Анатолий Онегов всегда был бесстрашным, мудрым, великим, великорусским, потому ощутима его высокая и благородная сверхзадача – всемерно способствовать развитию духовной культуры нашего общества, совершенствованию человека нового мироустройства, связанного с сохранением природы и устойчивым экологическим развитием. Если мы вовремя спохватимся, услышим страстные предупреждения писателя, философа и провидца, почуявшего беду задолго до её прихода, то выживем и обретем счастливую жизнь.

Жизнь среди медведей

Таинственная жизнь бурых медведей интересовала многих писателей-натуралистов. Они писали рассказы о встречах с ними в лесу и тем самым поднимали авторитет журналам и альманахам. Но одно дело – застать косолапого зверя врасплох у берлоги или на поляне за поеданием малины и написать об этом, другое дело – поселиться рядом с ним по соседству и изучать его жизнь в деталях. Анатолий Онегов – тот редкий писатель, кто селился рядом с медведями и месяцами изучал их повадки и характеры, а потом публиковал свои рассказы и очерки-исследования.

Наверное, лишь биолог Валентин Пажетнов не уступал ему в знаниях медвежьих тайн. Создав в тверской лесной деревушке Бубоницы Центр спасения медвежат-сирот, он вырастил и выпустил в дикую природу около трехсот животных. В такой ситуации знания приобретаются профессиональные. Один минус – они получены легко, к тому же в замкнутом и безопасном пространстве. Онегову открытия даются труднее, вначале следует выследить медведя в тайге, затем расположить его к себе, завоевать доверие, а уж после вести наблюдения.

Есть и другая существенная разница между двумя исследователями – один смотрит на медведя как на объект научного изучения, другой привержен видеть в животном своего меньшого брата, с которым необходимо уживаться в общей природной среде, так как он, как и человек, часть природы, и полное его исчезновение влечет пагубные экологические последствия.

Для меня, читателя и натуралиста, безусловно, важен литературный язык в раскрытии образа дикого животного. Я с интересом читал книги как Онегова, так и Пажетнова. За обоими авторами безупречная репутация профессионалов своего дела. Они любят природу, умеют ценить и беречь медвежью жизнь. Их открытия в области этологии (науки о поведении животных) достойны правительственных наград. Но когда я читаю Онегова, то восхищаюсь его живым образным языком, чего нет у Пажетнова, и невольно становлюсь очевидцем событий и даже непосредственным участником общения с медведями.

Я и сегодня перечитываю научно-художественные произведения обоих авторов, когда нужны достоверные сведения и факты из жизни косолапых. На полке рядом стоят книги Валентина Пажетнова «Бурый медведь», «Мохнатое чудо» и книги Анатолия Онегова «Здравствуй, Мишка!», «В медвежьем краю». Помогают в работе и архивные папки, где лежат журналы и газеты, в которых опубликованы их отдельные статьи и очерки, не вошедшие в книги.

Встречу с медведем Онегов описывает так, будто встретился с человеком.

«Он стоял почти рядом, большой, сильный и удивительно добрый, будто хороший хозяин, что зашел в свою избу посмотреть, кто это пожаловал к нему в гости, и радушно поздороваться с гостями. Он стоял на тропе открыто, спокойно и даже не водил носом. В его позе не было ни вызова, ни злости, ни бычьего упрямства, ни желания разделаться со мной.

Я хорошо запомнил его глаза, глубокие, пристальные. Запомнил и его уши, короткие, чуть прижатые к голове.

Ушел он спокойно и медленно».

А вот Пажетнов характеризует лесного зверя схематично. Так может написать каждый прилежный ученый.

«Медведи – дневные хищники. Ночью они видят плохо, а в темную ночь совсем не видят, поэтому предпочитают ходить в вечерние и утренние сумерки».

За наблюдениями и выводами Онегова хочется идти дальше и дальше. Хочется узнавать, удивляться. И документальная повесть «Здравствуй, Мишка!», хоть и адресована детям, потому и вышедшая в издательстве «Детская литература» в 1978 году, заманчиво тянет к углубленному чтению.

«Взрослый медведь ходит тише, незаметней, – пишет Онегов. – Он не ломает сучки под лапой на каждом шагу. Медвежья лапа как бы обтекает подушечкой ступни каждую сухую ветку, попавшуюся на пути. Да и не будет медведь шагать просто так, то и дело наступая на сухие ветки. А уж если сучок или ветка, попавшая под лапу, и треснет под тяжелым зверем, то медвежья лапа, большая, мягкая, погасит звук, как ватный тампон глушит треск ломающегося стекла ампулы. Вот почему так тихо, так неприметно бродит по тайге большой тяжелый зверь. Поэтому и я, отправляясь в лес, чаще надевал мягкие резиновые тапочки-кеды, чем резиновые сапоги. Кеды глушат мои шаги».

Помнится, захваченный неожиданными открытиями мира медвежьего государства, как назвал его Онегов, я кинулся читать повесть второй раз. Не то, чтобы мне показалось, что я что-то из всего важного и интересного пропустил, а просто впал в восторг и изумление от того, что можно так смело идти в тайгу, жить с медведями бок о бок и вести дневник наблюдений за ними, замечая в них не звериные, а почти человеческие качества. Для большей убедительности и достоверности запечатленного в слове натуралист снабдил книгу уникальными, а по тем временам и редчайшими фотографиями медведей в дикой природе, двух мастеров фотоискусства Михайлова и Березовского.

В год выхода книги мне было 22 года. И, будучи студентом факультета журналистики Ленинградского государственного университета, я уже публиковался в газетах, писал очерки, рассказы, повести и мечтал стать писателем. Но с каждым новым очерком или рассказом я почему-то осознавал, что до писательского признания мне ещё далеко. Не хватало главного – новизны, отличия от других, а проще говоря, самобытного взгляда, почерка, позиции. На эти глубокие раздумья и выводы я вышел после повторного прочтения книги Анатолия Онегова. Именно он подсказал, чего мне не хватает, где искать, куда идти, о чём должна болеть душа и в чём заключается самобытное авторство.

Чтобы открыть в себе писателя-натуралиста, Онегов оставил комфортную квартиру в Москве и отправился жить в лесную избушку, спрятанную в северной тайге. Писать о городской жизни обывателей ему, с одной стороны, претило, а с другой стороны, было понимание, что никаких открытий он здесь не сделает и ничем новым читателя не удивит. Его звала природа и её таинственные обитатели. Несмотря на то, что в походах по опасной тайге за плечом у него висело ружье, он старался им не пользоваться, понимая, что страсть охотника-добытчика заглушит в нём страсть натуралиста-исследователя. Душа просила полного слияния с природой. И ему удалось добиться того, что вокруг его жилья по соседству мирно жили и росомахи, и дятлы, и белки, и дрозды, и медведи, и муравьи. Вся лесная тварь стала героями его книг. Ну а медведи вышли на первый план. Нужно было о них так написать, изучив характер и повадки, чтобы читатели сразу поняли – в природоведческую литературу пришел новый писатель и ему есть что сказать. И он ворвался в литературу, его приметили и начали печатать в солидных журналах и альманахах.

Я понимал, насколько трудным и рискованным был тот шаг… Рассказать о медведях увлекательнее и интереснее, чем известные писатели Бианки, Акимушкин, Зворыкин, Скребицкий, Ливеровский было весьма трудно, да и опасно. Написать-то напишешь, но никто не заметит, а ежели и прочтут, то скажут, что ничего нового автор не сказал. Онегов задумался: каким же должно быть его слово? Чем его наблюдение за медведями будет отличаться от других? Как не повториться? И уж тем более не прослыть графоманом. Подсказкой ему стал тот факт, что почти все писатели были заядлыми охотниками, и встречи с медведями происходили у них не в дружеской обстановке, а чаще в экстремальной и неприятной. Онегов отказался быть охотником в тайге, а значит иметь власть над зверем, угрожать ему, пугать, обижать. Лучше найти способ мирного сосуществования, а затем вкрасться к нему в доверие, добиться дружеского расположения и начать документировать наблюдения и открытия. Именно это решение и способствовало тому, что Онегов стал Онеговым.

Уже после выхода книги, после окончания университета, я спросил Анатолия Онегова, бродя вместе с ним по ярославским лесам, не страшно ли было набиваться в друзья к медведю в незнакомой таежной дали, где негде ни спрятаться, ни отступить в безопасное место, ни попросить помощи в случае чего. Ответ обескуражил. Оказывается, для него страшнее человека в лесу никого не может быть. А медведь, хоть и слывет агрессивным и опасным, на деле чаще всего ленив и осторожен. К тому же он весьма умен и не испытывает желания первым нападать на человека.

– Можешь спокойно вычеркнуть медведя из списка злых и страшных зверей, – посоветовал в заключение Онегов.

Через пару минут добавил:

– У меня были другие трудности в тайге – найти медведя и не напугать его так, чтобы он меня боялся и напрочь избегал дальнейшей встречи.

– Как же вы находили их в большом пространстве тайги? – сыпал я вопрос за вопросом.

