И правитель России, весьма довольный успехами своего военачальника, роскошно одарил его титулом и большим земельным владением, Юхотщиной (бывшим в своё время Юхоцким удельным княжеством). Напомним, что графский титул Шереметевы получили первыми в России. И с тех пор о владельцах Юхотщины мышкари могли говорить как, в немалой мере, о своих знаменитых земляках.
Но возвратимся к судьбе Бориса Петровича. А она была осенена громкой заслуженной славой. В битве под Полтавой он командовал центром русской армии, выдержавшей самый мощный удар шведов. А в 1710 году его войска взяли Ригу. В боевой судьбе Шереметева были и участие в Прутском походе Петра I, и командование войсками на турецкой границе, и руководство русским корпусом, действовавшим против шведов в Померании и Мекленбурге.
Заслуженный воин давно уж страдал от тяжелых болезней и воинских лишений, но Государем он не был отпущен со службы едва не до самой смерти, последовавшей в 1719 году.
Его высокое государственное положение достойно продолжил сын, Петр Борисович (1713–1788), обер-камергер, генерал от инфантерии и генерал-адъютант. Он сохранял положение видного государственного деятеля при императрицах Елизавете и Екатерине II. И был известен как коллекционер дорогих вещей и создатель крепостных хоров, театров и оркестров.
Высота придворного положения сохранялась и при Николае Петровиче (1751–1809), обер-гофмаршале, действительном статском советнике, сенаторе. Но особую историческую известность он, пожалуй, обрел совсем в другой сфере деятельности: он создал в Москве странноприимный дом (нынешний институт скорой помощи имени Н. Ф. Склифосовского).
Дмитрий Николаевич (1803–1870) – это гофмейстер Высочайшего Двора, попечитель Странноприимного дома, видный коллекционер, меценат и благотворитель.
А завершали родословную это громкой фамилии граф Сергей Дмитриевич (1844–1918) и граф Александр Дмитриевич (1859–1919).
Эти люди – особое явление в истории древнего рода, они изо всех его представителей отличались наибольшей любовью к науке, искусству, культуре. Младший из них Александр Дмитриевич – это весьма известный в своё время музыкальный деятель и композитор, основатель музыкально-исторического общества, руководитель придворной певческой капеллы.
А Сергей Дмитриевич – это человек, которому Россия должна быть признательна за многие труды по изучению её истории, он автор целого ряда произведений по истории России в XVI–XVII веках, редактор журнала «Старина и новизна» и председатель Археологической комиссии.
А мышкинцам он весьма близок по-землячески. В жизни нашего Заволжья и в жизни самого города Мышкина он принимал немалое участие. Об этом человеке и пойдет наш следующий рассказ.
* * *
…Зная глубокие национальные чувства императора Александра III и его внимательное отношение к славянским основам русского народа, мы не можем обойти своим вниманием труды одного из лидеров славянофильского движения И. С. Аксакова, знавшего Мышкин и оставившего о нём хорошие отзывы.
Напоминаем читателям, что семья Аксаковых – это прекрасный пример доброй преемственности в почитании русского национального уклада жизни и теплой любви к русской природе и русскому провинциальному бытию. Люди двух поколений семьи Аксаковых, каждый по-своему, верно служили Отечеству и русскому народу.
Сергей Тимофеевич, автор «Детских годов Багрова внука» и других книг о дворянской усадебной жизни русской провинции, был всею читательской Россией признаваем как талантливый живописатель скромных, но прелестных красот родной природы и её живого и частого восприятия россиянами. Книги С. Т. Аксакова – это драгоценная часть нашей классической литературы, рассказывающей русским об их Родине проникновенной речью любящих сердца и разума.
А сыновья великого прозаика Иван Сергеевич и Константин Сергеевич – это признанные идеологи и лидеры русского славянофильства и панславизма.
Константин Сергеевич (1817–1866) во главу своих представлений о сильном национальном государстве ставил гармонию в отношениях двух главных движущих сил – народа («земли») и его руководителей («власти»). Размышляя об истории Отечества, он находил, что Власть до Петра I и его реформ была органичной и естественно правильной, а реформы Петра эту правильность нарушили и повернули весь ход русской жизни к чуждым западноевропейским порядкам.
По его мнению, главным неблагополучным результатом этих действий стало фактически полное закрепощение народа и отстраненность дворянства от остального населения страны.
Константин Сергеевич был последовательным сторонником отмены крепостного права и введения либеральных преобразований. А также он много призывал изучать жизнь простого населения, его культуру и быт, чтобы смягчить и устранить опасную оторванность интеллигенции от русского всенародства.
Всё это ярко отразилось в его поэтических и прозаических произведениях, там ясно слышны славянофильские мотивы, антикрепостнические настроения, критические отзывы об излишнем деспотизме Власти и призывы к интеллигенции о сближении с простым людом.
По целому ряду причин (в том числе и родиноведческих) нам будет ближе и интересней его брат, Иван Сергеевич Аксаков (1823–1886). Россия его знает как поэта, публициста и общественного деятеля, выступающего за отмену крепостного права и телесных наказаний. А в оценках внешней политики России он был увлеченным сторонником панславянских действий, сближения с южными и западными славянами и сплочения их федерации вокруг мощной Российской империи. В 1858–1878 годах Иван Сергеевич имел в русском обществе большое влияние как один из руководителей Славянского комитета. В русско-турецкую войну он организовал обширную кампанию поддержки южных славян, в своих речах и журналистских выступлениях Аксаков проявлял себя сторонником гармоничного единства самодержавия и православия и высокого значения идеи славянофильства и панславизма. Это ярко отразилось в тематике и идеологии редактируемых им газет и журналов, особо выразительно это звучало в выступлениях таких периодических изданий как «День», «Москва», «Русь»…
Всем этим Иван Сергеевич хорошо известен всероссийскому обществу. А мы, мышкинцы, к нему имеем и несколько особую близость. Начинаем рассказывать о ней с того, что Иван Сергеевич был зятем великого поэта Ф. И. Тютчева (а вся мужская линия Тютчевых произошла из нашего края, и в Мышкинском уезде находилась их родовая усадьба Знаменское, которой здешняя ветвь семьи владела до 1918 года).
Нужно отметить, что Аксакова с великим поэтом связывало не только близкое родство. Оба они были убежденными сторонниками сплочения всемирного славянства вокруг России. (Тютчев и в своей поэзии призывал: «Славян родные поколения под знамя русское собрать!»)
Отношения Ивана Сергеевича и Федора Ивановича были не только граждански единомысленными, но и глубоко дружественными. Федор Иванович Тютчев тепло отзывался о своём зяте, высоко оценивая его разум и творческие способности. В свою очередь, Иван Сергеевич одним из первых (если не самым первым) достойно оценил глубину и силу тютчевской поэзии и высокое значение его личности для российского общества. (Достаточно напомнить, что это им была написана первая биография великого поэта.)
Но для мышкинского краеведения имеется и ещё одна особо значимая связь И. С. Аксакова с нашими местами. Не забудем, что Аксаков находился на особо ответственной государственной службе: он являлся чиновником для особых поручений при Министерстве внутренних дел Российской Империи. То есть он был одним из тех внимательных исследователей, которых Министерство посылало в Провинцию для самого реального и точного анализа состояния её жизни, для извлечения конкретных сфер жизнедеятельности различных губерний.
Вот таковыми были главные служебные обязанности И. С. Аксакова. В соответствии с ними в 1849 году Министром внутренних дел он был послан в Ярославскую губернию для исследования состояния городского хозяйства и для его реалистически обоснованной оценки.
Аксаков отнесся к этому поручению со свойственными ему внимательной заинтересованностью и высокой ответственностью. Исследователям хорошо известен отчет И. С. Аксакова о городском хозяйстве Ярославской губернии (кстати, высоко оцененный директором хозяйственного департамента Н. А. Милютиным), как известен и прекрасный отзыв Ивана Сергеевича Аксакова о мышкинском городском самоуправлении и о мышкинском городском главе Тимофее Васильевиче Чистове.
А простому русскому читателю, интересующемуся жизнью старой России, столь же знакомы такое интересное и богатое полезными сведениями издание как книга писем Аксакова из русской Провинции.
К этим материалам профессиональные исследователи обращались достаточно часто. А из научно-краеведческих изысканий следует отметить работу О. Б. Карсакова «Ф. И. Тютчев, его приятели и друзья. Город Мышкин в общественной жизни России»[3]. И, чтобы не повторяться, мы лишь отметим, что Ивана Сергеевича весьма привлекал особый экономический характер жизни Ярославии, как коммерческого и цивилизационного коридора между Петербургом и Москвой, и в этом плане его отзывы о Мышкине представляются весьма положительными.
В нашем городе он побывал летом 1850 года, его очень порадовали деловая активность и современная цивилизационная продвинутость мышкинских предпринимателей и их деятельное участие в гражданской жизни города. А самой замечательной частью его отзыва о Мышкине стали слова, посвященные нашему городскому вожаку Тимофею Васильевичу Чистову: «городской глава умница и знаток своего дела».
