– I guess I never thought about why, my lord. But I think if a woman knows many languages, she lives the lives of many people[204].
Граф кивнул в знак согласия.
– ¿Habla español?[205]
– Sí, mi Lord[206].
– ¿Parece que prefiere las respuestas de una sola palabra?[207]
Щеки девушки окрасил румянец недовольства.
– ¿Parece que prefiere ponerme a probar?[208]
Моразини довольно усмехнулся.
– Pues, bien. Tiene razón[209].
Продолжая улыбаться, граф удовлетворенно потер ладони.
– Et bien sûr, vous parlez dans la langue de Voltaire, pas vrai?[210]
– Presque aussi bien que vous parlez espagnol. Cependant je préférerais parler italien maintenant[211].
В голосе девушки уже явно слышалось недовольство происходящим.
– Pourquoi?[212] – продолжал ее допрашивать граф.
– Parce que je le veux. Et parce que nous ne sommes pas seuls dans cette chambre[213], – с вызовом в голосе ответила Арабелла.
Альфредо удивленно приподнял бровь. Белла посмотрела на него не менее выразительно и добавила:
– Quoi? Telle demande, telle réponse[214].
Высказавшись, девушка воинственно вздернула носик. Мужчина расхохотался, а она как-то сразу сникла, как будто ей стало совершенно неинтересно происходящее.
– Excusez-moi MyLord, vous n'êtes pas un peu obsédiez par ce interrogatoire?[215] – спросила Белла, нахмурившись.
– Je ne pense pas. Mais je vous accorde volontiers donne le droit de passer à l'italien[216], – произнес граф примирительным тоном.
Арабелла кисло улыбнулась ему в ответ.
– Благодарю покорно, милорд.
– Ну наконец-то ты закончил свою экзаменовку, – вклинился в разговор виконт Моразини. – Я уж думал, ты сейчас и по арифметике начнешь нашу гостью гонять.
– По арифметике, пожалуй, не буду, хотя и следовало бы. Арифметика наука точная. Она не терпит всяких «вроде бы», «почти» и «может быть», коими так изобилуют рассказы о себе нашей гостьи. Между тем французы говорят, что именно эти слова спасают нас от лжи[217].
Синьора Форческо, поняв, в какой неприятный тупик зашел разговор, поспешила спросить:
– Ваше сиятельство, осмелюсь у вас поинтересоваться: вы ведь не верите тем досужим домыслам, которые охочие до сплетен матроны распускают о нашей девочке налево и направо?
Граф посмотрел на синьору Бенедетту с удивлением и недоумением:
– Признаться, я ничего подобного не слышал, а о сплетнях и домыслах скажу так: людская молва и осла сделает глупее, чем он есть на самом деле. Я вообще не привык полагаться на чужое мнение. У меня есть свои глаза и уши, и я в силах сделать о том или ином человеке собственные выводы. А в отношении вашей приемной дочери я стараюсь придерживаться старой, мудрой истины: пусть Бог бережет меня от того, кто внушает мне доверие, а с тем, кому я не слишком доверяю, разберусь и сам.
Арабелла сперва закусила губу, а потом с некоторым вызовом в голосе спросила:
– И как же, простите за любопытство, вы собрались разбираться со мной, милорд?
Моразини улыбнулся.
– Одна наша мудрость гласит: человека познают в пути и в игре. Путешествовать мне с вами, милейшая синьорина Анджелина, вряд ли доведется, а вот сыграть с вами во что-нибудь я готов.
– В шахматы, например! – оживился синьор Форческо. – Наша девочка прекрасно играет в шахматы!
– Ну что же, думаю, синьорина Анджелина не будет возражать, если я предложу ей разыграть партию в шахматы.
Арабелла недоуменно пожала плечами.
– Отчего бы это я стала возражать? Как вам будет угодно, милорд.
– Тогда приглашаю всех в гостиную.
Все присутствующие поднялись из-за стола и в сопровождении хозяев прошли в парадную комнату, отделанную малиновым брокатом[218] с золотым и серебряным рисунком. На плафоне этого зала была изображена аллегория любви в виде мифологических фигур Купидона и Психеи. Божества взирали на двух парящих голубей, обращенных друг к другу. Это была своеобразная аллегория согласия. А в облаках двое маленьких путти[219] забавлялись с ключом. Именно так автор этого плафона[220] представил аллегорию верности.
– Ваша милость, виконт, вы не находите, что эта гостиная как нельзя лучше подошла бы для завтрашней церемонии? – спросила синьора Бенедетта, рассматривая потолок зала. – Здесь просто витает аура любви! Похоже, ваши родители были большими романтиками.
– Вы это очень верно заметили, синьора Бенедетта, – отозвался Витторе. – Плафон этой гостиной был расписан по замыслу нашей матушки.