– Это самое интересное… Из этого интереса и складывается жизнь натуралиста. Для этого и пишется книга. Хотя тут главное не только в том, где и как найти медведя, но и чем его расположить к себе, к общению… Более того, сама по себе встреча с медведем не является для меня единственной целью, то есть тем счастливым мгновением, ради которого я жил в северной тайге на берегу Пелусозера. Если бы я не ощущал счастья от вида живописных болот, от песен синичек и плясок токующих глухарей, от того соснового воздуха, которым наполнялась моя грудь, то и встреча с медведем вряд ли была бы настолько счастливой, насколько счастье возможно в дикой природе. Сама жизнь среди природы, общение с животным миром дает полноту счастья.

Мне понравились слова писателя. Сразу вспомнилась его книга «Здравствуй, Мишка!», в ней есть признание Онегова: «Полюбил я северную тайгу, полюбил ели и осины, светлые открытые болота-ягодники и бродил я по таким ягодным местам, радовался теплому летнему солнцу, первому осеннему туману, первому инею. Радовался встрече с каждым зверем и спокойно шел от одного лесного болота к другому, от ручья к озеру, от озера к реке по старым и новым медвежьим тропам».

Тут нахлынули волны воспоминаний и на самого Онегова. То и дело в памяти всплывали картинки его блужданий по тайге. Рассказчик он отменный, заводной, начинает говорить – не остановишь, а образы один живее другого. Вот идет он торфяной дорогой, спугивает тетеревов. Кругом белые столбики стройных березок. Красота. Но допекают комары. Приходится неустанно бить ладонью этих настырных пискунов. Усталость в ногах вынуждает сделать привал возле поваленной ели. Рядом возвышается растрепанный муравейник. Тут поработал-полакомился медведь. По следам Онегов установил, что здесь были медведица и трое медвежат. Значит, он на верном пути. Приткнув к дереву свое двухствольное ружье шестнадцатого калибра, остававшееся в чехле все дни путешествий по тайге, он наконец-то обрадованно вздохнул, прилег на землю. Теперь его точно ждет долгожданная встреча с хозяином леса, только следует прошагать ещё пару километров в глубь Медвежьего Государства.

Чем больше загадок и страшилок возникает в рассказе Онегова, тем чаще я порываюсь сыпануть десяток вопросов, но сдерживаюсь, боюсь разгневать или отвлечь внимание писателя. Порой на помощь приходит зачитанная до дырок и измятых страниц всё та же книга «Здравствуй, Мишка!». Поздним вечером, уже после нашего лесного похода, я нахожу ответ на вопрос о том, почему Онегов, найдя медвежьи следы и идя по ним, всё никак не мог обнаружить дом-лежбище зверя. Вина лежит на другом человеке – лесорубе. В книге есть пояснение: «Нет, медведь здесь постоянно не живет. Он здесь ходовой, редкий зверь – только заглядывает в эти места. Да и как жить медведю в этих краях, когда кругом грохочут узкоколейки, вывозящие лес, когда по лесным дорогам-лежневкам день и ночь носятся рычащие лесовозы. Нет, места эти уже не медвежьи».

Утром за чашкой чай спрашиваю Онегова, насколько безопасной и интересной была у него первая встреча с медведем.

Он увлеченно продолжает рассказ.

– Забыть ту первую встречу невозможно. Больше месяца я выслеживал медведя, вернее, шел по его следам, подавал ему всякие добрые сигналы, что я не опасен, что я друг ему. А он, конечно же, видел меня, но от встречи уходил. Как я потом понял, он наблюдал за мной, приглядывался, пытался понять, насколько я опасен. В какой-то момент я понял, что нужно схитрить, не самому выходить на медведя, а лечь в засаду и выждать, когда он сам на тебя выйдет. Так как на одном дальнем болоте я чаще всего спугивал медведя, то и решил там организовать встречу. Четыре дня я ждал его у края болота.

– А что медведю на болоте-то делать? – недоуменно развожу руками я, прерывая рассказ.

Онегов хоть и не любил, когда его перебивали, всё же не осерчал, спокойно продолжил.

– Ты же знаешь, медведь всеяден. Ест все подряд, начиная с разорения муравейников и осиных гнезд, заканчивая лакомством ягод. На ягодах я его и подловил. Высмотрел как-то на болоте грубо помятые ягодные кусты, стал пристально изучать, кто мог целую поляну брусники оборвать вместе с листьями? А ещё рядом обоссать кисти голубики? Пригляделся, а на малоприметной тропинке, на мягкой почве – пара глубоких следов медведя. Ах ты, обжора, подумал я, опять здесь побывал и вновь успел скрыться до моего появления. Теперь-то держись, я тебя обхитрю, буду караулить с утра. Лежу под елкой час, второй… Жду. Веду себя осторожно, тихо, чтобы никого не напугать…

– Как сказано в вашей книге, чтобы «не выдать своего присутствия в чужих владениях».

– Верно, но не перебивай меня, слушай, – Онегов всё-таки сделал мне замечание и сразу продолжил:

– Лежу тихо, чтобы в первую очередь рябчики привыкли ко мне, не боялись и не выдали шедшему за кормом медведю моё присутствие. Пока я лежал, не один рябчик прилетел на соседнюю ель… Расселись они на густых ветвях и начали крутить головами, изучая меня. Дерни я руку или пошевели ногой, как они встрепенулись бы, подали голоса тревоги и – прощай, косолапый. Но я заставил робких птиц ко мне привыкнуть. Уроками мне послужили неудачные наблюдения за медведями в вологодских и пермских лесах. Там я также мечтал один на один побеседовать с косолапыми. Помнится, лежал в засаде в одном угрюмом сыром осиннике. Ждал не один час. Когда нога затекла, решил повернуться на другой бок… И только шевельнулся, как рядом с грохотом взметнулся ввысь здоровый глухарь. Напугал меня до смерти. Уверен, напугал и медведя, которого я так и не дождался. Теперь, чтобы меня не пугали глухари и рябчики, я избрал иную примирительную тактику знакомства и поведения с птицами. Но медведь на болоте всё равно перехитрил меня. Как он узнал, что я его поджидаю? Может, по запаху? Может, выследил? Кто его знает?! Но он обошел меня стороной и скрылся. Меня восхитила его осторожность и, благодаря ей, я дал медведю имя – Лесник. На следующий день встретил его широкие следы около вывороченных с корнями деревьев. Но настигнуть его опять не удалось. Этот скрытый лесной зверь всё больше и больше возбуждал во мне желание встретиться, познакомиться. Хотелось увидеть его и сказать, что я не опасен, давай дружить, ходить вместе по тайге. Но он и дальше избегал встречи. Однажды поздним вечером у костра мне показалось, что Лесник затаился где-то рядом, ведет тихое наблюдение и думает, стоит ли пугнуть меня, выгнать из леса или оставить в покое. Его явное присутствие я чувствовал долгое время, пока не уснул. А утром сам задумался: не пора ли уносить ноги из тайги, раз у медведя нет желания познакомиться? Но я остался, продолжил поиск. И вдруг вечером он вновь пришел к моему жилищу. Только теперь не стал прятаться. Вышел на высокий берег озера, встал на задние лапы, вытянулся, видимо, чтобы быть замеченным, и надолго замер. Всем грозным видом показывал своё могущество и свою незлобную расположенность ко мне.

Хоть над озером и стлался небольшой туман, но я видел, с каким любопытством он рассматривает меня. Казалось, ещё пройдет пара минут, и он помашет мне лапой в знак приветствия. Я в те минуты варил уху. Рядом сидел мой щенок Верный. Период нашего общего знакомства, высматривания друг друга длился долго. Первым, конечно же, сдался Лесник, опустился на передние лапы, покрутил головой и нехотя побрел в темноту. Так наконец-то наша очная встреча и состоялась.

За беседой чай у Онегова остыл. Я согрел новый чайник и наполнил его кружку ароматной заваркой. Моя душа жаждала продолжения – какими были дальнейшие встречи писателя с медведем по кличке Лесник.

Рассказчик за словом в карман не лез, сделав пару глотков чая, продолжил отвечать на мои вопросы. Оказалось, что медведь характером вышел не злым и страшным, а наоборот, добродушным и даже в какой-то мере любопытствующим. Разыщет он осиное гнездо, разорвет пополам, но, прежде чем полакомиться, изучит содержимое. Также поступал и с муравьиной кучей. Прежде чем лечь на неё и начать кататься-купаться, он старательно поворошит её, слизнет нескольких насекомых, бегущих по лапе.

Не без труда Онегов выследил даже летнюю постель-лежку медведя. Она была весьма удобной, но и бесхитростной, сложенной из еловых лап. Что удивило писателя – в ней отсутствовали толстые ветки. Выходит, зверь был смышленым, мастеровитым. Отсутствовала в нем и пугливость. Онегов понял это, когда косолапый завтракал, сидя на муравьиной куче, а из кустов вблизи него с шумом пробежали взрослые тетеревята. За ними последовала не менее расторопная курочка-тетерка. Их общий стремительный бег заставил вздрогнуть Онегова, сидящего за елкой с блокнотом в руках, но не самого медведя.