* * *
Вот отсюда нам следует обратиться к образу ещё одного человека, всю жизнь сопутствовавшего императору Александру III и хорошо знавшего Мышкин. Это князь В. П. Мещерский. О нём наш следующий рассказ.
Граф и графская
…И внятно звучит напоминание В. Г. Белинского о том, что дворянское сословие, по его мнению, всё ж таки, являлось лучшим в России
И. Григорьев
Многие россияне знают, что Шереметевы – это первые графы России, это храбрые воины и щедрые меценаты. Но немногим известно, что эти люди с самых первых своих графских времен были близко связаны с Мышкином.
Их заволжские владения (Юхотщина) вплотную подходили к нашему городу, а в нём само́м были шереметевские промышленные предприятия и даже улица Графская, принадлежавшая им. Всё это построил граф С. Д. Шереметев, один из самых интересных и ярких представителей славного рода. Кратко рассказываем о нём нашим читателям.
* * *
…Граф Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918) с самого начала своей государственной службы имел высокое положение, будучи адъютантом великого князя Александра Александровича, будущего императора Александра III. Отсюда и начинается его близость к Царю-Миротворцу. На военной службе Шереметев поднялся до чина генерал-майора, но решил перейти на службу гражданскую, в которой тоже был успешен, получив чин действительного статского советника и став членом Государственного Совета России и членом Особого совещания по делам дворянского сословия.
Но граф С. Д. Шереметев гораздо более чем успешной государственной службой, известен бескорыстными стараниями для русской исторической науки. Главным увлечением его жизни стала забота о сохранении национальной исторической памяти и национальной культуры. Он был самым активным участником создания и всей работы Общества любителей древней письменности (ОЛДП), Общества ревнителей русского исторического просвещения (ОРРИП) и Русского Генеалогического общества (РГО).
Все эти общества, в создании и делах которых Сергей Дмитриевич Шереметев принимал самое активное участие, ставили перед собой задачи серьёзные: так ОЛДП старалось ознакомить ученых с древними русскими документами, издавая их «буква в букву». И сохранять старались всё – от рукописных документов до рисунков и фольклорных материалов.
Сам Сергей Дмитриевич стал заведующим вторым отделом Общества, а с 1888 года и председателем всего Общества, и перевел его работу не только на издание древностей, но и к публикациям исследований. Стали печататься и сообщения, сделанные на заседаниях Общества. Всего за время председательства Шереметева ОЛДП выполнило более 140 разных изданий и 170 выпусков «Памятников древней письменности», причём с замечательной фотографической точностью. Все эти издания отличались великолепным качеством исполнения.
Вся эта работа требовала не только многих сил, но и немалых денег. Лишь за пять лет самим Шереметевым и четырьмя членами его семьи, состоящими в Обществе, на издательскую работу и собирательские труды было изведено около десяти тысяч рублей.
Научные интересы Шереметева простирались широко. Так по стараниям Шереметева из Общества выделялся комитет попечительства о русской иконописи. Шереметев много меценатствовал для русской исторической науки, в своём доме на Фонтанке он сделал специальную пристройку, где в шести комнатах разместился замечательный музей предметов русской старины, в котором хранились тысячи икон, много вещей церковного обихода и декоративно-прикладного искусства и более полутора тысяч древних рукописей. Все они свободно предоставлялись для изучения, а потом поступили в Отдел рукописей Публичной библиотеки. Эти заседания Общества каждый раз были подлинными очагами научных исканий.
Общество росло, обретало всероссийский масштаб и приток участников работы. К 1903 году в Обществе значилось 10 почетных членов, 35 действительных и 114 членов-корреспондентов.
Другое научное общество (ОРРИП), для которого Шереметев тоже сделал очень много, издавало два раза в год сборник «Старина и новизна», а также собственные «Известия» и создавало в больших городах страны свои отделы и бесплатные народные библиотеки. Сергей Дмитриевич оставался его бессменным председателем и мог испытывать глубокое удовлетворение, что к 1905 году в России уже действовали около ста библиотек, скомплектованных по целевому специальному принципу. Десять из них были открыты самим Шереметевым. Общество имело 16 местных отделений, а всего в нём состояло 1200 человек.
Главным принципом работы этого Общества было ведение разумных просветительских дел, которые могли бы защитить страну от «разъедающей политической заразы».
Особой отличительной чертой работы этого Общества была заинтересованность эпохой Александра III. Общество очень часто публиковало источники, рассказывающие именно о годах правления этого императора. Состав общества был достаточно аристократичен, но никто бы не смог упрекнуть его участников в праздном провождении времени. Его бессменный председатель всегда старался направлять всю его работу в русло практических дел: от выпуска своих изданий до создания народных библиотек.
Общество, возникшее в 1895 году, когда уже закончилось царствование Александра III, видело в нём некий идеал в созидательской и миротворческой деятельности, столь необходимой России. Оно полагало, что таковой характер правления, как это было при Александре III, мог удержать страну от социальных потрясений и мог укрепить в народе веру в истинно русские национальные идеалы.
Было ли Общество единым в таких оценках? Нет, в нём имелось и крыло, склонное к парламентаризму, но все они сходились ко мнению, что любые существенные политические перемены в стране должны достигаться лишь мирными способами. И век Александра III весьма привлекал их исследовательское внимание как продемонстрировавший уверенное хозяйственное развитие страны, достигнутое без социальных потрясений.
…А в третьем Обществе, генеалогическом, С. Д. Шереметев был вице-председателем. Оно тоже издавало свои «известия», но его работа была менее яркой и активной, несмотря на то, что сам Шереметев трудился очень старательно. Может быть, малая успешность этого общества имела одной из важных причин равнодушие к нему императора Николая II, но царская незаинтересованность не охлаждала стараний Сергея Дмитриевича Шереметева, и, со своей стороны, он и в этом Обществе сделал немало полезного.
Вот таким научно-патриотическим делам С. Д. Шереметев посвятил значительную часть своей жизни. Он горячо любил Россию и был вспыльчив и нетерпим к любому проявлению неуважения к русскому историческому прошлому.
Современный исследователь Мещенина сказала о нём вот как: «Не будь таких людей, бесконечно преданных России и её истории, способных понимать проблемы науки в целом и при этом входить в её частности, умевших привлечь к работе лучших ученых и добиться разрешения работать в закрытых архивах Императорского Двора, сегодня мы были бы лишены многих исторических источников и написанных на их основе сочинений, но и достойного примера служения своему Отечеству, славу которого они видели в его многовековой истории и культуре».
Главной целью всех трудов Шереметева была забота о распространении русского исторического просвещения и сохранении русской национальной культуры; этой цели Шереметев был верен до своих последних дней, в революцию он и его друзья вели всю работу Общества за свой счет.
Вот о таком человеке напоминает нам старинное название улицы Графская. После революции её переименовали в Заводскую, а потом Большая Волга почти уничтожила её. Но осталась старинная земляческая память. Она широка и разнообразна. И мы находим не лишним ещё раз кратко отметить её основные вехи.
1. Граф Сергей Дмитриевич Шереметев – последний владетель Юхотщины, которая исстари экономически была тесно связана с Мышкином.
2. В Заволжье он построил Графскую узкоколейную железную дорогу, идущую из-за реки Молокши до приволжского села Угольники.
3. Все грузы для строительства Графской дороги шли через Мышкинский уезд, в частности, через станцию Волга.
4. В строительстве дороги принимали участие многие мышкинцы, включая военнослужащих и заключенных здешней тюрьмы.
5. В самом Мышкине граф построил свой промышленный комбинат, включавший лесопильное производство, мельницу и маслобойню. И многие мышкинцы работали на «шереметевском» комбинате.
6. У Мышкина граф арендовал прибрежную землю «для выкатки леса», перерабатываемого на комбинате.
7. Граф С. Д. Шереметев состоял в мышкинском городском списке избирателей в Государственную Думу России и являлся самым состоятельным выборщиком в нашей группе владельцев недвижимости.
8. Наш город был одним из значительных потребителей лесной продукции шереметевского комбината, потому что он изначально испытывал очень большие затруднения с материалами для строительства и ремонтов. (Ведь даже дрова приходилось возить… из Мологи! В самом безлесном, самом распаханном уезде Ярославской губернии собственного хорошего дровяного леса сильно не хватало, не говоря уж о строительном…)
9. И коль продукция здешнего лесоперерабатывающего производства оказалась хорошо востребованной, то комбинат начал успешно развиваться, и граф Сергей Дмитриевич для его сотрудников и работников построил целую улицу жилых домов, приобретя землю от городской окраины, возле усадьбы Мещериных, почти до реки Радиловки. Улицу назвали, конечно, Графской.