– Господа, пожалуй, мы с синьориной Анджелиной не будем терять время и начнем нашу партию, – вклинился в их разговор граф Морази́ни. – А вы в это время можете продолжить любование интерьерами виллы, – добавил он, обращаясь непосредственно к гостям.
Синьора Форческо кивнула, соглашаясь. Ее супруг, хоть и не слишком хотел, был вынужден присоединиться к ней.
Альфредо предложил избраннице брата расположиться в одном из кресел бержер[221] за невысоким столиком, инкрустированным флорентийской мозаикой. Достал коробку с шахматами.
– Ну что же, предоставляю вам как даме право играть белыми, – Моразини сделал знак рукой, приглашающий к расстановке фигур. Когда всё было готово к игре, граф произнес:
– Ваш ход, синьорина Анджелина.
Арабелла, недолго думая, начала игру ходом пешки на е4. Моразини, расслабленно улыбнувшись, ответил ей ходом пешки на е5. Тогда Арабелла с ходу пустила коня в атаку на f3. Конь графа тут же уклонился на c6. Белла, быстро оценив ситуацию, дала право своему слону атаковать на с4. Альфредо ответил ей ходом коня на f6.
Белла, осознав, что граф только что разыграл защиту двух коней, поняла, что, если она хочет получить перевес, ей нужно действовать гораздо активнее! Она решила атаковать противника конем на g5, при этом ее конь пересек середину доски и усилил давление на пункт f7. Чтобы не понести материальных потерь, Моразини ходом коня на d5 перекрыл линию атаки слона Арабеллы, но тут же выяснил, что перед ним и в самом деле не новичок и что отныне он должен действовать предельно аккуратно.
Следующий ход соперницы только подтвердил опасения графа: Арабелла смело принесла своего коня в жертву королю противника на f7, чтобы лишить его рокировки и заставить выйти в центр доски, где он обязательно попадет под удары ее фигур.
Граф размышлял над своим ходом довольно долго. Пока он сидел, задумавшись и вперив взгляд в шахматную доску, девушка украдкой с любопытством разглядывала его.
Старший брат виконта обладал сдержанной мужской красотой. У него был высокий открытый лоб (сейчас граф напряженно думал, поэтому лоб был изрезан тремя продольными складками), прямой нос правильных пропорций, четко очерченные высокие скулы, гладко выбритый волевой подбородок, темные, почти черные волосы, слегка подернутые ниточками седины на висках и подвязанные на затылке в хвост.
Этот человек совсем не походил на своего младшего брата. Даже губы у них были разные. У Витторе – пухлые, мягкие, безвольные, а у графа верхняя губа была довольно узкой, с четко очерченной ямкой под носом, а вот нижняя чем-то напоминала брата. Правда, не такая чувственная – напротив, казалась твердой, была покрыта множеством продольных линий.
Единственное, что братьев объединяло по-настоящему, – это серо-зеленые глаза, опушенные густыми черными ресницами. Но взгляд графа, в отличие от виконта, обладал большей глубиной и магнетизмом. Особенно в те моменты, когда он не был испытующим и оценивающим. Помимо этого, было в его взгляде что-то еще, чего Арабелла никак не могла разгадать. То ли это отголоски пережитой трагедии, то ли глаза графа выражали его натуру, мрачную и меланхоличную.
Размышления девушки прервал встречный взгляд из-под черных густых бровей. Заметив, что партнерша его разглядывает, граф усмехнулся:
– Синьорина, вы ждете, когда у меня на голове, как у черта, вырастут рога?
Арабелла фыркнула, но сказать ничего не успела. За нее ответил виконт:
– Граф, ты досадуешь эрго нэфас[222].
Моразини посмотрел на родственника недобро, после чего двинул пешку на с6, усиливая позиции коня на d5.
Белла как будто только этого и ждала. Своим слоном она тут же удалила с поля коня графа на е7, разменяв одного из защитников коня на поле d5.
Альфредо, осмыслив ситуацию, сделал длинную рокировку, чтобы ввести в бой ферзевую ладью. Он защищался изо всех сил, но одна его ладья была не в силах противостоять натиску фигур хрупкой, но воинственно настроенной противницы. Граф пытался атаковать, однако девушка легко и непринужденно отбивала его атаки, быстро переходя в контрнаступление.
Когда же Моразини, на счастье синьорины Форческо, допустил фатальную ошибку, пустив свою ладью на f2, Белла совершенно неожиданно сделала очень сильный ход. Ее пешка стремительно разобралась с его пешкой на е5, после чего открылась линия d.
Альфредо со всей очевидностью осознал, что финал игры уже близок, и он отнюдь не в его пользу! Граф попытался спасти свое реноме, сделав шах белому королю слоном на g5. Однако король Арабеллы тут же ускользнул на b1. Альфредо ответил ходом ладьи на d2, тем самым перекрыв линию d.