С другим медведем Онегов познакомился чуть позже. Тот тоже оказался не из пугливых. Разрешал наблюдать за ним с двадцати метров. Однако, чтобы заслужить такое право, писателю пришлось также больше месяца входить к нему в доверие. Прозвище он заслужил ласковое – Мой Мишка. О его характере и его пристрастиях писатель мало мне рассказывал, но из книги я понял, что любимым занятием нового лохматого знакомого, как и у первого, было поедание муравьев.

В книге Онегов подробно описывал эпизод, когда Мой Мишка старательно ворошил муравьиную кучу, не боясь присутствия человека:

«Наверное, медведь всё-таки узнал обо мне – он вдруг поднял нос от муравейника и уставился на меня удивленными глазами. Нос у него вытянулся, уши приподнялись. Правую лапу, которой ворошил муравейник, он от неожиданности не опустил, и по ней все так же ползали потревоженные насекомые. Потом медведь опустил лапу, тряхнул головой, фыркнул – наверное, муравьи все ещё ползали и по его носу – и снова посмотрел на меня. Последние тревоги и сомнения покинули меня, и я откровенно улыбнулся, посочувствовал зверю: его всё ещё донимали муравьи, он никак не мог избавиться от них, а тут стой и гадай, кто это смотрит на тебя из елочек…

Не знаю, правильно ли понял медведь мою улыбку, только он склонил на бок голову и, переступив с лапы на лапу, чуть сдвинулся назад. Я улыбнулся ещё раз и не очень громко сказал: “Здравствуй, Мишка!”

Наверное, эти слова произнес я всё-таки достаточно уважительно, по крайней мере, медведь не зарычал и не бросился на меня. Он ещё раз переступил лапами, попятился, и теперь его скрывала от меня широкая еловая лапа. Оттуда, из-под елки, зверь ещё некоторое время изучал меня. Я медленно поднялся с земли, расправил затекшие ноги, и медведь исчез. До этого я не спускал с него глаз и мог отмечать каждое его движение. Но на какое-то мгновение я отвел глаза, и зверь, будто ждал этого момента, неслышно скрылся в лесу.

За медведем я не пошел. Домой я вернулся довольный и в своем дневнике записал, что сегодня в девять часов сорок семь минут я сказал Моему Мишке приветливое “здравствуй”».

Если имя новый знакомый хозяин тайги Мой Мишка получил за доброжелательное отношение к писателю, то следующему хозяину кличка Черепок была присвоена по названию поляны Черепово, расположенной на месте сгоревшей деревушки с тем же названием.

О медведе-попрошайке Онегов рассказывал мне подробно, часто и с юмором. Поражали в первую очередь смелость и мудрость писателя, добивавшегося доверительных отношений с диким и опасным зверем, а также его талант видеть, подмечать, распознавать в лесном собрате человеческие черты характера. А пробудить у Черепка дружеские чувства помогли сгущенка, вареная рыба и сухари, которыми Онегов его подкармливал.

Столом для угощений в лесу на поляне был выбран крепкий пень. Каждое утро Онегов раскладывал на нём сладости и ждал. Знакомый медведь приходил всегда как по расписанию. Вначале его шаги были осторожными, а потом всё увереннее. Боязливость и страх таяли так же быстро, как кусочек сахара. Он так был пленен дармовой едой, что перестал обращать внимание на стоящего рядом у пня высокого человека. Когда Онегов увидел, что Черепок привык к нему и начинает выпрашивать угощение, то решил покормить его с руки. Но тот, увидев протянутые сухари, всё-таки не решился подойти и взять их. Дистанцию он держал прежнюю. Зато утром при виде пустого пня на него находили возмущение, агрессивность, он направлялся в сторону Онегова и требовал еду, подавая грозный рык.

– И как вы, Анатолий Сергеевич, спасались, выходили из этой сложной ситуации? – поинтересовался я.

– Пришлось говорить с ним жестами, объяснять, что сухари закончились, а уха ещё не сварена.

– Неужели, зверюга понимала?

– Бывало, покачаешь головой, разведешь руками, мол, нечего тебе дать, и он перестает выпрашивать. Поворчит, посердится, а затем медленно уходит в лес. А то и упрямится, не уходит, сядет на задние лапы и начинает усердно выпрашивать. Тут его пожалеешь, отдашь вяленую рыбку, припасенную домой в Москву.

– Он что, как собака, умеет выпрашивать угощение?

– Ещё как выпрашивает! Аж сердце от жалости заходится. Однажды я побрел на рыбалку, только сделал первые шаги от избушки к реке, как Черепок перегородил дорогу. Кинулся вновь выпрашивать еду. Я показываю руками, что пуст. Он не отступает, громко ворчит. Пришлось открыть рюкзак и поделиться своими сухарями. Так он это запомнил и в последующие дни, прежде чем подпустить меня к лодке, начинал просить угощение. Не знаю, хорошо или плохо, но попрошайничество вошло у него в моду. Как только я собираюсь на рыбалку, так он следом бредет за мной, провожает до самой лодки. Иду я с ним, разговариваю. Он, конечно, держится сзади на почтительном расстоянии. Слушает меня внимательно. А я рад, обрел друга. Порой он даже встречал меня с рыбалки и, мне казалось, встречал с довольной улыбкой.

– О чем же вы с ним разговаривали?

– Да на разные темы говорим. Иду и знакомлю его с птицами – вон пестрая кукушка с черными пометками на брюхе в виде скоб летит, а тут беспокойная синичка сидит на высокой ветке и усердно вызванивает веселые песни на разные лады. Он кивает головой, значит, понимает. Вообще, медведь – тонко чувствующий зверь. Рассказываю ему, зачем после того, как схоронил у избушки своего четвероного друга Верного, завел щенка лайки по кличке Буран. А потом предупреждаю Черепка, вернее, даю советы, как ему благополучно перезимовать и остаться в живых. А то, мол, пристрелят его охотники, и тайга сразу опустеет. Не зря же ученые говорят – с последним зверем исчезнут на земле все тайны… Любим мы и пофилософствовать, посозерцать. Показываю Черепку, как раннее солнце выкладывает на озерной глади искрящуюся, как первый снег, длинную дорожку.

После таких рассказов Онегова отчетливо представляешь, как сидят на берегу озера человек и медведь и любуются восходом солнца, как ложится косолапый на зиму в берлогу, а над ним буграми лежит жёсткий, ноздреватый снег, не подающий охотникам никаких признаков чужой жизни под ним.

Конечно, всё, что мне поведал Онегов в путешествиях и беседах, изложено в его книгах. Но я слушаю его всякий раз с неподдельным и особым интересом. Нет, не для того, чтобы восхититься живой речью или новыми фактами и находками, а для того, чтобы понять, на чём строится огромный интерес разных читателей к его книгам о живой природе. Мастерство писателя слагалось из той любви к природе, под которой понимаются жалость и сочувствие. А также из наблюдательности. Если писатель-натуралист не проявляет любви к птицам и зверью, то он не оценит и не поймет их жизни, а если у него нет особого дара наблюдательности, то он никогда не заметит в природе тех тайн, что скрыты от обычных людей.

Встретить в лесу кабана, белку или лося и понаблюдать за ними могут многие. Увидеть осторожного медведя уже редкость. Но найти, понаблюдать за редким и скрытым животным, а главное – разглядеть в его характере и поведении то, что не видят другие, это уже и есть редкое и самобытное мастерство. Им по праву обладал Анатолий Онегов. А до него таким талантом владели писатели-натуралисты Сабанеев, Кайгородов, Формозов, Зворыкин, Скребицкий, Спангенберг, Бианки. Не так уж их и много было. За рубежом тоже маловато было натуралистов-исследователей – Сетон-Томпсон, Гржимек, Джой Адамсон, Эттенборо, Линдблад. У всех этих писателей учился постигать тайны природы и я, когда шел в лес, и когда садился за рабочий стол писать очерки и рассказы.

Отличалось ли мастерство Онегова от мастерства других именитых натуралистов? Для меня ответ на этот вопрос кроется в простом – когда я начинаю читать книги Онегова, то сразу вижу автора, узнаю его, с одной стороны, по простому, живому и чистому языку, переполненному запахами сосновых боров, луговых трав, речных перекатов. С другой стороны, я вижу его растворенность в природе, вживаемость в образ то рябчика, то медведя, то щуки. Порой за чтением мне казалось, что его рассказы о медведях писал не он один, а с помощью подружившегося с ним медведя. Но это, конечно, шутка. Онегов писал о медведях так достоверно и интересно, потому что жил рядом с ними и разделял каждый день все их тревоги и заботы.

Иначе откуда в рассказе Онегова «На пасеке», опубликованном в журнале «Вокруг света» в мае 1977 года, столь много переживаний за жизнь медведя, которого он караулил с ружьем на пасеке в стороне от одной из деревушек Горного Алтая. Местные жители размещали ульи на лесных полянах, богатых чистым разнотравьем. Там обычно появлялся медведь с громадным желанием полакомиться медом. В полночь он снимал крышки с ульев, вытряхивал рамки и начинал пиршествовать. Спасти от разорения своего друга-пчеловода Романа и вызвался Онегов. Три ночи сидел в засаде. А когда осторожный медведь пришел на пасеку и начал разбойничать и поедать соты, писатель ослепил его фонариком и сделал два выстрела… Но ружейные залпы имели всего лишь воспитательное значение, так как направлены были не на зверя, а в лес. Онегов затер глиной следы от пули в стволе дерева и сказал пчеловоду неправду, что долго преследовал косолапого воришку, но убить его из-за темноты не смог, а лишь ранил. Зато он так устрашил зверя, что тот больше не появится на пасеке. Так оно и вышло.