10. Среди друзей и соратников Сергея Дмитриевича по научным трудам имелось немало людей, хорошо знавших Мышкинский уезд. Так, например, в комитете учредителей ОЛДП состоял известный верхневолжский исследователь Н. Н. Селифонтов, родственник мышкинских дворян Селифонтовых, владельцев усадьбы Артемьево.
…Вот таковы были прямые и косвенные связи с нашим краем у графа Сергея Дмитриевича Шереметева, начавшего свою государственную службу адъютантом будущего императора и на всю жизнь сохранившего тесные добрые отношения с ним. Нам будет достаточно сказать, что Император не только активно поддерживал все начинания Шереметева по изучению родной истории, но и сам нередко принимал участие в занятиях его общества. (И об этом мы в дальнейшем расскажем более подробней.)
С графом Сергеем Дмитриевичем их сближал глубокий русский патриотизм и искренняя любовь к русским национальным началам. Они оба считали, что одной из главных государственных забот в нашей стране должно быть развитие и укрепление национальных чувств русского народа. Последовательная русская политика императора Александра III собрала вокруг много людей, сердечно откликнувшихся на такие действия правителя России, и граф Сергей Дмитриевич Шереметев был одним из них.
Он всю свою жизнь душевно принадлежал эпохе Александра III. Он был уверен, что при этом императоре не случилось бы ни японской, ни германской войн, а была бы старательная и последовательная работа по хозяйственному развитию России и по укреплению национальных чувств русского народа.
* * *
В книге, имеющей краеведческий характер, наверное, нельзя не сказать и о завершающей части жизни графа С. Д. Шереметева, русского историка и популяризатора русского исторического прошлого, нашего земляка. Каким был закат судьбы этого человека, чья государственная служба начиналась в армии, в полку кавалергардов; кто с 1868 года служил флигель-адъютантом цесаревича Александра Александровича, всецело разделял его политические взгляды и нравственные и духовные принципы и имел с ним близкие товарищеские отношения?
Сперва напомним, что ему довелось с Александром Александровичем быть на войне 1877–1878 годов, потом он сопровождал Цесаревича в Данию и всю жизнь оставался в дружбе с императором (они ведь хорошо и душевно дружили и семьями). В прощальные, предсмертные дни императора Сергей Дмитриевич находился при нём, в Ливадии, и смерть Царя – Славянофила он воспринял как великое горе для всей России и как великое горе лично для самого себя. Он ведь расценивал царствование Александра III как важный качественный этап истории страны, который ознаменует начало блестящей и подлинно русской эпохи России.
Граф всегда был в полной осведомленности обо всех важных и всех детальных событиях придворной жизни при Александре III, и даже и поздней он всегда являлся человеком, очень близким к высшим сферам государственной власти. Его собственное придворное положение всегда оставалось либо высоким, либо почетным. Сперва он – начальник Придворной певческой капеллы, потом – московский предводитель губернского дворянства, с 1892 года – егермейстер Императорского двора, с 1900 года – член Государственного Совета, с 1904 года – обер-егермейстер.
Да и родственные связи графа неизменно были весьма высоки: например, он находился в родстве с четырьмя министрами (П. А. Столыпиным, Д. С. Сипягиным, П. Д. Святополк-Мирским и А. Г. Булыгиным)
Правда, при Николае II «прежние люди» были уже не очень востребованы, и им чаще всего уделяли лишь официальное внимание, а должности представляли более почетные, нежели влиятельные. В то время политический салон графа Шереметева утратил своё прежнее значение, и Сергей Дмитриевич оставался при «старом дворе» Аничкова дворца, резиденции вдовствующей императрицы Марии Федоровны (в 1899 году она крестила его внука Сергея).
Теперь всё большую часть своего времени и трудов граф отдавал участию в Обществах изучения русской истории. От политики он совершенно отстранился и никак не участвовал в ней даже и при событиях 1905 года. Особенно много внимания он уделял аристократическому Обществу ревнителей русского исторического просвещения, созданному им в память императора Александра III. Первое заседание Общества состоялось в 1895 году. А последнее, под его руководством, было проведено 9 декабря 1916 года, в его петербургском доме на Фонтанке.
Всю работу исторических Обществ Сергей Дмитриевич возглавлял и направлял целых тридцать лет. И эти общества являли большую жизнестойкость, действовали полезно и содержательно и некоторое время продолжали свой путь даже и после революции. А граф С. Д. Шереметев свой земной путь закончил в 1918 году, и можно полагать, что судьба милостиво избавила его от последующих, ещё более тяжелых и жестоких, лет.
Они могли бы самым сокрушительным образом смести его лучшие надежды на возобновление успешного александровского этапа истории России. Этот этап Шереметев в своих мечтах и надеждах видел счастливым и многообещающим. Он верил, что именно такое развитие страны выведет Россию на путь великого всемирного успеха.
…И не один Сергей Дмитриевич Шереметев так мыслил. Близкие взгляды на русскую внутреннюю политику всегда высказывал и его замечательный современник, много сделавший для развития русского патриотического движения и хорошо знавший русскую Провинцию и, в частности, наш город. Это известный русский мыслитель Иван Сергеевич Аксаков. Мы переходим к рассказу о нём.
Серый кардинал
Искать главные элементы сочетания интересов центра и губернии, власти и населения
И. Савельев
Князь Владимир Петрович Мещерский родился в 1839 году и жил до 1914 года. Изо всего окружения императора Александра III – это человек самых долгих и содержательных отношений с Государем, и, без сомнения, это один из тех, кто оказывал самое серьёзное влияние на идеологию и политику Царя Миротворца.
С ранней молодости Мещерский был не только приближен ко Двору, но и всегда входил в круг друзей молодых членов императорской фамилии. С 1862 года по 1872 год он близко дружен с наследником престола Цесаревичем Николаем, его братом Александром (будущим императором Александром III) и герцогом Евгением Лейхтербергским.
И в этом дружеском сообществе молодых знатных людей он стал весьма значительным участником, ведь Россия уже знала его и как литератора и как общественного деятеля; с 1860 года Владимир Петрович немало печатался в таких популярных изданиях как «Русский вестник», «Московские ведомости» и «Северная пчела».
Но у Мещерских была и ещё одна немаловажная грань общения с царскими детьми. Грань трогательная и глубоко сердечная: первой любовью будущего императора Александра III была родственница Владимира Петровича, княжна Мария Мещерская.
Первая любовь просияла для Великого князя Александра таким восторгом и такой красотой чувств, что он был глубоко предан своей избраннице и готов был ради счастья с нею отказаться от царского престола. Их любовь сияла чистой взаимностью и светлой надеждой на общее будущее. Но наследник престола не властен распоряжаться своей судьбой, и Александру пришлось пожертвовать своим счастьем во имя высоких целей российской политики.
Княжну Марию отослали за границу, и последним моментом их сердечных отношений была прощальная встреча, полная взаимного горя, и прощальный поцелуй, малый и последний дар первой любви будущего великого правителя России. Русский императорский двор, не отличавшийся строгостью нравов, был подлинно удивлен и восхищен благородством и глубиной чувства Цесаревича Александра.
…Но возвратимся к дружескому и гражданскому общению с ним князя Владимира Петровича. Все знатоки жизни и правления Царя Миротворца согласно говорят о большом влиянии Мещерского на формирование политических взглядов Наследника российского престола. Какими же были эти влияния?
Князь Мещерский последовательно и неуклонно проявлял себя сторонником постепенности в реформировании России и сторонником определенных перерывов (пауз) в реализации реформ («чтобы жизнь могла сложиться»). Располагая сегодняшним знанием истории Отечества, горьким опытом стремительного проведения реформ и в советское и в послесоветское время, можно ли не признать немалую правоту князя Мещерского?
Каждый раз стремительный ход нововведений буквально сшибал наше государство с его исторического пути и опрокидывал в подлинную катастрофу…
Располагая сегодняшним, дорого купленным нерадостным пониманием лучшей успешности отнюдь не одномоментных, а постепенных преобразований, мы, наконец, можем признавать немалую правоту суждений князя Мещерского. Свои политические суждения он отстаивал повсюду: от книжных и журнальных выступлений до придворного и салонного общения. Салонное общение имело большую значимость в формировании русских общественных настроений. И Мещерский, конечно, создал свой собственный салон, оказывающий немалое воздействие на интеллигентные слои российского общества. С 1872 года его литературный и политический салон неизменно посещали самые видные столичные и региональные чиновники, литераторы и общественные деятели.
Мещерского не мог не смутить разгул революционных страстей, наметившийся, а потом и разыгравшийся в период Великих Реформ и достигший своего апогея в дни убийства правящего императора Александра II. И Мещерский не только утвердился в правильности своих представлений о постепенном реформаторстве, но и пришел к мысли о некоторой необходимости даже и «контрреформ», чтобы русское общество успокоилось и устоялось в своей повседневности. Исходя из этого, он видел известную пользу в корректировке Великих Реформ, находя в ней необходимый стране «конец эпохи шатания и возвращения твердой, знающей свои желания власти».