Арабелла, пытаясь осмыслить ситуацию, откинулась в кресле и закусила губу. Теперь очередь с интересом разглядывать необычного противника перешла к графу. Окидывая девушку взором, Моразини пришел к мысли, что всё в ней создано лишь для того, чтобы туманить и пленить умы тех, кому от рождения предписано носить штаны и шпаги.
Юнона[223] своим молоком выбелила кожу, а Аврора[224] нежной румяной зарей окрасила ее высокие скулы. Всё это было сделано лишь затем, чтобы посеять тысячу шипов в сердцах юнцов и зрелых мужей. Амур[225] на этом прелестном личике шунгитом[226] начертал изящные дуги бровей, выразив тем самым свою жестокую волю подвешивать на этих виселицах вожделения неповинные мужские души. Лаго Адзурро[227] плеснуло синевы в ее очи, заставляя каждого, кто взглянет в них, вспыхнуть фейерверком восхищения. Минерва[228] с алого плаща стряхнула краски на ее пухлые, чувственные губы, вынуждая мечтать о поцелуях. Венера[229], хозяйка жемчугов, отсыпала горстку, чтобы составить в ряд эти зубки, словно отборные бусы. Корно Гранде[230] от своих снегов одарил ее белизной и красотой шеи и груди.
Даже будучи занятой обдумыванием хода, Арабелла каждой клеточкой ощущала, как глаза графа совершают возбуждающую прогулку по ее лицу. Оглаживают щеки, щекочут нос, ласкают волосы, нежат шею и зону декольте.
С трудом отведя взгляд от груди девушки, Альфредо попытался повнимательнее рассмотреть ее музыкальные руки, однако долго любоваться собой Арабелла ему не позволила.
Она напала пешкой на его слона, желая, чтобы ладья графа осталась без защиты. Моразини был вынужден разменять ладью на поле d1. Белые тут же съели ее своей ладьей, усилив при этом давление на черного коня.
У слона Моразини не осталось выбора – ему пришлось съесть пешку на h4. Его позиция становилась всё более и более уязвимой. Еще несколько продуманных ходов девушки, и финальный аккорд оказался не за горами.
Арабелла, окинув противника торжествующим взглядом, пошла ладьей на g6. И теперь Моразини должен был расстаться с ферзем, либо его ждал неминуемый мат. Граф с довольно кислой миной на лице вынужден был признать свое поражение.
– Что ж, поздравляю вас, синьорина Форческо. Вы разыграли блестящую атаку в стиле Джулио Чезаре Полерио[231]. Не удивлюсь, если вы и с его классическим гамбитом знакомы.
Арабелла улыбнулась. Ее щеки при этом порозовели от смущения.
– Ага! Судя по самодовольному румянцу на ваших щечках, вижу, что не ошибся. Знакомы и с ним.
– Вы ошибаетесь, милорд, мне чуждо самодовольство, ибо оно есть враг самосовершенствования. В любом случае до Франсуа-Андре Филидора[232], которого так чтит синьор Луиджи, мне еще слишком далеко.
– Вот видите, ваше сиятельство, – с гордостью в голосе, довольно потирая ладони, отозвался синьор Луиджи, – я же говорил вам, более сильного партнера по игре в шахматы я в жизни не встречал!
– Вам очень повезло, синьор Форческо, – отозвался Моразини. – Кстати, вы не расскажете, как это шахматное сокровище попало к вам в руки?
Вместо него рассказ с большой готовностью начала синьора Бенедетта:
– Ваше сиятельство, ваш брат, наверное, вам уже рассказывал о том, как Бог отнял у нас ребенка, ангелочка, который не прожил на этом свете и года. Другими детьми Господь нас, к сожалению, не одарил.
У синьоры Форческо на глаза навернулись слезы. Ее супруг заметил это и воскликнул:
– О нет, только не слезы, синьора Бенедетта! Ваше сиятельство, не обессудьте, но я просто не выношу вида женских слез. Мне кажется, если можно было бы собрать все слезы, пролитые неаполитанками по делу, а в особенности без дела, ими можно было бы навечно загасить Везувий!
Синьора Форческо, обидевшись на супруга, произнесла:
– Если вы так боитесь моих слез, синьор Луиджи, тогда предоставляю право рассказывать нашу историю вам.
Синьор Луиджи и рассказал, повторив почти слово в слово всё то, что Альфредо и так уже знал. Когда синьор Форческо замолчал, граф поинтересовался:
– Синьор Луиджи, не могли бы вы объяснить мне, как все-таки решились принять в свою семью абсолютно незнакомого человека, о котором ровным счетом ничего не знаете? Вы ведь понимаете, что, по мнению многих, пошли на нарушение некоторых правил? Вы удочерили девушку, которая ничего не помнит о себе. Но, возможно, у нее уже есть законные родители.
Синьор Форческо от такой постановки вопроса даже вспотел. Он снял парик и пригладил рукой остатки волос.