Изучая жизнь медведя во всех её проявлениях, Онегов стремился постичь его характер: способен ли тот быть самим собой, чем отличается от других подобных ему особей и соблюдает ли он законы природы. К примеру, один из таких законов гласил – «клыки как средство жить только сильному». Чтобы разгадать его суть, ученым следовало проводить эксперименты. У Онегова был иной путь – продолжительное, пристальное наблюдение в дикой природе. Выследив медведя, он шел по его следам и становился очевидцем всего происходящего… Редко кто из писателей-натуралистов способен был в этих условиях днями и ночами, превозмогая и природные бедствия, и бытовые неудобства, находиться рядом с медведем и поминутно фиксировать его жизнь. Онегову это не просто удавалось, он сам вживался в образ медведя, а затем смотрел на природу его глазами. Именно этот метод наблюдения позволил писателю разгадать многие медвежьи законы поведения.

В книге «Они живут рядом со мной», изданной в московском издательстве «Современник» в 1989 году, я нахожу много подтверждений данному выводу. Онегов долго следил за тем, как медведь вел успешную охоту за лосем, нарушая как помеченные границы личных территорий, так и чужие. Наблюдал и само пиршество. Но значительным открытием стало иное событие. Оттащив свою добычу в густой ельник, медведь закидал её лапником и снегом, надеясь вернуться сюда на следующий день. Однако его опередил другой медведь. Почуяв запах крови, он тотчас решил поживиться за чужой счет, нашел задранного лося и остановился. Пройдя по его следам, Онегов понял, что чужак покрутился возле туши и удалился, не решившись вступить в схватку с удачливым собратом. Причём к чужой добыче он приходил и на следующий день. И вновь уходил ни с чем.

Вывод Онегова в книге был неожиданным: «По всему получалось, что и медведи, упрямые индивидуалисты, не знакомые ни с какими правилами стаи, стада, тоже уважали право собственности собрата на добытую пищу».

Каждая новая книга писателя пополнялась рассказами, продолжающими открывать загадочный, малоизученный мир лесного хозяина – медведя. Я читал их запоем и не переставал удивляться, каким разнохарактерным может быть хищник – то наглым и коварным, а то добродушным и любознательным. Соглашался всегда с автором, что если не провоцировать его на агрессию, то он не проявит к человеку враждебности. Дело не столько в том, что у всякого зверя живет природный страх перед человеком, а в том, что у медведя есть понимание опасности покушения на него, за которым неминуемо последует возмездие. Есть также мудрость и осторожность. В рассказе «Шалый медведь», вошедшем в книгу «В медвежьем краю», Онегов описывает, каким образом хищник предупреждает его о том, что он нарушил границы его владений: «Медведь шумно бродил вокруг меня по кустам, сердито ворчал, стараясь объяснить мне, что он недоволен моим появлением в лесу, а я вынужден молча принимать медвежьи угрозы и даже не мог возразить против предъявленных мне обвинений». Почему писатель молчал, не рычал в ответ, не угрожал, а тихо отступал в сторону? А ему была понятна правда зверя, у которого люди нарушили границы его хозяйства. Вот они ходят по медвежьим владениям, шумят, собирают его ягоды, охотятся, да еще пилят-рубят вековые деревья. И когда Онегов идет на уступки хозяину леса, то конфликт тотчас гаснет, а при последующей встрече медведь уже благосклонно реагирует на него.

На счету писателя не один десяток столкновений с лесным зверем, и все они заканчивались мирно.

Порой косолапый даже использовал уступчивость и душевную расположенность к себе писателя – подходил к его лесному домику у озера и бродил вокруг. При появлении хозяина открыто выказывал своё присутствие и быстро уходил назад. Вначале его частые появления не пугали Онегова, так как он с утра до вечера уплывал на лодке ловить рыбу. Однако чем чаще стали наезжать к нему гости, тем больше вставал вопрос общей безопасности. Нужно было найти способ отвадить медведя… Если однажды, заметив на крыше своей избушки хулиганистую росомаху, он вынужден был выстрелить ей вслед, то косолапого так пугать было нельзя. Он хорошо помнил, что медведь добродушен и не желает ссориться, однако памятлив на обиды. Пришлось идти на хитрость – просить сыновей пожить с собакой неделю в избушке так шумно, чтобы рыжий лохматый сосед больше сюда не приходил. Онегов предвидел и знал, что медведь ко всему прочему обладает талантом чутко улавливать всякие изменения в природе. Если раньше он четко отмечал изменения в распорядке дня писателя, уход его на рыбалку, приготовление ухи, то появление в избушке чужих людей с плохими намерениями тем более попадало в его поле зрения, раздражало и отпугивало.

По книгам Онегова я усердно учился азам наблюдения за птицами и зверьем. Ни один урок натуралиста не проходил даром. Прочитав повесть «Черепок» в книге «Еловые дрова и мороженые маслята», я понял, что, собираясь в поход в лес, следует обязательно брать с собой блокнот и карандаш. Записать увиденное – значит, сохранить в памяти достоверные детали и факты. Но фиксировать нужно не только собственные открытия, но и рассказы других очевидцев. Так делал сам Онегов. В книге «Здравствуй, Мишка!» он, к примеру, вспоминает рассказ лесника Виктора Герасимова о том, как умирают медведи на лесной тропе. Та история запоминающаяся и выглядит так – они «вытягивают впереди себя последний раз уже слабеющие совсем лапы и тяжело опускают на землю между лапами большую, лобастую голову».

Научил меня Онегов и составлять карты лесных прогулок. На моих чертежах были отмечены гнездовья филинов и вяхирей, токовища тетеревов и глухарей, грибные и ягодные места. Карты Онегова, безусловно, были поважнее и посолиднее – на них были нанесены и границы Медвежьего Государства, и расположение трех медвежьих домов, в том числе владения Черепка.

Иногда перед тем, как отправиться в далекий лес и понаблюдать за животными, я перечитывал некоторые страницы его книг. Они вдохновляли, напутствовали, звали в дорогу. Я брел березняками и повторял только что прочитанные строки любимого писателя: «Были встречи с озерами и реками, с людьми и зверем. Но эти встречи пока не остановили меня, не остановили рядом с собой надолго, и я шел и шел дальше, мечтая добраться до настоящих нехоженных дебрей, до самых глухих озер, где до меня давно уже никто не ловил рыбу. И чем дальше я шел, тем отчетливей понимал, что там, в настоящем лесу, придется мне все время жить бок о бок с соседями, серьезными и сильными, может быть, и опасными, если я смогу ужиться рядом с ними. Что делать, если хозяином в настоящем лесу живет пока ещё бурый медведь».

Если я забывал, как можно обнаружить скрывающегося в зарослях зверя, то садился на пень, открывал рюкзак и доставал книгу Онегова и заново читал, подбадривая себя его уроками. А он писал откровенно и увлеченно: «Уже потом, когда смело бродил по тайге, шагал по медвежьим тропам, я научился почти безошибочно определять, что медведь находится рядом со мной. Помогали мне здесь и слух, и обоняние – у медведя, как и у каждого животного, есть свой особый запах, и этот запах большого всеядного животного можно уловить при некотором опыте на значительном расстоянии. Помогало мне заранее узнать о близости зверя и ещё какое-то не всегда точно определенное чувство, которое я называл для себя чувством зверя… Ты ещё вроде и не слышал легкого треска сучка под медвежьей лапой, вроде ещё и не уловил запах зверя, но уже точно знаешь, веришь сам себе, что зверь рядом, что он идет в твою сторону, приближается… И я почти никогда не ошибался».

Кроме меня, у Онегова было много почитателей его редкого таланта. Они заваливали его письмами, отзывами, приглашениями на встречу. Были среди читателей и те, кто сам писал и издавал книги. Один из них – Владимир Личутин, известный русский писатель, крупнейший летописец Севера и его обитателей поморов. В сегодняшней литературе ему нет равных ни по знанию жизни местного населения, ни по стилистике и образности языка. Стоит прочитать из десятка популярных и премированных его книг хотя бы одну «Душа неизъяснимая», как сразу понимаешь грандиозный масштаб таланта. Именно в этой книге есть и потрясающие по своим наблюдением и описаниям рассказы о медведях, и добротный очерк про коллегу «Анатолий Онегов. В гостях у хозяина».