(Кто из наших современников, хорошо знающих постыдные «шатания» времен М. С. Горбачёва и Б. Н. Ельцина, сегодня не согласится с князем Мещерским? Ведь мы, наконец-то, снова возвращаемся к разумному пониманию того, что любая власть лучше любого безвластия…) То есть Мещерский в корректировке реформ видел возращение (возрождение!) исконного русского принципа самодержавия. Из уст Владимира Петровича Мещерского это звучало так: «…чтобы одна власть управляла и никто больше. А мы были бы управляемы».
Эта точка зрения потом, уже в советское время, принесла Мещерскому четкое политическое определение – идеолога русской дворянской реакции. Но сегодня, видя государственный курс на всемерное укрепление центральной власти и пережив уже не одну эпоху подлинного безвластия, мы едва ли осудим князя Владимира Петровича столь однозначно строго.
А он сам тоже хорошо почувствовал жуткое дыхание безвластия, пронесшееся над Россией в 1904–1905 годах. Тогда его смутили даже не сами вооруженные революционные выступления (с ними-то можно было справляться с помощью ещё послушной Царю армии), а гораздо более потряс его размах либерального движения, буквально захлестнувшего Россию. С этим-то как и какими силами можно справиться? Это казалось ему подлинным безумием, охватившим общество.
И мы, зная, какая судьба постигла это общество, начиная с 1917 года, должны признать, что князь был прозорливо точен в своих определениях. Русское просвещенное общество само привело себя на свою собственную Голгофу.
А в чём же сам, этот «идеолог дворянской реакции», видел возможное спасение России? Его главной политической идеей было «сочетание духа свободы с духом царства». Уважаемый читатель, не спешите назвать это неожиданное «сочетание» явной нелепостью и даже полной невероятностью! Разве не узнаете в этом сегодня вновь популярный мотив некой, как бы «народной монархии»? И к этой теме мы обратимся подробней во второй части нашей книги. А сейчас мы лишь подчеркиваем очень серьезную сердцевину политического суждения князя Мещерского, в политических воззрениях опережавшего своё время и, конечно, не понимаемого многими и многими своим современниками.
Каким образом князь В. П. Мещерский продвигал и популяризировал свои взгляды?
Для этого он располагал неплохими возможностями. Пора сказать, что судьба в равной мере наделила его способностями как писателя, так и публициста.
Как писатель Мещерский сегодня вполне забыт, и это вполне закономерно. Его романы, повести и комедии были сплошь посвящены жизни великосветского общества. И в этом обществе они имели и спрос и популярность. Великосветский читатель хорошо знал его книги «Женщины из петербургского большого света» (1874), «Один из наших Бисмарков» (тоже 1874 г.), «Хочу быть русской» (1877), «Ужасные женщины» (1878), «Тайны современного Петербурга» (1876–1877) и многие другие. (А некоторые из них имели недолгий, но отнюдь немалый успех у читателей, а «Тайны…» на какое-то время стали и неким бестселлером тогдашней литературной жизни…)
Но Мещерский работал отнюдь не только с литературой легкого великосветского содержания. Его перу принадлежат серьёзные работы о Ф. И. Тютчеве, Л. Н. Толстом, Ф. М. Достоевском и весьма содержательные три тома мемуаров «Мои воспоминания» (1897–1912).
Разумеется, Мещерский, в своих литературных трудах издавал свои взгляды на политическую реальность России, но главной сферой для их закрытого и ясного продвижения была публицистика. Им были посвящены его главные книги об устройстве России и его перспективах – двухтомник «Очерки нынешней общественной жизни в России» (1868–1870), «Речи консерватора» (1876), «В улику времени» (1879). А главной трибуной для обнародования его идей стали издаваемые Мещерским газета «Гражданин» (1872–1914) и журналы «Добро» (1880–1881) и «Дружеские речи» (1905).
«Гражданин» издавалась при финансовой поддержке правительства и была постоянно руководима самим Владимиром Петровичем, который редактировал газету во всё время её действия.
Но книги, газета и журналы предназначены для системного воздействия на российское общество, а князь Владимир Петрович Мещерский считал по-граждански совершенно необходимым и самое непосредственное влияние на верховного руководителя России, на императора.
И это влияние оказывалось немалым. Князь всегда оставался близким сомыслителем Александра III и, как полагали современники, неким «серым кардиналом», принимавшим активное участие в формировании внутренней политики России и в её успешной реализации. В её основу князь старался вносить едва не самый крайний консерватизм, который он считал лучшим проявлением патриотизма.
Дружеские отношения с Цесаревичем Александром позволяли князю в самой непринужденной форме личных бесед и личных писем высказывать свои политические взгляды и свои оценки современного состояния российской жизни. И одним из лучших периодов такого общения стало путешествие Цесаревича, предпринятое в 1866 году по Волге от Твери до Казани.
Цель этого путешествия была традиционной для наследников русского престола – по возможности ближе познакомиться с имперской Провинцией, получить личное представление о её центральных территориях. Но на сей раз у этого странствия имелось и новое назначение – увидеть, почувствовать, как действует на жизнь провинциальных местностей реализация Великих реформ, какой становится преображенная ими Россия.
Это путешествие не раз описано как современниками, так и позднейшими исследователями и хорошо отражено как в дневнике самого Цесаревича, так и записках князя Мещерского, находившегося в составе свиты Цесаревича. И мы сейчас не станем возвращаться к перечислению участников поездки, но подчеркнем, что среди них находились К. П. Победоносцев и В. П. Мещерский – два главных идеолога консервативного курса России. И это давало им немалые возможности для иллюстрирования своих взглядов встречаемыми житейскими примерами.
Цесаревич и сопровождающие его лица в то памятное лето посетили Мышкин и оставили об этом свои воспоминания. Но мы внимательней коснемся этого в одной из последующих глав своей книги, а здесь лишь отметим, что Мышкин произвел на князя Владимира Петровича благоприятное впечатление, а особо хорошее мнение сложилось у него о нашем городском голове Т. В. Чистове.
И, очевидно, уже тогда у Мещерского сложилось пожелание побывать здесь ещё раз и, в этом случае, ближе познакомиться не только с городом, но и с его уездом. И это намерение реализовалось. Будучи чиновником для особых поручений Министерства внутренних дел, князь Владимир Петрович предпринимал поездки по разным губерниям России для личного изучения их повседневности. С такой целью и была предпринята его новая поездка в Мышкин. О ней стоит сказать несколько подробней.
Она состоялась в 1867 году, на этот раз «серый кардинал» намеривался почти два года посвятить близкому знакомству с российской Провинцией. Намерения, кажется, были столь основательными, что князь покидал Петербург в самый разгар зимнего бального сезона, отказываясь от больших возможностей великосветского общения.
Путешествие Мещерского на этот раз опять пролегало через Тверь и продолжалось по Ярославской губернии. Путевые очерки князя хорошо известны, они вскоре были дважды опубликованы. Но, может быть, для нас особенно интересны его письма к великому князю Александру Александровичу. Это очень яркие и интересные материалы, живо передающие взгляды человека – наблюдателя провинциальной жизни и содержащие немало примечательных оценок новшеств в её бытии.
В этих оценках Мещерский весьма критичен, а нередко даже и иронически резковат. И этот тон не бывает смягчен даже встречами с провинциальными предпринимателями, осуществляющими солидные коммерческие проекты. Таковы, например, его отзывы о могущественных купцах Рыбинска и Торжка. И на этом общем фоне благоприятностью своих содержания и тона резко выделяется июньское письмо из Мышкина. Для нас оно интересно целым рядом своих особенностей.
И самая первая из них – это искреннее проявление близких товарищеских чувств к Цесаревичу. Вот пример такого сообщения: «Поклон Вам от Волги, поклон, задушевный, Александр Александрович! Стихи, предпосланные письму, выражают мое настроение души: вспоминаю про наше осеннее плавание и жалею искренне, что Вы так далеко. Из Ярославля, как нарочно, пришлось плыть на “Поспешном” до Рыбинска, а из Мышкина, куда забросили мои похождения, на “Наяде” до Твери…»
Вторая – это хорошее знание князем хозяйственных особенностей Мышкинского уезда. Он отмечает в своих письмах, что этот уезд его особенно интересует как наиболее земледельческий в Ярославской губернии. И князь пишет, что на сей раз его особенно привлекает жизнь крестьянского мира, и он желает с нею познакомиться поближе.
Третья важная особенность заключается в том, что письма Мещерского содержат отсылки – напоминания о путешествии с Цесаревичем. Они углубляют благонадежность интонации рассказа. И особо важной особостью этого повествования мы видим весьма приятное (и отчасти даже удивительное) мнение о культуре быта мышкинских крупных предпринимателей. Если в ряде других мест оценка купеческого быта резко отрицательна, то в мышкинском случае она является самой благонадежной. И мы находим уместным подтвердить это обращением к запискам Мещерского.