– На ваш вопрос, ваше сиятельство, я отвечу так. Была у нас как-то на кухне одна работница, и однажды мне пришлось видеть, как она готовит окорок. Я заметил, что женщина обрезает у окорока толстые края. На мой вопрос, почему она отрезает столько мяса, молодая кухарка ответила: «Так всегда делала старшая кухарка». Тогда я спросил у старшей кухарки, по какой причине она поступала именно так. Знаете, каким был ее ответ?
Луиджи Гаспаро обвел всех присутствующих вопрошающим взглядом.
– Старшая кухарка ответила мне: «Я делала так, потому что у меня не было достаточно большой кастрюли». А? Каково?! Но ведь с тех пор, как окорок готовила эта женщина, воды утекло очень много, и у младшей кухарки выбор кастрюль был несравненно шире. Однако она упрямо делала так, как ей велела когда-то старшая кухарка.
Синьор Форческо вновь обвел всех взглядом, после чего сосредоточил внимание на графе:
– Знаете, ваше сиятельство, для меня эта история стала хорошим уроком, научившим задумываться над истоками тех или иных правил, никогда и ничего не принимая на веру. И потому я стал следовать в жизни не правилам, а велениям души и сердца.
И потом. Разве есть что-то против правил в нашем с синьорой Бенедеттой поступке? Разве зазорно помогать ближнему в трудный час? Вы же помните, что даже великий Данте в «Божественной комедии» придумал особое возмездие для тех, кто не приходит в трудную минуту на помощь ближнему?
Для них надежды нет на смертный час,
И жизнь пустая их низка и нестерпима.
Любое наказанье легче им сейчас[233].
Процитировав строки из дантовского «Ада», синьор Луиджи пояснил:
– Не случайно ведь наш великий поэт наказал равнодушных людей таким состоянием? Они не живы и не мертвы. Что может быть хуже?
Кроме того, удочерить эту девушку очень хотела синьора Бенедетта, а, как известно, чего хочет женщина, того хочет Бог.
Синьора Форческо по-доброму улыбнулась супругу и протянула ему руку. Он накрыл ее в знак поддержки своей большой ладонью и с теплотой во взгляде посмотрел в глаза уже немолодой жены.
– Говорят, тем, кто помогает людям, Бог помогает исполнять и их собственные желания, – отозвался на эти слова виконт Моразини. – Благодеяние, оказанное душе, способной к признательности, никогда не остается безответным. Посеяв доброе дело, пожнешь доброе воздаяние.
– Да будет так! – одобрительно поддакнул ему синьор Луиджи. – Однако мы с синьорой Бенедеттой уже подзадержались. Думаю, что нам пора отправиться в нашу опочивальню. Лина, вы последуете за нами?
За девушку вдруг неожиданно ответил граф:
– Синьорине Анджелине еще рано отправляться в кровать. Она, без сомнения, может составить нам с виконтом компанию. Если вы опасаетесь за ее нравственность, то поверьте, она среди нас будет в полной безопасности, равно как бренди в компании младенцев.
Но у самой девушки, как оказалось, были иные намерения:
– Благодарю, милорд, за честь, оказанную мне, но я, пожалуй, предпочту свою спальню вашему обществу. Хочу почитать перед сном.
Граф Моразини иронично изогнул бровь:
– «Принцессу Клевскую», надо полагать?
– Именно так, милорд. Хочу еще раз убедиться в том, что в мире существуют женщины, имеющие всего лишь один недостаток: они слишком идеальны для того, чтобы нравиться таким мужчинам, как вы, граф.
Высказавшись, Арабелла с достоинством отвесила старшему Моразини учтивый поклон, после чего перевела взгляд на младшего брата:
– Ваша милость, вы можете не провожать нас. Не переживайте, я запомнила дорогу. Спокойной ночи, синьоры.
– Приятных снов, дорогая Лина, – Витторе шагнул ближе, взял руку девушки и поцеловал ее. – Мне не терпится, чтобы завтрашний день наконец-то наступил. Завтра я смогу официально назвать вас своей невестой.
Белла смущенно улыбнулась и отчего-то перевела взгляд на графа.
Тот стоял мрачнее тучи. В его лице не было ни привычной иронии, ни ухмылки. Губы плотно сжаты. На щеках обозначились желваки.
– До завтра, ваше сиятельство, – неожиданно для себя обратилась к нему Арабелла.
– До завтра, синьорина Анджелина, – ответил он крайне сдержанно.
Семейство Форческо в полном составе удалилось.
Когда же братья остались наедине, Витторе заметил графу:
– Фредо, вопреки моей просьбе быть с Анджелиной помягче ты весь вечер ковырял палочкой самые болезненные темы в беседе с ней. И как мне показалось, тебе пришлось это по вкусу.