Только такой большой писатель, как Личутин, мог сходу понять и досконально разобраться в тайнах творческой лаборатории натуралиста Онегова, а после дать высочайшую оценку как его познаниям, так и литературным трудам. Давний его отзыв из книги «Душа неизъяснимая» помнится мне хорошо:

«Анатолий Онегов написал две книги о “медвежьем государстве”. Мягкий светлый человек с красивым русским лицом, приручитель зверья, он два года обитал в северной тайге во владениях лесных архимаритов, наведываясь в их угодья. Ему захотелось посмотреть лесному владыке в лицо, поручкаться с ним, вызвать душевную приязнь, подавить жесточь, – и это ему почти удалось. День за днем умягчал Онегов сердце дикого ломыги то горкою вареной рыбы, то котелком каши, то остатками ухи; осторожность зверя постепенно сменилась любопытством, а после и откровенным дружелюбием. После-то, варнак эдакий, он уже стал требовать еды от лесника, добиваться подачи.

Все медведи и матухи, что встречались писателю, были с разным норовом – нелюдимые и открытые, ворчливые и добродушные, всеядные и недотроги, но ни от одного лохматого наш добровольный естественник не увидел себе вреда. Человек памятливый и дотошный, Онегов, конечно, понимал умом, что черный зверь, как бы ты ни окручивал его вниманием и ласкою, как бы ни приваживал к себе, часть своих коренных чувств, конечно, не выказывал, хранил в потайке; в природной глубине своей, недоступной человеку, медведь всегда остается жильцом иного мира, где умягченному сердцем, податливому просто не выжить. Медведи обычно не трогают человека, пасут его осторонь, но неизвестно, что у него в голове в следующую минуту, какая блажь иль раздражение навестят вдруг, что вызовут сполох и грозу. Вот эта-то неопределенность при великой силе хозяина леса и пугает нас больше всего».

Какой же урок вынес писатель от сожительства в «медвежьем государстве»?

«Нет, я не боялся медведя, хотя знал, что весенний голодный медведь обычно не расположен ни к каким шуткам; мне просто не хотелось тогда ещё раз остро вспоминать, что те самые звери, которые так покладисто приняли меня в прошлом году в лесу и казались мне самыми мирными соседями, всё-таки звери со своей природой и со своими законами, и что сейчас, после берлоги, голодные, рыщут они по лесу в поисках пищи, охотятся за лосями, отбивают новорожденных лосят и жадно рвут клыками сваленную добычу. Это была правда таежной жизни».

Судьба подарила мне возможность познакомиться и пообщаться с Личутиным и, естественно, я его не мог не спросить про Онегова.

– Большой писатель! – поднял Личутин указательный палец кверху, давая тем самым высокую оценку своему коллеге. – Вряд ли кто из современных натуралистов знает повадки медведей так, как он. И здорово пишет, и умело ведет наблюдения. Я многому у него научился…

– А какие повадки и стороны жизни медведя вас более всего интересовали?

– Да я же говорю – многие… К примеру, зачем медведю овес? Он же не мясо, с него не наешься. А медведю он почему-то необходим, раз тот идет, превозмогая опасность, на открытые поля у деревни на виду. Оказывается, благодаря овсу косолапый набирает жирок перед тем, как залечь в берлогу. У Онегова этот рассказ о походе медведя на овсяное поле почти поэтический… Бесстрашный зверь усаживается с краю на задние лапы и начинает передними лапами загребать лакомые метелки, обсасывая их неторопливо, с наслаждением. После трапезы он ползает по овсу от удовольствия и приминает его широкими полосами.

Душевный отзыв Личутина при случае я передал Онегову. Тот с радостью вспомнил, как консультировал при написании книг не только Владимира Личутина, но и Виктора Астафьева, открывая им тайны животного мира. Были и у меня к натуралисту вопросы. После его очередного возвращения из карельской тайги я спросил:

– Анатолий Сергеевич, а есть ли правда в том, что русского человека часто ассоциируют с медведем?

– А как не быть такой правде, когда это так, – улыбнулся он. – Медведь, как и человек, по характеру добрый, простоватый, безмятежный, но когда ты его обижаешь, то он терпит-терпит, а потом как озлобится, так осерчает, что гнев его будет яростным и беспощадным.

– Почти как в пословице наших предков про характер русского человека, что он долго запрягает, да быстро едет.

– Совершенно правильно. Эта пословица как раз и про медведя. Хочешь понаблюдать за медведями, давай со мной на следующий год махнем в Карелию.

– С удовольствием, – согласился я. – Только к вам они привыкли, а моё появление распугает их.

Тут Онегов поведал мне любопытную и в то же время тревожную историю о появлении чужих людей, а точнее, охотников, в тех местах, где писатель-натуралист общался с медведями. После публикации первой онеговской повести о четвероногих друзьях из тайги в популярном журнале «Наука и жизнь» в Карелию рванули на машинах и мотоциклах пронырливые охотники. Как они распознали описываемые в повести места – уму непостижимо, ведь автор специально скрывал имена озер и рек, где обитали медведи. Но туда точь-в-точь приехала «моторизованная бригада» стрелков с ружьями. И быть бы беде, если бы Онегов не успел подговорить местных лесников, чтобы те напугали и наговорили охотникам ужасов про зверей-людоедов. Уговор со страшилками сработал – стрелки убрались восвояси.

Про эту смешную историю я тотчас прочел в книге «Здравствуй, Мишка!»:

«Хоть и смеялись мы в тот вечер над горе-охотниками, но горькое чувство обиды не покидало меня… Неужели ради шкуры, которая потом будет пылиться на стене или на полу, можно поднять ружье на зверя, который ещё только вчера открыто смотрел в глаза человеку? Нет, это было предательством. И помогать дальше предательству я не мог. Вот почему так долго отказывался я начать большой рассказ о своих медведях, вот почему так поздно появилась эта книга. И только сейчас, когда в моём лесу давно всё уже изменилось, когда на месте вчерашних болот проложены лесовозные дороги, а охота на медведей в наших местах почти запрещена, позволил я себе вспомнить своих старых знакомых».

О приглашении Анатолия Онегова поехать с ним в карельскую тайгу и понаблюдать за гостеприимными медведями я помнил долго. Однако так и не смог выкроить время и порадовать себя совместным интересным путешествием. О чём приходится сожалеть ещё дольше и горше. Образ добрых и наивных медведей так и остался в моей душе на всю жизнь скроенным и запечатленным в слове пером Онегова.

Школа юннатов

Ни одну радиоперадачу так не любили школьники, как «Школу юннатов». Её ждали с нетерпением и любопытством. И с каждым месяцем она увеличивала свою аудиторию и пополнялась новыми активными защитниками природы.

Автором и ведущим радиопередачи «Школа юннатов» выступал популярный писатель-натуралист Анатолий Сергеевич Онегов. В его творчестве четко прослеживалась гражданская позиция по защите родных лесов, озер, птиц и зверей, придавалось особое значение роли человека в сохранении и приумножении богатств родной природы.

Услышав в детстве по радио выступление писателя, я сразу попал под его обаяние. Ожидание очередной передачи было волнительным и горячим. Всякий раз, садясь за стол и настраивая радиоприемник, я брал в руки авторучку и раскрывал чистую тетрадь. Записывать приходилось так много полезных сведений и фактов из жизни животных и растений, что уставали пальцы. Но захлопнуть тетрадь и отложить ручку в сторону было невозможно. Чувствовалось, что за выступлениями Анатолия Онегова скрывается очень добрый человек, любящий природу и посвятивший свою жизнь воспитанию доброты, которая является важным качеством характера человека. Понимая значимость доброты, он и начал вести уроки экологического воспитания, говоря детям, что всё начинается с малого – с заботы о своём щенке, кактусе, канарейке. С возрастом эти чувства формируют в человеке гуманизм. А растущий гуманизм в обществе, безусловно, заставляет человека всё бережнее и ответственнее относиться к нашим «меньшим братьям».

Будучи командиром Зеленой республики в ярославской лесной деревушке Редкошово, идеологией которой являлось служение делу охраны природы, я быстро стал единомышленником Анатолия Онегова и его радиопередачи «Школа юннатов». На первое же своё письмо я получил ответ от писателя. И не просто ответ-отписку, а предложение к сотрудничеству. Я с душевным трепетом и радостью рассказывал в своих посланиях о том, как мы, мальчишки из Зеленой республики, построили дом с учебными классами, вырастили сад, ставили опыты, создали лосиную столовую, охраняли лесные угодья, собирали фенологические данные для Дарвинского заповедника и Всероссийского института по охране природы. В ответ получал не только искреннюю поддержку наших добрых дел, но и всё новые задания. А поручений было много – построить дуплянки для лесных птиц, понаблюдать за повадками черного дятла-желны, расчистить родники, пробить лунки на пруду и реке, чтобы спасти рыб от замора, охранять от браконьеров краснокнижные первоцветы.

Но главным побудительным мотивом для сотрудничества было предложение Анатолия Онегова делиться в письмах с другими слушателями «Школы юннатов» опытом работы в саду, лосиной столовой и лесной охране. Я с удовольствием превращался в летописца экологической деятельности нашей мальчишеской Зеленой республики и посылал содержательные отчеты. К моему удивлению, многие мои письма Онегов зачитывал по радио либо цитировал.