Сперва приведем извлечение из его путевого очерка, в котором звучит отзыв о мышкинском купце первой гильдии Петре Евгеньевиче Чистове (племяннике Тимофея Васильевича Чистова): «… владелец другого дома считается одним из богатейших хлебных торговцев. Он принял нас очень любезно и прежде всего повел нас осматривать дом. Поднявшись по лестнице на бельэтаж, хозяин сказал нам: “Всё, что вы видите, всё это от Тура”, как бы для того, чтобы приготовить нас к ожидавшему великолепию: и действительно, в этом бельэтаже, где давались балы для окрестных помещиков, мы нашли много роскоши и туровского вкуса, причем заметили, что хозяин живет в этом бельэтаже и устроил себе безупречный по удобствам кабинет: роскошь, значит, успела сделаться потребностью жизни».
Далее мы обратимся к материалам второго посещения Мещерским нашего города, к его письму Цесаревичу: «Из Рыбинска поехал я сухим путем в Мышкин, где захотел взглянуть на крестьянский мир, так как этот уезд более других промышляет земледелием. Остановился в доме у богатейшего хлебного торговца и на этот раз был поражен умением жить и её (жизнью) наслаждаться в купеческом быту. У этого купца нашел прекрасный дом, устроенный и меблированный Туром, великолепный сад, оранжереи, каких видел не много, где сотнями насчитывают ананасов, потом конюшню с двенадцатью рысаками, весьма порядочными и, наконец, псарню с десятью гончими, борзыми и двумя породистыми сеттерами.
Он человек приятный и любезный и образовался в постоянных сношениях со здешними помещиками».
Как видим, отзывы о Мышкине у «серого кардинала» самые непринужденные и одобрительные. Этим как бы подчеркнуто его упоминание о праздничном обеде в доме Т. В. Чистова, который был в своё время дан в честь приезда Цесаревича. Эти моменты приводимых материалов прекрасно подмечены в работе О. Б. Карсакова («Тютчевский дом», 2019, № 1).
В этом исследовании внимательно подмечены все моменты доброжелательного отношения князя Мещерского к заинтересовавшему его маленькому городу, преуспевавшему в крупной торговле и несколько неожиданно явившему ему достойную цивилизованность купеческого быта.
И нам остается лишь добавить ко всему сказанному, что род князей Мещерских имел в своё время как владельческие связи с мышкинским уездом, так и родственные, в частности, с графами Апраксиными и князьями Волконскими, владельцами усадеб и селений в нашем уезде. Поэтому мышкинский край уже по семейному историческому прошлому был не чужд главному идеологу русского дворянства…
И путешествие по Волге в свите Цесаревича впервые привело князя к встрече с местами, отнюдь не чужими для его предков. И сейчас мы можем внимательней обратиться к теме того путешествия 1866 года.
Мышкинская часть путешествия
Как выглядели в эти, туманом времени, заволочённые годы давние судьбы людские?
И. Григорьев
В начале нашей книги мы уже обмолвились, что император Александр III – это не только единственный из российских венценосцев, в личном окружении которого многие люди хорошо знали город Мышкин, но он и сам побывал в нём и сохранил об этом посещении благоприятные впечатления.
Собственно, мышкинская часть его волжского путешествия состоит из трёх, в равной мере интересных и содержательных, моментов. Для него здесь особо значимыми были не только сам город Мышкин, но и дворянская усадьба Кучино и историческое село Учма. Эта часть путешествия Цесаревича и его брата великого князя Владимира освещена в отчёте о путешествии, в дневниках Цесаревича и В. П. Мещерского и в работах местных исследователей. И мы не видим необходимости повторять эти достаточно известные сведения, а лишь сведём их в единый мышкинский отрезок путешествия Государя Наследника.
…Он начинался с отбытия парохода «Наяда» из города Углича, где встреча царственных гостей имела торжественный праздничный характер, и местные исторические материалы повествуют об этом и полно и подробно. И есть в них одно особо замечательное сообщение. Его обнаружила в тогдашних городских документах директор Угличского филиала Государственного Архива Ярославской области Т. А. Третьякова.
Текст об отплытии «Наяды» из Углича говорит, что далее пароход следующей целью своего пути имел… село Учму. Да, не города Мышкин, Мологу и Рыбинск, а названное село.
Это момент отнюдь не из обычных, на всём протяжении волжского путешествия Наследника престола мы не знаем упоминаний о подобных сельских местах особого внимания царственных путешественников.
Может возникнуть недоуменный вопрос: чем был вызван их интерес к Учме? Но на этот вопрос нам не придётся долго искать ответа. Мы знаем, что в немногочисленном окружении Наследника самым значительным лицом был К. П. Победоносцев, обёр-прокурор Синода и главный идеолог православно-консервативного пути России. Направляясь в волжское путешествие, он в центре своего внимания держал главные святыни этого маршрута и места, связанные с историей царского дома. И он не мог не знать о Кассиане Греке (Касьяне Учемском), о котором древние документы говорят не только как о замечательном святом, но и как о приближенном царицы Софьи и даже как о «царицыном дяде».
Да, князь Константин (будущий инок Кассиан) являлся лицом императорской крови, родственником византийских императоров. И в глазах обер-прокурора Синода такой уникальный святой не мог не обладать особой значимостью для членов императорской фамилии. Вот потому-то Учма – это следующий после Углича ключевой момент путешествия.
Мы не имеем сведений о том, сходили ли царственные путешественники в это месте на берег, посещали ли Кассианову пустынь или же ограничились осмотром старинной обители с борта парохода, но мы хорошо знаем, что на следующей мышкинской остановке «Наяды» они покинули пароход и отправились в усадьбу Кучино. Чем она их так привлекла? Но и здесь ответ на вопрос лежит, как говорится, на поверхности событий: Кучино – это родовая усадьба дворян Скрыпицыных и принадлежала она сыну первой учительницы будущего императора. П. Н. Скрыпицыну. И в этой родовой усадьбе и проводила свои старческие дни первая царская наставница! А её сын являлся главным лицом ярославской губернской депутации, встречавшей Цесаревича в Угличе, потому что он был предводителем ярославского губернского дворянства.
И когда недалеко от села Кабаново пароход остановился, то высоких гостей на берегу уже ожидали экипажи для поездки в Кучино!
Недальняя живописная дорога всех порадовала и картинами богатырского соснового бора, и хорошо обжитой долинкой тихой полевой речки, и провинциальным уютом старого барского парка, встречавшего гостей. Здесь всё хранило приметы вековечного уклада сельской помещичьей жизни и в то же время ясно говорило о глубокой культурности древнего дворянского рода. Гостям всё было интересно, это были встречи с русским провинциальным прошлым и настоящим, а главной, конечно, была встреча с милой для их памяти старенькой царской наставницей.
Осмотр усадьбы, её фамильных древностей, праздничный обед, воспоминания о детских годах великих князей, о событиях и спутниках их тогдашней жизни – всё это наполнило тот необыкновенный день на мышкинской земле. И документы волжского путешествия особо отмечают его очень трогательной фразой о том, что старушка-наставница была сердечно рада удивительной встрече и благодарной внимательности своих царственных питомцев. Право, уж не самый ли это был сердечный момент всего волжского путешествия Государя Наследника?
Но и пребывание в городе Мышкине тоже обещало встречу, способную пробудить воспоминания далеких детских лет. Ведь в Мышкине их ждала встреча с одним из товарищей раннего детства, а теперь мышкинским дворянским предводителем, руководителем мышкинских земцев Фёдором Константиновичем Опочининым.
Приезд Цесаревича в Мышкин неоднократно отражался в разного рода публикациях. Эти тексты достаточно кратки, но содержательны, они упоминают и о встрече царственных гостей, и о молебне в Успенском соборе, и о праздничном обеде в доме Т. B. Чистова, и об общем сожалении, что во всех этих событиях не мог участвовать всеми уважаемый предводитель дворянства Ф. К. Опочинин, который «был отчаянно болен». Его встречу с товарищами детских лет совершенно не допустило глубокое обострение болезни, которая и унесла в могилу этого замечательного человека.
Но, в целом, впечатление о Мышкине у его высоких гостей осталось приятным и благожелательным, а князь Мещерский обращается к этим воспоминаниям в письме из своего второго приезда в Мышкин. О. Б. Карсаков в своём исследовании о круге друзей и добрых знакомых Ф. И. Тютчева тонко подмечает ряд деталей княжеских писем, в которых ясно звучит весьма положительная оценка мышкинской купеческой жизни (особенно в сравнении с бытом купечества других посещенных им городов). Эти письма сохранили и приятственное воспоминание князя о первой встрече с Т. В. Чистовым, и его напоминание Наследнику о тёплой непринуждённой обстановке того общения.
…Припомним, что Мещерский, исполняя обязанности чиновника по особым поручениям Министерства внутренних дел, свои поездки в Провинцию во многом посвящал изучению того, как преображается русская жизнь после реализации Великих Реформ, какие хорошие новшества начинают заявлять о себе в городском хозяйстве, в жизни местного общества, в купеческом и крестьянском быте и хозяйствовании.