Моразини стоял у камина и угрюмо молчал, вращая рукой то вверх, то вниз клепсидру[234], закрепленную в ладошках двух бронзовых ангелочков. Он неотрывно смотрел, как стремительно убегает струйка черного вулканического песка в стеклянной колбе.
Витторе вновь заговорил:
– Послушай, брат, если ты снова начнешь сейчас отговаривать меня, то я напомню тебе старую мудрость: чужой совет слушай, но поступай так, как велит тебе сердце[235]. Я в любом случае поступлю так, как решил.
Граф не шевелился, продолжая мрачно взирать на забавную безделушку.
– Что же ты молчишь, Альфредо?
Моразини, не поворачиваясь к брату, перевернул песочные часы и негромко продекламировал на английском:
Взгляни на струйку за стеклом
Песчинок чуть крупнее пыли.
Могли б подумать вы о том,
Что человеком они были?
Что, словно мотылек, то тело
В огне любви и страсти вмиг сгорело?
И, как при жизни, крохи той
Любви слепой
Даже теперь не могут обрести покой[236].
* * *
– Когда рождаемся, мы приходим в этот мир с невидимым мешком за плечами. По мере взросления вкладываем в него свой опыт и свои воспоминания. Для некоторых этот мешок весит всего лишь либру[237], так что они даже не замечают своей ноши. А другим может показаться, что у них за спиной вся тяжесть мира.
Граф Моразини стоял в углу гостиной и слушал слова напутствия, которые произносил только что помолвленной паре старый священник из Кьеза-ди-Сан-Маттео, которого на эту церемонию пригласил он лично.
– Иногда вы узнаете, какой мешок за плечами у вашего партнера, только тогда, когда узы брака уже навеки связали вас. Людям свойственно прятать такой багаж. И это вполне объяснимо. Некоторые стороны своей жизни мы предпочитаем прятать прежде всего от тех, кого больше всех любим и чтим.
Но я призываю вас, дети мои, узнать то, что есть в багаже у каждого из вас прежде, чем вы предстанете перед ликом Господа. Иначе вам предстоит очень тяжелая работа. Вы должны будете всю жизнь нести бремя друг друга.
Альфредо слушал слова падре Антонио, а глаза его были устремлены не на брата, за которого, по идее, должна была бы болеть и переживать его душа, а на девушку, стоящую рядом с ним. Он не видел ее лица, но по опущенным плечам, по склоненной голове, по легкому подрагиванию всего ее тела ощущал, как тяжек этот мешок проблем за ее плечами. Как довлеет он над ней. Как непросто ей нести свою ношу. И у него, помимо воли, рождалось в душе желание помочь этой милой девушке, разделить с ней это бремя. Облегчить ее положение. Чтобы маленький боец, который живет внутри нее, перестал постоянно обороняться. Чтобы она смогла расправить плечи и с гордостью нести на них свою красивую головку.
Но еще больше ему хотелось, чтобы эта хрупкая девушка не стояла сейчас рука об руку с его братом. И не только с ним. Вообще ни с кем. И вот этого желания граф Моразини объяснить себе никак не мог. А еще не мог объяснить чувство жгучей досады от самой этой сцены. И от того, что сам приложил руку к тому, чтобы эта помолвка состоялась в ее лучшем виде.
– Я призываю вас, дети мои, откройтесь друг другу прежде, чем брачные клятвы свяжут вас навеки. Доверьтесь друг другу, облегчите душу, простите всё, что можно простить. Придите к обручению в храме Божьем без тайн и секретов. Правда всегда всплывает, как масло на поверхность воды. Она огонь в ночи, свет маяка в бушующем море, оазис в пустыне. А обман есть пожар, который пожирает дружбу и доверие. Его невозможно утаить. Он всё равно выдаст себя.
На этих словах священника девушка вдруг захлебнулась рыданием и выбежала прочь из гостиной. Сначала все присутствующие на помолвке застыли в немой сцене. Затем гости начали тихо перешептываться, а виконт и синьора Форческо спешно направились вслед за убежавшей невестой.
Старик-священник растерянно перевел взгляд на графа Моразини. Гости тоже обратили к нему свои взоры.
А Альфредо стоял как вкопанный и молча смотрел на дверной проем, в котором скрылась та, что стала вдруг важна и значима. «Вероятно, во мне поломался какой-то внутренний навигационный прибор. Меня, как магнитом, тянет к совершенно запретной для меня женщине», – граф впервые со всей очевидностью осознал происходящее с ним.
Глава 9
Арабелла сидела перед зеркалом и сопровождала взглядом ловкие движения камеристки синьоры Бенедетты, которая сооружала у нее на голове замысловатую прическу для сегодняшнего суаре. Девушка была приглашена на него в качестве невесты виконта Моразини. Идти на званый вечер Анны Констанцы Филамарино Белле совершенно не хотелось, но она не могла себе позволить огорчить отказом жениха. Особенно после того конфуза, который она устроила на помолвке.