Какое значение это имело для меня, деревенского мальчишки, живущего в замкнутом культурном пространстве, где нет не то что музеев, картинной галереи или театра, но даже элементарных кружков по разным увлечениям и спортивных секций? За годы учебы в двух сельских школах, в одну из которых я проходил более десяти километров, нас ни разу не свозили в областной центр в Ярославль в театр имени Федора Волкова, а уж тем более в Москву в Третьяковскую галерею или в Ленинград в Эрмитаж. Я был лишен возможности увидеть спектакль по поэме Пушкина «Евгений Онегин», постоять у картины любимого художника Ивана Шишкина с изображением величественного соснового бора. Подобные лишения обедняли душу и заставляли страдать.

А тут вдруг в глухую деревню приходят добрые письма от знаменитого писателя и прорывают духовную и культурную блокаду. Сказать, что эти письма составляли большой праздник для юной души – значит, ничего не сказать. Они, безусловно, напитывали душу, но главное – они укрепляли во мне веру в себя, давали силы и мечту, благодаря им крепчал и мужал мой характер.

С каждой радиопередачей, в которой зачитывались мои письма с наблюдениями за жизнью природы, умножалось количество писем от других юннатов, живущих в разных уголках нашей необъятной страны. То был второй фронт прорыва культурной блокады. Мальчишки и девчонки стремились не только поделиться своими впечатлениями, но и просили рассказать о работе Зеленой республики, умоляли прислать семена из нашего сада. Я буквально был завален письмами. Чем чаще я отвечал на них, чем больше ведущий радиоперадачи Онегов зачитывал нашу переписку, тем увеличивалась лавина писем.

Первым сигнал тревоги подала в деревне почтальон, уставшая носить мешки конвертов.

Вскоре в набат забила моя мама, встревоженная непредусмотренными и растущими изо дня в день тратами средств семейного бюджета.

Чтобы разрешить возникшую коллизию, пришлось экстренно проводить внеочередное заседание штаба Зеленой республики. Решение было принято смелое – переписку продолжать, а деньги на конверты и бандероли зарабатывать на сборе лекарственных трав, сосновых семенных шишек, березовых почек. Выделен был и ответственный за поездку в соседнее село на почту за мешками с письмами.

Почему мы не отказались от переписки, а наоборот проявили единодушие в стремлении расширять круг общения с юннатами-единомышленниками, высылать им и дальше семена цветов, овощей, лекарственных трав, обмениваться книгами и журналами? Ответ простой – мы поддерживали ту задачу, которую ставил писатель Анатолий Онегов, запустив в эфир радиопередачу «Школа юннатов» – приумножать армию защитников природы, формировать в обществе экологически зрелую личность и экологическое сознание. Так вышло, что в то время, когда в правительстве и в обществе доминировала идея покорения природы, химизации, мелиорации, развития научно-технического прогресса в ущерб законам природы и нравственным традициям, на вершине борьбы за экологическое воспитание и образование стоял писатель-натуралист Анатолий Онегов. Он поддерживал нас, мы стояли за него горой.

Благодаря радиопередаче, о нас узнала вся страна. В один из летних месяцев к нам приехали журналисты Ленинградского телевидения и наградили большим дипломом за активную гражданскую позицию в защите природы, а затем сняли о работе нашей Зеленой республики красивый репортаж для их телепередачи «Ребятам о зверятах».

В переписку с нами вступили сотрудники журнала «Юный натуралист». Мы стали на его страницах публиковать свои скромные статьи-новости. Наш подвижнический труд по очистке рек и родников, подкормке зимой птиц и зверей, очистке леса от валежника и мусора, а особенно наши фенологические наблюдения за жизнью природы так понравились журналистам этого популярного издания с много-милионной аудиторией, что они приняли всю нашу команду Зеленой республики в свой «Клуб почемучек». При вручении красочных удостоверений клуба мурашки по коже бежали не только у меня, но и у моих сподвижников.

Излишняя известность стала и дальше приносить нам тяжелые проблемы и траты. Но мы не свернули переписку с юннатами, держались до последнего дня, то есть до закрытия Зеленой республики. С окончанием школы и моим переездом в город на учебу в часовом училище, а также переездом моих заместителей, к сожалению, наша миссия по защите местной природы была завершена. Правда, попытку сохранить Зеленую республику мы предпринимали. Весь костяк нашей команды из двенадцати мальчишек обратились с письмом к тогдашнему Генеральному секретарю КПСС^[1] Леониду Брежневу с просьбой передать в наше распоряжение опустевший двухэтажный кирпичный дом и предоставить рабочие места для того, чтобы мы остались трудиться на родной земле и тем самым сохранили Зеленую республику. Нагрянувшая в деревню комиссия из райкома партии посмеялась над нашим предложением и вынесла отрицательный вердикт. Нам ничего не оставалось делать, как разъехаться в поисках нового места жительства.

Прощание с радиопередачей «Школа юннатов» было для меня тяжелым. Онегов сообщил, что не он закрывает её, а чиновники. Причина лежала на поверхности – власть боялась растущего движения молодых людей в защиту природы, ведь каждый выступающий против вырубки соснового бора или размещения свалки отходов у дома, а уж тем более против глобальных проектов типа переброски рек, является потенциально опасным, так как все эти подобные проекты принимаются чиновниками. В неких кремлевских кабинетах, видимо, испугались и растущего авторитета самогó писателя Анатолия Онегова. Становилось очевидным, что его радиопередача имела огромный успех, в ней все больше и больше принимали участие крупные ученые, педагоги, лесники. Тут чиновники, занимающиеся идеологической работой в отделе ЦК КПСС, не на шутку встревожились стабильной популярностью «Школы юннатов», на базе которой могла быть легко создана общенациональная природоохранная организация. Им невдомёк, что всё творчество Онегова, красивейшего русского писателя-натуралиста – это делание добра людям, помощь им в осознании смысла жизни и самих себя. Да, он не склонен к сентиментальности и безнравственным компромиссам, но он благоговейно относится к детям, и стремится сделать их патриотами и гражданами великой страны.

«Школу юннатов» тихо убрали с эфира. Тысячи мальчишек и девчонок переживали утрату открытого общения с учителем и другом, коими являлась радиопередача. Они искренне были привязаны к ней, безукоризненно выполняли все её экологические уроки, ведь она подкупала простотой общения, богатством и разнообразием фактов из жизни природы, эмоциональной насыщенностью, остротой зрения, емкостью мысли.

К счастью, закрытие радиопередачи не прервало общение юннатов между собой. Дружба продолжилась. Талант Анатолия Онегова заключался ещё и в том, что ему удалось воспитать, вложить в души молодых ребят чувство локтя и командной работы, умение ценить друг друга и приходить на помощь в трудные минуты. Для меня многие слушатели радиопередачи и ученики Онегова стали на многие годы друзьями и единомышленниками. Из его «школы» вышли замечательные писатели Георгий Корольков и Александр Шпиякин, охотовед и художник Константин Лебедев, журналисты и краеведы Александр Афанасьев и Виктор Семибратов. Они живут в разных уголках страны – от Прибалтики до Сибири, но мы по сей день поддерживаем дружеские отношения и смело выступаем в едином порыве в защиту природы. Тут сказывается воспитание Анатолия Онегова.

А сам писатель-натуралист Онегов не сложил руки, не отказался от идеи экологического воспитания и образования людей, и, прежде всего, подрастающего поколения. Вместо радиопередачи «Школа юннатов» он стал готовить к выпуску серию книг с аналогичным названием. Не без трудных преград и чиновничьих препонов удалось издать всего три книги, главным героем которых был удивительный, богатый мир природы. Причем все они вобрали в себя виртуозное знание животных и растений. В них аккумулирован разнообразный жизненный опыт автора, благодаря которому вскрыты тайны поведения и характера многих птиц, зверей, рыб, змей, черепах.

Первая книга вышла в издательстве «Детская литература» в 1980 году и называлась «Школа юннатов. Наши пернатые друзья и соседи». Это было настоящее путешествие в мир пернатых. Уже в самом предисловии Онегов раскрывает сложную задачу, стоящую перед ним при написании столь важного труда, заманивая тем самым юного читателя: «Мир птиц очень интересный и очень сложный. Птиц вы встречаете, пожалуй, куда чаще, чем других животных, и в то же время жизнь наших пернатых друзей и соседей остается для многих загадкой. И вправду, многие ли из вас знают, например, оседлые или перелетные птицы вороны? А воробей, ваш постоянный сосед, что именно он, воробей-воробушек, с весны до осени охраняет зеленые насаждения городов от вредителей? Ну, а такой вопрос: где, в каком лесу устраивают свои гнезда красногрудые красавцы снегири, что с первым снегом всегда показываются в вашем саду? Откуда прилетают они в ваш сад – с дальнего Севера или из соседнего леса? А кто из птиц открывает весенние путешествия? Кто первым исполняет весеннюю песенку? Кто последним прилетает в ваши края весной? Кто открывает осенний перелет? Да разве перечислишь все вопросы, на которые многие из вас пока не сразу найдут правильный ответ!»