Этим наблюдениям и выводам посвящены и письма Владимира Петровича из города Мышкина и Мышкинского уезда. И если местная земская жизнь, по его мнению, в административной деятельности на селе ещё не проявила себя достаточно положительно, то город и его управление оставили у гостя самые лучшие впечатления. Мы полагаем, что таковые же впечатления сложились и Государя Наследника как от своего собственного посещения Мышкина, так и от писем друга, «серого кардинала» его царствования.
Усадебные люди
Если вглядываться в историю любой старинной дворянской усадьбы, то перед твоим мысленным взором возникнет отнюдь не перечень дат и событий, а скорей поток сюжетов, бледно сияющее шествие манящих далеких образов
В. Гречухин
…Размышляя о веке Александра III, мы часто обращаемся к окружению Императора-Миротворца, к его друзьям и соратникам, а это окружение, конечно, было в основном дворянским. И его нравы, традиции, привычки, как и вся культура, так ярко расцветшая в XIX веке, пришли из мира русской усадебной жизни. Просвещенный русский дворянин XIX столетия – это своеобразный Усадебный Человек.
Таких людей не было в русском средневековье, нет и сейчас. Их создала и сформировала усадебная жизнь, обретшая свой исток в конце XVIII и оборвавшаяся в начале XX века. Люди, её создавшие, являли собой особый тип, неких русских европейцев, чья содержательная суть имела как бы два истока – Русь и Европу.
Мы полагаем, что наиболее органично два этих начала слились и сроднились воедино именно в век Александра III, Царя-Славянофила. И, может быть, нам стоит попытаться проследить и эти начала, и это развитие, и это слияние на примере какой-то одной достойной дворянской фамилии?
Может быть, в её истории, словно в неспешном историческом кинофильме, мы увидим все периоды созревания Усадебных Людей, начав от едва не сказочных средневековых лет? И, может быть, череда этих образов приведёт нас ко временам императора, желавшего на основе двух выше названных начал построить особую самодостаточную русскую цивилизацию?
Мы подумали о том, что ежели весь первый раздел нашей книги во многом посвящён местнокраеведческим событиям, то, очевидно, уместным будет взять для рассмотрения одну из здешних мышкинских дворянских фамилий. И мы внимательней, чем прежде, обратились к роду дворян Опочининых.
Годы начальные. Это мы с уважением сказали о XV веке, в котором Опочинины видели и знали свои начала.
Где-то там, либо немного поздней, они помнили своего родоначальника Семёна, от которого и пошла уже твёрже знаемая родовая линия. И она усматривалась именно у нас, в Ярославии, в угличском верхневолжье (Мышкинского-то уезда ещё не было…). Например, в 1665 году мы видим краткие сведения об отставном служивом человеке «из детей боярских Малюте Обрамове, сыне Опочинине». Видать, он много служил царю, потому что в тогдашних бумагах упомянуто о нём, что он «стар и увечен глазами».
Но, несмотря на свои старость и «увечность», он много счастливей своего родственника Тимофея, «сына Опочинина», который «убит на службе в 1659 году! И тот и другой – наши земляки, их владения с 1629 года находились в Кацком и Елецком станах, то есть в последующем Мышкинском уезде. Их потомки Даниил, Степан, Василий, Родион, Никифор, Алексей – все «испомещены» именно здесь, им принадлежало село Кузьмадемьянское (что в нынешнем Глотовском лесу) и в разных местах находившиеся пустоши.
«Разносортица» чиновная. В XVII и XVIII столетиях Опочининых уже много, это семейство уже обозначило свои родственные линии, и обозначилось множеством служб, должностей, званий. Каких только должностей и чинов ни имели тогда Опочинины… Но все начинали с самых скромных и низших и все они – военные люди.
Сурово начиналась у них служба военная. Вот Родион Опочинин – это просто «драгун», Василий – «солдат», такое же рядовое состояние, только в пехоте. Однако, пехота эта гвардейская, славный в будущем Семёновский полк. Фёдор – это капрал. А Тихон – это некий «ундер цейхвартер» (Господи, что за чин?). А Алексей – вовсе «артиллерии ученик», куда уж скромнее… Но впереди у них нелегкое, но уверенное продвижение по службе. Никифор становится капитаном. Василий, сполна испытав суровости войны и даже побывав в шведском плену, становится майором. Пётр Опочинин – это тоже секунд-майор…
И в эти годы Опочинины уверенно повышают своё служебное положение. Даниил получает чин стольника, Степан уже служит воеводой в Переславле-Залесском. Александр служил с 1732-го по 1770 год и добрался до высокого чина генерал-поручика. Служил он с шестнадцати лет, из родного дома ушёл рано, а возвратился очень поздно. А этот самый его родной дом – это мышкинская усадьба Нечаевское!
Столь же успешен Алексей Опочинин, «генерал от инфантерии», и он занимал важные военно-административные должности. Серьёзно возвышается значимость рода. И об «ундер цейхвартерах» можно было лишь с улыбкой вспоминать!
А лучше и вовсе не вспоминать, ведь по всем статьям Опочинины уже твёрдо вышли на, казалось бы, надёжную дорогу к доброму преуспеянию. Они уже хорошо известны, заслуженны и не бедны. И следует заметить, что среди их тогдашних владений неизменно значится усадьба Шишкино, полученная ещё в 1680 году воеводой Степаном. То есть у Опочининых давно есть свой родовой очаг, неизменно сохраняемый от поколения к поколению.
Но стоит ли думать, что с этих пор судьба фамилии была сплошь благодатна и её дорога к высшим кругам русской знати была идеально ровной и лёгкой? Увы, нет.
Бури житейские. Весьма известный в недавнее время писатель В. Пикуль однажды обмолвился, что мир русского дворянства генеалогически был так сложен и запутан, что едва ли не все его старые фамилии оказывались между собой в той или иной степени родства, в ближней ли – в дальней ли, а то и в едва угадываемой в туманах веков. Но состояли в родстве!
Вот так и Опочинины, чей род страсть как разросся и распространился не только в наших местах, а даже и по всей Ярославии, да и по некоторым иным губерниям России. Однако основное «ядро» людей этой фамилии обреталось в наших краях, в Мышкинском уезде.
Татьяна Анатольевна Третьякова в своей книге «Венок Опочинину», касаясь дворянских некрополей села Потапово и погоста Каменка, перечисляет чуть не два десятка носителей этой фамилии. Кого только нет в этом печальном списке, какие только родственные связи ни обнаруживаются, какие только жизненные перипетии ни приоткрываются.
Перед мысленным взором читателя проходят генералы и подпоручики, тайные советники и коллежские асессоры, «мечтательные барышни и гордые юнцы» и среди них (этих «юнцов»!) даже такая удивительная фигура как …самозванец, имперских якобы кровей! Да, подпоручик Ипполит Александрович Опочинин, выдававший себя за сына императрицы Елизаветы Петровны!
Бури житейские XVIII столетия, с их дворцовыми переворотами, попытками ниспровержения властей, заговорами или же дерзкими вольными разговорами так взбудоражили дворянство, что порой даже и самые фантастические домыслы могли приниматься за правду, а самые безосновательные заявления – смелую надежду на прекрасный успех. Вот и юный Ипполит Опочинин каким-то образом уверился в том, что он вовсе не кровный потомок генерала Александра Васильевича Опочинина, а не кто иной, как сын… императрицы Елизаветы Петровны и английского короля! И дерзко говаривал своим знакомцам, что «может статься, что и я буду императором».
Искателю престола «было семнадцать годиков», пребывал он в скромном чине подпоручика, а своими сумасбродными соображениями поделился со знакомыми и провинциальными родственниками в округе города Устюжна Железнопольская. Дорого же обошлись им все эти несусветные фантазии. Самого «принца» сослали в Сибирь, в рядовую службу… И это было отнюдь не самым тяжким наказанием, ведь его главный собеседник, отставной корнет Батюшков навсегда «загремел» в кандалах в каторжные работы. В невероятно суровое место, в заполярную Мангазею!
Крутым был XVIII век и на фантазии и на наказания за них. И глупых слов он не прощал. Но «потомок императрицы Елизаветы и английского короля» отломав в Сибири то ли семь, то ли даже десять лет немилосердной службы, вернулся-таки в родные мышкинские места. По горячим просьбам его отца, заслуженного генерала, «принцу» было велено безмерно доживать в здешнем сельце Нефёдково, где на относительной воле он прожил всего один годочек и упокоился на погосте Каменка. Не прошли даром годы тяжкой Сибири.
Ох, суровы дни XVIII столетия и несравнимы с дворянским золотым XIX веком.
Среда аристократическая. Да, именно в ней светятся лучшие дни рода Опочининых. Они начались с Фёдора Петровича, адъютанта и друга великого князя Константина Павловича. Его карьера отмечена чином тайного советника, должностью обер-гофмейстера высочайшего Двора, он являлся членом Государственного Совета и его список наград способен вызвать большое почтение к их обладателю.