Как ее только угораздило разрыдаться во время напутственной речи священника?! Почему она оказалась такой малодушной? Почему поддалась страхам и переживаниям?
Арабелла знала ответы на эти вопросы. Всё произошло оттого, что каждое слово этого мудрого церковника било в самое больное – в ее совесть. Все его слова вторили тому, в чем каждый вечер перед сном она мысленно упрекала себя.
Как может она вступать в брак с виконтом, зная о том, что где-то лежит подписанный отчимом брачный договор? Да, может быть, теперь по закону он уже не имеет силы: они с лордом Баррингтоном не были обвенчаны, ей исполнился двадцать один год, она вправе сама собой распоряжаться. Должно быть, та договоренность утратила силу. Но есть ли в этом абсолютная уверенность? Так ли всё обстоит на самом деле?
Арабелла совсем запуталась и, что самое страшное, не могла ни у кого спросить совета. В ее ситуации был один выход – доверить свою тайну на исповеди священнику. Но теперь она боялась признаться даже в том, что к ней вернулась память. С каждым днем хранить этот секрет становилось всё сложнее и сложнее. Она уже не представляла, каким образом лучше об этом рассказать и о каком объеме вернувшейся памяти говорить стоит, а о каком лучше умолчать.
Конечно, вчера Белла смогла отговориться перед приемными родителями и синьором Витторе разыгравшимися нервами и тем, что в такой важный день рядом с ней нет кровных родственников и что она даже не помнит, кто они и откуда. Но сама-то прекрасно осознавала, что истинная причина ее слез – обычные угрызения совести. Недосказанность между ней и виконтом очень утомляла Арабеллу. Условный мешок за ее плечами, о котором говорил тот прозорливый священник, просто переполнен волнениями и тревогами. Как она может возложить такую ношу на плечи Витторе Жиральдо? Будет ли это справедливо по отношению к нему?
Пожалуй, надо будет еще раз переговорить с ним об этом. После помолвки не получилось. Ей пришлось вместе с семейством Форческо вернуться домой. Но сегодня, перед тем как отправиться на суаре, она обязательно сделает это. Еще раз спросит синьора Витторе, уверен ли он в том, что готов разделить с ней все те проблемы, о которых она даже не может ему рассказать, потому что не способна о них вспомнить.
К тому же среди этих, ставших уже привычными переживаний в последнее время появилось еще одно, которое с каждым днем тревожило девушку всё сильнее и сильнее. Появление графа Моразини внесло в ее жизнь настоящую сумятицу. Этот человек и пугал, и притягивал одновременно. Пугал расспросами, намеками, подозрениями. Притягивал тонкостью и остротой ума, наблюдательностью и проницательностью.
Еще никогда в жизни ей не хотелось, чтобы суждение о ней какого-то конкретного человека не было неодобрительным. Отчего-то ей было важно, чтобы именно граф не думал о ней дурно. Его мнение о ней по какой-то неведомой причине было для Арабеллы важно и значимо. Может быть, потому, что ей был интересен и сам этот человек?
Более того, ей впервые в жизни кто-то стал симпатичен как мужчина. И по причудливому стечению обстоятельств этим кем-то был именно граф Морази́ни, который судил о ней слишком предвзято.
В отличие от виконта, в нем было что-то основательное, солидное, надежное, невольно внушающее почтение и уважение. Самоуверенность удивительным образом уживалась с чувством собственного достоинства, а колкость – с внутренним благородством, которое сквозило в каждом жесте, каждом взгляде этого человека. Ему очень шли насмешливое высокомерие и ироничная надменность. Этими качествами граф напоминал ей отца, которого Белла любила безмерно. Может быть, поэтому и личность графа Моразини была для нее интригующе притягательна?
Как бы она хотела, чтобы он перестал постоянно подкалывать и уязвлять ее! Она желала общаться с ним просто и доверительно. Без всяческих уверток, обидных намеков, экивоков[238] и обиняков.
– Ну вот и всё, синьорина Лина, ваша прическа практически готова, – сказала служанка средних лет, подкалывая булавкой конец жемчужной нити, переплетавшей ее волосы, уложенные красивым венком вокруг головы.
– Спасибо, Паола, получилось очень мило. Передай мою искреннюю благодарность синьоре Бенедетте за ее неустанную заботу обо мне. Право, я вполне могла обойтись сегодня и без такой прически.
– Ну что вы, синьорина! Как можно идти на суаре без прически?! Да тамошние дамы вас на смех поднимут! Им же только повод дай. Уж я-то их хорошо знаю. Ох и злые у них языки! Они и так на ваш счет всякие сплетни распускают, а уж коль вы им сами предлог дадите, вдоволь позлословят. Окатят грязью с головы до ног.
Арабелла лишь улыбнулась служанке.