В русской литературе немало произведений о братьях наших меньших – одно интереснее другого. Многие запомнились нам из школьной программы – «Му-му» Тургенева, «Белый пудель» Куприна, «Каштанка» Чехова, «Сны Чанга» Бунина. Книга Анатолия Онегова «Школа юннатов. Наши пернатые друзья и соседи» столь же интересна и полезна. Она также учит любви к природе, пробуждает интерес к миру животных. Умелое сочетание знаний биолога с талантом писателя-натуралиста позволило точно изобразить жизнь пернатых соседей. У него нет птиц плохих или хороших, он наделил их человеческими качествами, они такие, какие есть в природе. У каждой из описанных в книге птиц автор умело распознал не только слегка заметные оттенки настроения, но и какие-то индивидуальные черты характера. И тут эрудиция Онегова кажется невероятной – настолько широк его кругозор и велики познания.

Конечно, писатель Анатолий Онегов не взялся бы за создание научно-художественного произведения, если бы только обладал биологическим образованием и не жил годами в тайге, на озерных и речных берегах, не дружил с медведями и тетеревами. К сожалению, пишущих о природе развелось в последнее время много, а читать их скучно, и рассказы их недостоверны, знания о повадках животных порой переписаны из справочников и учебников. Достаточно открыть книги таких авторов, к примеру, как Юрий Дмитриев, и увидеть набор штампов и ничего не стоящих эмоций. Увы, удивительный мир природы вовсе не спешит открыться человеку постороннему, не любопытному. А для тех, кто видит в лесах и реках источник наживы, он и вовсе закрыт. Только таким, как Онегов, мудрым, наблюдательным и душевно щедрым, открываются и двери в природу, и её глубокие тайны.

Когда открываешь книгу Онегова «Школа юннатов. Наши пернатые друзья и соседи» сразу в первых строках чувствуешь любовь к птицам, восторг и упоение, чувство слияния писателя и природы в гармоничном единстве. Во время удивительного путешествия автора с детьми в мир пернатых видишь свет заходящего солнца в вечернем лесу, удивляешься озорству и веселости золотисто-зеленой птички-пеночки, запоминаешь таинственный флейтовый свист дрозда. Прочитываешь страницу за страницей и не замечаешь, как втягиваешься в то путешествие, о котором сказано в предисловии. Ты, как и автор, уже обладаешь зорким глазом, становишься пытливым, наблюдательным человеком. Но ты не перестаешь восхищаться автором, который не только учит видеть и наблюдать, а главное – учит понимать и осознавать то, что увидели.

После выхода книги о птицах Анатолий Онегов выпустил в свет ещё две из этой серии – «Школа юннатов. Твой огород» и «Школа юннатов. Живой уголок».

Среди писателей много можно встретить любителей вставить в свои повести и рассказы описания природы, восторги от встреч с птицами и зверями. И это понятно – мы живем среди природы, и наши чувства переполнены любовью к ней. Но много ли у нас писателей, пробуждающих любовь к земле, то есть к возделыванию земли, к занятию огородничеством?! Увы, таких очень и очень мало. Заманчивых и великих книг о земле-кормилице почти не издавалось. Разве что гениальная повесть Виктора Астафьева «Ода русскому огороду». Его мировоззренческую идею значимости труда на земле поддерживали классики современности Василий Белов и Валентин Распутин. Однако то были произведения для взрослых, а для детей уроки труда на земле, выращивания капусты, гороха, огурцов, помидоров, укропа провел Анатолий Онегов. Его книги учили любить и возделывать землю.

По большому счету, «Школа юннатов. Твой огород» – грандиозный труд, заменяющий постановления, брошюры и нравоучения целых институтов и училищ. Хотя бы по одной простой причине – ученые институтов рассматривали землю как сельскохозяйственный ресурс, а Онегов следовал завету великого Достоевского, видевшего в труде на земле значимый фактор нравственного и духовного воспитания. К земле как к живому существу, как к колыбели рождения и воспитания русского человека относились и писатели, прозванные либералами деревенщиками, а по сути они были нравственниками – это Абрамов, Астафьев, Солоухин, Белов, Распутин.

Книга «Школа юннатов. Твой огород» пыталась воспитать нового хозяина земли, ответственного за неё, имеющего перед ней нравственный и гражданский долг. Она ставила и иную задачу – вернуть наших правителей и общество к тому отношению к земле, к которому призывал нас пророк Достоевский в гениальном труде «Дневник писателя», прочитанном во всём мире. Его завещание твердо: «Человечество обновится в Саду и Садом выправится – вот формула… По-моему, порядок в земле и из земли, и это везде, во всём человечестве. Весь порядок в каждой стране – политический, гражданский, всякий – всегда связан с почвой и характером землевладения в стране».

Для непонятливых Достоевский делал пояснение: «Итак, замки, города и Сад. Если хотите всю мою мысль, то, по-моему, дети, настоящие то есть дети, то есть дети людей, должны родиться на земле, а не на мостовой. Можно жить потом на мостовой, но родиться и всходить нация, в огромном большинстве своём, должна на земле, на почве, на которой хлеб и деревья растут».

У городского жителя Анатолия Онегова любовь к земле пробудилась в раннем детстве с привычки выращивать по зиме зеленый лук на балконе. Копать землю лопатой, окучивать тяпкой картофель, поливать огурцы он научился тогда, когда грянула война с фашистами и родители увезли его из Москвы. В предисловии к книге «Школа юннатов. Твой огород» ему пришлось объяснять юному читателю, как нелегко ему давалось обретение чувства привязанности и любви к земле. Вспоминая работу на огороде в детское военное лихолетье, он писал: «Казалось бы, такая тяжелая, порой изнурительная работа должна была погасить у меня, у мальчишки, всякий интерес к земле… Да и какой интерес таскать с утра до вечера ведрами воду или выбирать из холодной, раскисшей земли оставшиеся там картофелины. Казалось бы, с тех пор я должен был обходить далеко стороной всякие огороды, всякую работу на земле… Но ведь земля, научившая меня трудиться, ещё не успела раскрыть мне ни одной своей тайны. Я вспоминал давнишние рассказы отца, читал книги о земле и растениях, и постепенно память о тяжелом труде на огороде военной поры уходила, терялась».

Прошло много времени, пока у Онегова появились свой огород и сад. Радость от цветения гороха и бобов, прививки яблонь, обретения опыта выращивания не горьких, а сладких огурцов сделали своё дело – он стал опытным огородником и садоводом, и взялся за написание книги о земле.

Достоевский оказался прав: связь с землей влияет на формирование характера человека. Выращенный сад и возделанный огород дали Онегову не только знания о природе, но и умение чувствовать землю, стать писателем высокого гражданского звучания.

Когда он подарил мне «Школу юннатов. Твой огород», я уже сам был владельцем огорода и сада, занимался опытничеством, и потому вопрос у меня к нему был об исковерканной, забытой и недосягаемой мечте Достоевского.

– Как так случилось, Анатолий Сергеевич, что правильная мысль Достоевского о том, что нация должна расти и воспитываться на земле, на почве, вдруг стала невостребованной, чужой нашему обществу, ведь люди бегут с земли, а не тянутся к ней?!

Прозвучал горький и в то же время обнадеживающий ответ:

– Не было последователей у Достоевского. Наша литература пошла по пути французской – писать романы о любовных треугольниках, человеческих пороках и страстях. К сожалению, она нашла читателя, завоевала умы и души. Писать надуманные любовные романы или заманчивые детективы легче, чем открывать перед человеком мир природы, а уж тем более звать его к труду на земле. К тому же эти романы государством хорошо оплачиваются. И писатели бьются в очередях за право издаться, получить баснословные гонорары. Никто не думает в кабинетах власти, какое вырастет поколение и как оно будет относиться к природе, к земле, к родине. Я тоже спокойно могу писать романы о любви – и выгодно, и легко, сиди и сочиняй. Но мне важно дать детям знания об окружающем их мире, пробудить в них любовь к природе, к матушке-земле, сделать из них патриотов и граждан своей страны. Потому моя жизнь посвящена природоведческой литературе.

Всякий раз, когда мне нужна подсказка, какие удобрения полезны редиске или как спасти капусту от вредителей, я заглядываю в книгу «Школа юннатов. Твой огород». Читаю абзац за абзацем и узнаю то, что не знал, – победить, к примеру, многих врагов капусты помогает полынь. Конечно, книга полна сведений о почвах и удобрениях, о том, чем спасти овощи от болезней и засух, как сохранить урожай, и тем самым напоминает энциклопедию знаний и советов по огородничеству. Однако это не энциклопедия и не пособие по работе на огороде. В первую очередь, это доверительный и поэтический рассказ о секретах земли, о тайнах овощей и растений, о совершенствовании человека. Автор воспитан природой и землей таким – мягкого и доброжелательного тона, располагающий к себе с первых слов: «То, что я увидел на своем огороде…» Он всё время зовет за собой, увлекает, рассказывает. Во всём повествовании есть ощутимое благородство простоты, того лирического колорита, который связывает в целостную гамму жизнь природы и человека.

Закрывая последние страницы книги, я отчетливо понимал, что Онегов – искренний последователь Достоевского.