А Константин Фёдорович – это флигель-адъютант императора, непременный участник придворной жизни высшего общества, близкий друг М. Ю. Лермонтова. Российские литературоведы высказывали мнение, что именно он во многом и являлся прототипом образа Печорина в знаменитом произведении «Герой нашего времени». Он немногим менее отца был украшен значительными орденами: Святой Анны 3 степени, святого Владимира IV степени, имел дармштадтский орден Святого Людовика, польский орден «Виртути Милитари».
Его супруга Вера Ивановна – это дочь заслуженного генерал-лейтенанта Ивана Николаевича Скобелева, видного администратора и довольно известного литератора.
Мы много рассказывали о его сыне, нашем Фёдоре Константиновиче Опочинине и его столичных связях, которые ярки и интересны. Но для лучшего пояснения участия Опочининых в аристократической среде Российской империи, должно быть, нужно упоминание о судьбе одной из его сестёр, Дарьи Константиновны.
Фрейлина императрицы Марии Александровы и близкая подруга великой княгини Марии Николаевны, она пользовалась большой доверительностью и любовью этой особы императорского рода; была пожалована титулом графини Богарне. Такое пожалование являлось очень высоким и даже вызвало некоторый международный царственный резонанс, на это пожалование откликнулись королева Швеции и императрица Бразилии. Т. А. Третьякова в своей книге «Венок Опочинину» опубликовала часть переписки великой княгини, касающейся этого вопроса и её дружбы с Долли (Дарьей Опочининой).
Письмо к Долли было отправлено в 1869 году из Рима, оно замечательно уже большой теплотой отношения к подруге. Стоит здесь привести часть этого глубоко дружеского послания: «Милая душка, многолюбимая Доля, вчера Владимир передал мне твоё сердечнее письмо, которое согрело мне сердце и за которое очень искренне благодарю. Мне так грустно и пусто после твоего отъезда, мы так сошлись в это короткое время, что свыклась тебя видеть… слышать и с тобой говорить. И я промечтала не менее твоего о наших разговорах…» (Письмо семейное, в нём много сказано об улучшении поведения её сына, герцога Евгения), внука императора Николая I.
Семейные моменты письма вполне понятны, ведь дружба Дарьи Константиновны с великой княгиней привела к ещё одному возвышению рода Опочининых – Долли вышла замуж за человека, занимавшего весьма высокое место в императорской семье. За Его Императорское Высочество Евгения Максимилиановича князя Романовского герцога Лейхтенбергского, то есть за сына великой княгини. Вот так Опочинины вошли в родство с русским императорским домом.
Как в высшем свете был принят этот брак? А весьма неоднозначно. Сам великий князь Александр Александрович (будущий император Александр III) его совершенно не одобрил. Зная крайнюю несерьёзность герцога Евгения, он не ожидал от его супружества ничего хорошего и не верил в благотворность таких семейных уз. Известно его письмо по этому поводу, в котором он без обиняков говорит: «…Могу Вам передать самую новую новость о свадьбе Евгения Максимилиановича с Опочининой, которая была у нас фрейлиной. Каково, как Вам нравится это? Просто комедия, да ещё преглупейшая».
Но, кажется, Александр Александрович в этом случае ошибся. Женитьба на немалое время остепенила герцога, который дотоле имел плохую репутацию буяна и гуляки, много «шатавшегося» по заграницам и проказившего в Париже. Его мать, великая княгиня Мария Николаевна, имевшая четырёх сыновей, за Евгения особенно переживала. И её письма говорят, что брак с Долли Опочининой её утешил, сын стал вести себя благопристойно. В молодой семье появилась дочка, которую все ласково звали «Долинька»…
А в высшем свете блистательный брак Опочининой у некоторых людей вызвал и откровенную зависть. Так её родственница О. Н. Скобелева откровенно заявляла, что брак её племянницы Долли с Евгением «ей просто невыносим». Она всерьёз рассердилась на обеих племянниц и за глаза, не стесняясь, называла их «противные опочалки».
Ho, впрочем, причина таких неудовольствий вскоре прояснилась. Когда тяжёлая болезнь унесла в могилу графиню Богарне, то её тётушка О. Н. Скобелева приложила все усилия для того, чтобы сблизить овдовевшего герцога со своей дочерью Зинаидой. И преуспела в этих усилиях, герцог своим вторым браком сочетался с Зинаидой.
Но на этот раз в браке любви и согласия не случилось, и Евгений снова загулял и повёл жизнь вполне несерьёзную. Впрочем, это уже не касалось Опочининых, а милая их сердцу «Долинька» (Дарья Евгеньевна) оба своих брака имела с людьми высокого светского положения. Её первый супруг – это князь Лев Михайлович Кочубей, а второй – барон Гревениц, сенатор, директор общей канцелярии министерства финансов, и, кажется, отсюда мы уже можем перейти к портретам подлинных «усадебных людей» Опочининского рода.
Мы полагаем, что среди Опочининых первого такого человека нам следует усмотреть ещё во второй половине XVIII века. И это будет уже явная и несомненная личность мира усадебного – книжного, мечтательного, философического… Мира во многом идеалистического и трудно примиряющегося с реальной российской действительностью. Без сомнения, личность незаурядная, яркая и даже трогательная. Нам пора назвать этого редкостного героя тех дней.
Иван Михайлович Опочинин. Молодой, для своего времени весьма просвещённый помещик жил уединённо, в своей ярославской усадьбе, посвящая свои дни книгам и философическим размышлениям. Большая усадебная библиотека стала его лучшим миром общения, за пределами которого он не находил равного ей разумного и культурного общения. Это добровольное одиночество всё больше уводило его в «страну» идеалистических мечтаний, которая была так несхожа с повседневным бытом соседей-помещиков.
Иван Михайлович всё более отчуждался от их простого и невысокого бытия и всё глубже уходил в печальное философствование о незначительности и неценности современной ему русской жизни. Она становилась для него лишённой надежд на светлое и благородное общение, на возвышенные мысли и деяния. И всю современную ему российскую повседневность он оценивал столь же низко, как совсем не способную благородному человеку дать смысл его существования.
Молодой уездный философ до полной безнадёжности разочаровался в русской реальности и пришёл к полному отрицанию возможности жизни, достойной мыслящего и душевно чувственного человека. А коли так, то для чего же такому человеку эта, с позволения сказать, жизнь? Он совсем не дорожит ею, она для него неценна, более того – тягостна и нелюбезна? Эти прощальные, трагически безнадёжные мысли он доверил своему последнему философическому писанию, предсмертному письму.
В этом письме он отказывает современной ему жизни во всякой благородной значимости и едва не приходит к отрицанию её божественной изначальности. (Не случайно это письмо профессор Е. А. Ермолин назвал «манифестом выношенного философского атеизма»…) Опочинин совершенно отрицает для себя возможность соглашения или хотя бы примирений с такой реальностью. Более того, не желает своего собственного существования в ней, не допускает его продолжения. Единственный предмет, расставание с которым его сокрушает – это усадебная библиотека. Он восклицает: «Друзья мои, книги, на кого я вас оставлю?! Я не вижу людей, которые могли бы понять и оценить вас…»
Этот усадебный затворник, книжник и философ, покончил свою молодую жизнь 7 января 1793 года, не найдя пути из мира книжного в мир житейский. Но… Но чётко обозначив путь многих последующих Опочининых. Тоже книголюбов, тоже мыслителей. Но уже видевших реалистическое применение своих идей и прилагавших старания претворить их в земные добрые дела.
Фёдор Константинович Опочинин. Должно быть, этот замечательный провинциальный просветитель, которого мышкинские земцы с глубоким чувством называли «своим вождём», в роду Опочининых являлся самым ярким воплощением «усадебного человека», обретшего лучшие гражданские чувства и предпринимавшего активные гражданские действия. Мы много раз обращались к рассмотрению его жизненных трудов, а потому сейчас будем краткими и лишь обозначим основные вехи этой весьма примечательной жизни.
…Начиналась она в 1846 году, в семье флигель-адъютанта императора Николая I Константина Федоровича Опочинина и его супруги Веры Ивановны (урождённой Скобелевой). Раннее детство Фёдора прошло в родовой усадьбе Шишкино Мышкинского уезда, а затем следовали учёба в петербургской Ларинской гимназии и Петербургском университете. Не закончив университет, Фёдор Константинович поступает на государственную службу, которую несёт «с усердием и ревностностью» (это отмечают служебные характеристики) и одновременно обращается к общественной гражданской деятельности. Он быстро достигает чина статского советника и звания камер-юнкера Двора его Величества, но всё более интересуется не государственной службой, а общественными и гражданскими делами. С 1870 года он – член Императорского Географического Общества, а с 1674 года – член Императорского Русского Археологического Общества.