– Паола, но ведь и я не из соломы. Могу за себя постоять.
Девушка встала и расправила платье из голубого дамаста[239] с нежным рисунком, вытканным белой шелковой нитью.
– Не могла бы ты затянуть корсет потуже? – обратилась она к служанке. – Что-то он стал на мне болтаться.
– Так еще бы! Едите, как птичка. Исхудали совсем. Помнится, даже в те дни, когда вы в этот дом попали да месяц хворали, и то пышнее телом были.
Арабелла вновь улыбнулась.
– Это, Паола, тебе так показалось. Уверена, я всегда такой была.
– Нет-нет, я верно говорю. Поправиться вам надо, хотя бы немного, а то совсем как былинка.
В эту минуту в комнату вошла служанка Арабеллы Орнелла:
– Синьорина Лина, виконт Моразини пожаловал.
– Хорошо, Орнелла, скажи ему, что я сейчас спущусь.
Девушка вышла, а камеристка синьоры Бенедетты, которую хозяйка отправила в помощь Орнелле, принялась утягивать на Белле корсет.
* * *
Когда Арабелла спустилась к виконту, тот только и смог вымолвить:
– Лина, дорогая, вы так прелестны, что у меня просто не хватает слов. Скажу лишь одно: если бы я был Парисом, не Афродита праздновала бы победу[240].
Арабелла смутилась от такого изысканного комплимента:
– Ваша милость, вы слишком добры ко мне.
– Нисколько, милейшая Анджелина. Мне не хватит моего красноречия, чтобы передать, насколько вы прекрасны. Я счастлив и горд отныне открыто называть вас своей невестой. У меня сердце замирает от предвкушения того дня, когда падре Антонио наконец-то обручит нас.
Улыбка с лица девушки при этих словах исчезла так же быстро, как и дневное светило, сокрытое набежавшей тучкой.
– Синьор Витторе, как раз об этом я и хотела бы переговорить с вами. Долго думала и наконец решила сказать вам следующее. С моей стороны было верхом безрассудства принять ваше предложение.
Виконт хотел что-то возразить, но Арабелла ему не позволила.
– Подождите, не перебивайте меня, я и сама собьюсь.
Какое-то время она молчала, будто собиралась с мыслями. Нервным движением пальцев поправила лежащую в шейной ямке каплевидную жемчужину, свисающую с эсклаважа[241]. И лишь после этого продолжила:
– Ваша милость, вы достойны быть счастливым, но со мной у вас это вряд ли получится. Вы не знаете, кто я, какой была моя жизнь до того момента, как я попала сюда. Мое прошлое, о котором я не могу вам ничего рассказать, в один не слишком хороший день может стать поводом для большого скандала. Вы самый честный, самый достойный, самый порядочный человек из всех, с кем я знакома. Я не хочу, чтобы ваше имя было опорочено чем-то из моего прошлого. Пусть лучше я останусь старой девой, только бы не стать причиной вашего несчастья!
Арабелла закусила губу, запрокинула голову и посмотрела в потолок, пытаясь удержать в глазах непрошеные слезы.
– Анджелина, радость моя, что за глупые мысли посетили вашу красивую головку! – виконт спешно подошел к девушке и взял ее за руку. – Вы ведь знаете, что значите для меня. Я уже не раз говорил, но могу еще хоть сто раз повторить: нет такой проблемы, которую нельзя было бы разрешить, пусть даже решения эти будут не из приятных. Поверьте, я смогу преодолеть любые невзгоды, любые трудности, которые будут стоять у нас на пути, если вы будете со мною рядом.
Вы моя путеводная звезда. Вы мой жизненный ориентир. С вами одной связаны все мои чаяния и надежды. Я жду не дождусь, когда смогу принести перед алтарем брачную клятву. Я готов и сейчас поклясться вам в своей любви и преданности. Вы самое светлое, самое чистое создание из всех, что я знал. Уверен, с вами не может быть связано никаких темных историй. То, что с вами произошло, – трагедия, не более. Но вместе мы справимся и с этим.
Виконт взял и другую руку девушки и попеременно стал целовать их, приговаривая:
– Прошу вас… Успокойтесь… Не печальте свои прекрасные глаза… Поверьте… Всё будет хорошо!
Он оторвал свои губы от рук девушки и взглянул ей прямо в глаза.
– Ну, всё? Теперь вы успокоились? Готовы ехать на суаре к виконтессе Филамарино?
Арабелла, послав виконту вымученную улыбку, неуверенно ответила:
– Да, пожалуй.
* * *
Граф Моразини хоть и отправил виконтессе Филамарино подтверждение своего присутствия на ее званом вечере, однако до последнего сомневался, стоит ли ему ехать на это суаре. Уже прошло больше четырех лет с той поры, как он посетил последнее подобное мероприятие. Еще пару недель назад граф непременно бы отверг приглашение на столь многолюдное увеселение. Но сейчас у него был очень веский мотив, чтобы нарушить устоявшийся порядок. У этого мотива были огромные синие глаза, грациозные, музыкальные руки и не в меру острый язычок.