Третья книга «Школа юннатов. Живой уголок» адресована тому многочисленному отряду мальчишек и девчонок, кто разводит рыбок в аквариумах, ухаживает за хомяками и ежами, строит террариумы для лягушек и черепах, слушает пение канареек и учит разговаривать попугаев. Пройдя эту школу любви к животным, не все обязательно вырастали защитниками природы, многие уж точно стали понимать значение доброты и гуманизма. Автор, хоть и с трудом, добился выпуска книги, цели своей достиг. Мне довелось видеть и читать сотни отзывов юннатов о том, каким помощником для них стала «Школа юннатов. Живой уголок».

Между тем, читатель и не догадывался, какого морального и физического труда, каких мытарств и страданий стоили все три книги из юннатовской серии. То был труд, доходящий до полного самоотречения. Мы, слушатели радиопередачи Онегова, восхищались им. И ни у одного из нас не возникал в глубине души закономерный вопрос: а есть ли в его труде и борьбе смысл? Он вкладывает в книги много сил, энергии, времени, чтобы мир был добрее, чтобы человек берег природу и братьев наших меньших, а в действительности природа гибнет на глазах от рук чиновников и того же равнодушного человека. Поддерживая Онегова, мы думали о другом – чем нас больше, тем крепче наша борьба, тем защищеннее будет мир природы.

В период подготовки и выхода книг для юннатов я был постоянно на связи с Анатолием Онеговым, вел с ним активную переписку. За многие мои очерки в газетах о встречах писателя с сельскими жителями, о том, какую правду об истории, сельском хозяйстве и экологии он нес людям, меня крепко ругали в райкоме партии и редакции газеты. Порой я собирался уехать из района, так как сдавали нервы. В издательстве то и дело переносили выпуск моих книг о народных ремеслах, роман о природоохранном студенческом движении в стране. Мало кто тогда поддерживал во мне дух правоты дела, вел беседу на равных, подбадривал, заставлял не сдаваться, а бороться… Онегов стоял рядом – плечо к плечу. Что особенно поражало – он спасал меня в то время, когда сам нуждался в спасении. Откуда в нём было столько сил, уверенности, что правда на его стороне, что мы победим – для меня часто было загадкой. Столичные чиновники во власти били его куда крепче, азартнее, подлее. Но он стоял на своей правоте, боролся за природоведческую литературу, воспитывающую в подрастающем поколении подлинный патриотизм, и потому являлся для меня примером и непререкаемым авторитетом.

Оздоровительным лекарством для меня были его письма. Именно из этих многочисленных, содержательных и глубоко душевных посланий-откровений я узнавал, как тяжело складывалась у него борьба за серию книг «Школа юннатов».

В них отчетливо виден пагубный и издевательский натиск чиновников разных мастей, то ли не понимающих предназначение природоведческой литературы для детей, то ли сознательно вытравливающей из неё традиции, заложенные певцами природы и художниками слова Аксаковым, Сабанеевым, Кайгородовым. Убежденность Онегова, что книга должна иметь воспитательное значение, а не быть справочником, её кредо – нравственность, а не рационализм, разбивается о стену самоуверенности чиновников. На одной стороне – разговор о доброте, одухотворенности, участие сердца, на другой – план и народно-хозяйственное значение.

Из толстой колоды писем я выбираю для публикации всего три, причём, одно цитирую лишь частично. Два других письма хочется привести полностью, так как в них вскрывается ужас цензуры, тупость и злонамеренность чиновников. Но смысл полноты публикации не в обличении, даже не в отваге писателя, а в том, каким стойким борцом, подвижником и патриотом был Анатолий Онегов и в то же время душевным человеком и мудрым другом. Внимательному читателю будет интересно прочувствовать то время и ту атмосферу в стране, в которой автор сражался за «Школу юннатов» и право детей научиться любить землю.

4 октября 1984 года.

Здравствуй, дорогой тезка!

Получил твоё ругательное письмо – зря ты на меня сердишься. Все твои письма я получил, но с лета не отвечал – и не только тебе одному. Так уж устроено у меня – не могу я одновременно заниматься всеми делами. Летом я сбегаю из Москвы, чтобы хоть чуть-чуть привести себя в порядок перед осенне-зимне-весенним сезоном московских драк и ругани. Вот летом и молчу, а вместо ручки, карандаша пользуюсь топором, веслом, косой, вилами, граблями, лопатой.

И к лучшему это – придешь домой с воды или с бани (а в этом году я рубил осиновую баню – царские были липовые, а моя чуть похуже – осиновая), сядешь на лавку, пододвинешь к себе кружку с чаем, что налила жена, и молчишь ни о чём (после московской нервотрепки это самое лучшее состояние – молчать ни о чём, а затем спать сном младенца). И письма-то, которые получаешь, читаешь как-то не так, как обычно – будто и не ты их читаешь, а кто-то другой читает их для тебя, а ты уже полуспишь, а потому и не отзываешься обычной болью на чужие строки. Но это совсем не потому, что я жесток – нет, просто надо иногда давать сердцу чуть-чуть покоя – ведь эта машинка тоже не вечная.

Вот и вся причина моего летнего молчания.

А сейчас снова Москва – прибыл я сюда всего лишь 21 сентября, в дороге ещё простудился. Добирался домой трое суток на таких перекладных, о которых и на прежних российских дорогах редко слышали – ведь у нас о людишках думают не очень часто – автобусы в сторону нашей деревни вдруг перестали ходить, шоферу просто не захотелось ночевать где-то в лесу, в конечной деревушке, и мы пешочком с ночи отправляемся теперь километров за 12 до утреннего автобуса. А если с собой фотоаппаратура да ещё что-то?.. Вот наши старушки и запели Лазаря. И пришлось мне помогать им, выводить их оттуда, где не так давно били «вологодское масло» в весьма значительном количестве, и где сейчас умеют только гноить сено под надзором разных начальств и начальников.

А еще в Москве ждала куча очередных пакостей. Я ведь все пишу книги «Школа юннатов». В 1981 году передал издательству рукопись книги «Школа юннатов. Живой уголок», а в этом году весной рукопись — «Школа юннатов. Твоя ферма». «Живой уголок» мордовали 3,5 года (и ещё не кончили мордовать). А «Твою ферму» мордовать только начали.

Вот и ждали меня в Москве эти две рукописи с безобразными замечаниями и с безобразными требованиями редакции. Я ведь стараюсь и в корову, и в свинью вдохнуть жизнь, увести детей из мира рационализма, а для этого, рассказывая о тех же курах, говорю прежде всего о том, что петухи нужны были в деревнях не только для того, чтобы топтать кур – они ещё умели петь. Да ещё как петь, даже в названии некоторых пород это качество наших деревенских петухов закрепилось – например, юрловские голосистые и т. д. Вот и представь мою реакцию, когда на всё это рецензент, ученый от животноводства, перечеркивает десяток страниц подобного рассказа, где кроме песни, ещё и о веровании восточных славян и пр., и карандашом по рукописи требует: «Вместо этой лирики рассказать о народно-хозяйственном значении птицеводства». Или в рассказе о корове (для детей среднего и старшего школьного возраста!) внести подробные инструкции по отдою из быка спермы и по качественному осеменению коров. Вместе с тем повсюду требуется уйти от той высоконравственной основы России, которая никогда не расписывала половые устои нашей жизни, бой с рационализмом – удастся мне победить в стенах «Детской литературы», значит, расчищу путь и для других, и может быть, снова забьется родничок нашей русской жизни там, где к нему смогут прикоснуться детишки. А пока там только голый рационализм, наглость, методы мафиози в расправе с неугодным автором. И всё это под знаменем пионерского салюта, который высвечивает из общего болота А. Алексин – мол, у нас самая лучшая пионерская литература, у нас Гайдар и пр. А Гайдара давно уже нет – он так оставлен, для прикрытия – кругом ворочаются Дмитриевы (Эдельманы), Надеждины (тоже что-то похожее на Эдельмана) и т. д. Вот увидимся, расскажу, какие вещи они творят. И тронуть их нельзя – мол, выступаешь против монолита нашей советской культуры. Знал бы ты, сколько я писем исписал по поводу только своего «Живого уголка», где осмелился говорить о жизни, об уважении к жизни, где ушел от рационализма и утверждал порядочность. Писем, честное слово, больше, чем самой рукописи – вот как книги идут. А тут ещё поворот северных рек – пришлось снова садиться за письма в Правительство. Вот и пойми, что и от писем в этом году я устал страшно. Поэтому и молчал.

Ну, а теперь скоро увидимся – тебе послали приглашение-вызов на наш Молодогвардейский семинар. Приезжай – дело это очень стоящее. Вези свой роман – почитаем, посмотрим. М. б., в «Молодую гвардию» и покажем. А пока жму руку – не сердись на меня – поговорить с тобой очень хочется.

Твой А. Онегов.

1 февраля 1985 года.

У меня все драки с «Детской литературой», вернули мне моих «коров и петухов» с резолюцией: мол, не воспитываю я у молодежи желание работать в современных условиях… И снова ругань – а ведь знаешь, Толя, что ругаться хорошо только на уровне районной газеты – там ты хоть глаза редактора видишь. А вот ругань через ЦК КПСС иная – ты пишешь, просишь, а всё кругом молчит – словом, с почтой только и разговаривать остается.