В работе этих обществ он принимал активное участие, а в Русском Археологическом Обществе являлся секретарём отделения славяно-русской археологии и принимал практическое участие в её трудах весь мышкинский период своей жизни, который пришёлся на 70-е годы XIX столетия. Особенно яркой стала их вторая половина, когда, возглавив Мышкинское земство, Фёдор Константинович развил широкую деятельность по созданию в уезде сети начальных школ и по открытию первых библиотек. Представление о размахе его работы можно получить из того факта, что к завершению земных трудов Фёдора Константиновича в уезде уже действовали 18 школ и земских училищ. А самую первую школу он открыл на свои средства в своей усадьбе Шишкино ещё в 1870 году. А первой библиотекой, созданной им в Мышкинском уезде, была наша нынешняя районная Опочининская библиотека, ставшая первой в губернии общедоступной научной библиотекой.
Председатель Мирового съезда Мышкинского земства и одновременно предводитель дворянства нашего уезда давал местному обществу прекрасный пример гражданской активности, деятельного участия во всех уездных попечительских обществах и во всех гражданских начинаниях. И его участие в таких трудах не ограничивалось пределами уезда, он также много содействовал и угличским земцам. А возвращался он из Петербурга или из Мышкина в дорогое сердцу гнездо предков и место душевного отдохновения и творческих трудов, в усадьбу Шишкино. Его кабинет сохранял большой архив, включавший богатое собрание писем и иных автографов известных русских деятелей, дневники старших Опочининых, дорожные журналы их путешествий (в том числе и заграничных). Очень многие материалы были связаны с жизнью и службой Константина Фёдоровича Опочинина. И всё это соседствовало со множеством семейных снимков, рисунков, альбомов. Федор Константинович много занимался систематизацией всех этих материалов и начал публикацию документов из своего собрания редких бумаг, делая это и в журнале «Русская старина» и совместно с этим изданием выпуская отдельные сборники редких документальных материалов. Всего он собирался опубликовать до 300 документов. Вот таковы были многообразные труды нового «усадебного человека», Фёдора Константиновича Опочинина, интересы которого красиво и уверенно вышли далеко за пределы усадебного «земного рая» и приняли деятельный гражданский характер. Не случайно в его шишкинском рабочем кабинете стену украшал большой плакат-призыв – «Сейте разумное, доброе, вечное!»
Опочинины, Опочинины… Их род к концу XIX века был очень многочисленным и разветвленным. Следы пребывания их и их родственников без труда, и во множестве, можно найти в Петербурге, есть они на Кавказе, в Вятке и других местах… А в российской литературе Опочинины тоже оставили заметный след, к их судьбам обращались такие значительные авторы как Ольга Форш и Булат Окуджава…
Столичные связи Опочининых весьма широки и разнообразны. (Так мы уже упоминали о шестерых братьях «Петровичах» и их сестре Надежде, живших в большой дружбе с композитором М. Д. Мусоргским), к этому следует добавить и близость с композитором Даргомыжским и со всеми участниками музыкального Балакиревского кружка. Нам уместно снова вспомнить слова музыковеда К. А. Орловой: «У Опочининых по субботам собирался весь музыкальный и литературный цвет Петербурга. Бывали также и известные художники, но музыка в кружке Опочининых занимала, пожалуй, самое большое место».
Даже если заниматься темой только музыкальных связей Опочининых, то можно встретить самые неожиданные, но замечательные свидетельства их близости к лучшим создателям российских музыкальных произведений. Так музыковед Т. Л. Болычева, изучая жизнь и творчество А. Г. Рубинштейна, встретила среди его кавказских друзей одного из Опочининых. Это Алексей Петрович, человек отнюдь не чуждый музыкальной культуре; поэт, много печатавшийся в кавказских (особенно грузинских) изданиях.
Опочининых было много, и их занятия и круг общения весьма достойны внимания. Однако, к сожалению, архивные материалы этого рода весьма рассеяны по стране. Отдельные комплексы материалов есть в Петербурге, Москве, Ярославле, Рыбинске, Угличе, а немалая часть, кажется, совершенно потеряна или даже полностью утрачена. Ближайшим примером может послужить судьба большего собрания опочининских материалов, хранившихся в Рыбинском архиве. Среди них особенно значимыми были дневники и документы К. Ф. Опочинина. В 1921 году вся эта группа материалов ещё сохранялась в Рыбинском архиве и даже имела своё хорошее архивное описание. Кто бы сказал, где они все сейчас?
Однако возвратимся к нашей главной линии собеседования, к теме Усадебных Людей. И назовём среди Опочининых ещё одного Усадебного Человека.
Евгений Николаевич Опочинин. Следы деятельности Опочининых порой встречаются совершенно неожиданно. Например, это Опочининский сквер в Петербурге; это посвящение одного из прекрасных произведений Мусоргского Н. П. Опочининой; например, это либретто для музыки Рубинштейна, написанное А. П. Опочининым. Вот столь же неожиданно в самых разных случаях можно встретить следы разнообразных занятий Евгения Николаевича. И неудивительно, ведь этот, по-своему весьма яркий, «усадебный человек» жил в мире широчайших увлечений, он в равной мере известен русскому культурному обществу как писатель, журналист, археограф, фольклорист, театровед, историк, коллекционер. (Всё это в одном лице, потому следы его земных занятий и увлечений страсть как многочисленны.) Но начнём сначала.
Евгений Николаевич родился в 1858 году в усадьбе рыбинской ветви рода Опочининых и принадлежал к его одиннадцатому колену. Его отец много занимался любительскими поэтическими трудами, он постарался дать сыну достойное гуманитарное образование. И тот получил его, окончив Киевский университет. И в те же годы он приобрёл уже неплохую журналистскую практику.
А с 1879 года Евгений Николаевич жил в Петербурге, где свёл знакомство с президентом Общества любителей древней письменности П. П. Вяземским. Павлу Петровичу понравился разумный и энергичный выпускник университета, и он принял его на службу в своё Общество. Служба эта оказалась весьма интересна в научном плане и очень содержательна – он стал хранителем библиотеки Общества – музея древностей. Служба не только обогатила Опочинина обширными знаниями, но и сблизила с целым рядом знатоков и ревнителей русской старины, в числе которых был граф С. Д. Шереметев. Евгений Николаевич стал своим человеком в литературных салонах А. П. Милюкова и Я. П. Полонского. Он и сам уже много и успешно писал, особенно о людях и нравах русской провинции.
Широкое общение с литературной и театральной общественностью столицы, большая переписка с выдающимися писателями, историками и театральными деятелями позволили Опочинину впоследствии создать весьма ценные мемуары, в которых ярко отразились встречи с Ф. М. Достоевским, А. Н. Майковым, В. В. Крестевским, Д. В. Григоровичем и другими знаменитыми современными ему литераторами.
В этих кругах сам он был уже известен как писатель, немало знающий русскую Провинцию, а особенно мир русской провинциальной усадьбы и был столь же авторитетен как знающий археограф. (Очевидно, именно поэтому ему и было поручено разобрать и систематизировать архивы графа С. Д. Шереметева и С. А. Соболевского, друга А. С. Пушкина.) Русское культурное общество отдавало ему должное также как знающему театроведу и журналисту с быстрым и лёгким пером. (Евгений Николаевич долгое время исполнял обязанности редактора внутреннего отдела газеты «Правительственный вестник».)
Как мы уже говорили, круг увлечений и занятий Опочинина был весьма обширным. Так, кроме ОЛДП, он состоял ещё в Русском литературном обществе и в Русском Обществе поощрения художников.
Вот именно здесь открывается ещё одна сфера особенно активных занятий этого человека – сфера собирательства и коллекционирования. И в этих трудах Е. Н. Опочинин не менее успешен, нежели в литературной работе. (Хотя его литературное наследие очень велико, и в нём немало весьма удачных, умело и крепко прописанных картин ярославского провинциального бытия.) Но собирательство…
Но собирательство стало едва ли не главным содержанием и главной целью неутолимых странствий по Ярославской губернии, особенно по её северным уездам, включая и наш Мышкинский. Если его литературное наследство насчитывает более тридцати книг и целую «вселенную» газетных и журнальных публикаций, то встреченные (и частично приобретённые им) русские древности могли бы исчисляться никак не менее, чем сотнями экземпляров.
Изо всех Опочининых это самый плодовитый писатель и самый азартный искатель вещественной старины – книг, икон, рукописей и всего, что несёт яркий и впечатляющий отпечаток старины. Правда, его собирательство, по мнению ряда исследователей, имело в не малой степени и негативный характер, имевший целью последующую перепродажу найденного.
Мы не можем судить, насколько это справедливо, но вслед за внимательным рыбинским искусствоведом С. Н. Овсянниковым и авторитетным ярославским деятелем культуры И. А. Тихомировым можем лишь повторить, что Опочинин «прошелся по Рыбинскому и соседним уездам в своём роде археологическим Мамаем, забирая всё, что попадалось на глаза», а потом «продавая кому придётся».