С того момента, как обладательница всех этих достоинств в слезах покинула собственную помолвку, граф Альфредо Северо Моразини не мог найти себе покоя. Во-первых, он впервые со всей очевидностью осознал, что его влечет к этой странной, удивительной девушке необъяснимая сила, природу которой он безрезультатно пытался разгадать. Во-вторых, впервые за долгие годы его сердце обливалось кровью от жалости при виде женских слез. И факт, что слезы эти были пролиты той самой девушкой, к которой стремилось его бестолковое сердце, только усиливал душевную распутицу.
Моразини не понимал, что с ним происходит, ибо никогда такого не испытывал. Еще несколько дней назад он был полон предвзятости по отношению к этой особе. Если быть абсолютно откровенным, пристрастность к ней до конца не покинула его и теперь. И это больше всего выводило графа из себя. Умом он понимал, что не должен чувствовать то, что чувствует, но ничего поделать с собой не мог.
И что самое неприятное – это было не праздное любопытство и не исследовательский интерес, который обычно испытывает ученый по отношению к изучаемому объекту. Это было нечто большее, что постепенно вытесняло из головы остальные мысли, заполняя собой всё пространство его ума, души и сердца.
Трудно признаться, но, когда синьорина Анджелина в слезах выбежала из гостиной, где проходила церемония помолвки, ему до чертиков хотелось последовать за ней. Его душа рвалась туда, где девушка отчаянно рыдала на груди приемной матери. И от осознания этого порыва он словно бы окаменел. Стоял и не мог пошевелиться. Чувствовал на себе вопрошающие взгляды гостей и не мог найти силы сказать что-либо. Благо, на помощь ему пришел падре Антонио. Он успокоил всех присутствующих словами: «Чем больше слез женщиной пролито на пути к алтарю, тем меньше их у нее останется после обручения».
Но что Альфредо по-настоящему убивало – это то обстоятельство, что он испытывал тягу к запретной для него женщине. Для графа Моразини, для которого жизненным принципом было: «Чужой конь – не конь, чужая невеста – не женщина», – испытывать влечение к избраннице брата было пострашнее мук ада.
Он приказывал себе выкинуть эту блажь из головы, но она настойчиво возвращалась воспоминаниями о том, как эта девушка стоит на краю утеса во время грозы, и о том, как она внимает каждому его слову во время рассказа легенды о нимфе Паситее. Как она отчаянно сражается с ним словесно и как радуется, одолев его в шахматном поединке. Как досадует, когда он выказывает ей свою предубежденность, и как терпеливо держит перед ним экзамен по языкам.
Вот и сейчас он заставлял себя не думать о невесте брата, но сама мысль, что он сможет увидеть ее, а еще лучше говорить с ней, вынуждала его тащиться на суаре к виконтессе Филамарино, о чем он раньше даже помыслить не мог.
Этот душевный разлад очень нервировал Моразини, но, с другой стороны, ему впервые за четыре года захотелось жить. Одно плохо, что весь интерес к жизни самым прискорбным образом сосредоточился на одной особе с пленительно прекрасными глазами, которая в скором времени будет принадлежать не просто другому мужчине, а его собственному брату. Единственному родному человеку, которого он по-настоящему любит и которого ни за что не посмеет обидеть и предать.
Решено: сегодня он будет на суаре только для того, чтобы лично убедиться, что с синьориной Анджелиной всё в порядке, а потом выбросит эту блажь из головы ко всем тварям бездны.
* * *
– Ваше сиятельство, нет, право, я так польщена тем, что вы соблаговолили почтить своим присутствием мое суаре, – виконтесса Анна Констанца уже несколько минут рассыпалась в приветственных благодарностях. – Это такая честь, такая честь для меня. Мои гости уже несколько раз интересовались, будет ли наш самый знаменитый затворник присутствовать на сегодняшнем вечере.
Трудно сказать, что больше заставило скривиться Альфредо Северо Моразини: безвкусный наряд хозяйки палаццо или ее велеречивое приветствие. Он знал всего лишь одну женщину, которая умудрялась в одном туалете смешать вер-дю-ниль, оранж, перванш и массака́[242]. И этой женщиной была виконтесса Филамарино. Ее наряды всегда настолько кричащие, что Моразини в ее присутствии практически никогда не слышал собственных мыслей. Вот и сейчас его охватил внезапный приступ острой мигрени, и граф уже десять раз пожалел, что приехал на это суаре.
– Позвольте представить вам мою дочь Аурелию Габриэлу, – виконтесса подтянула за руку девушку лет восемнадцати довольно приятной наружности с очаровательными ямочками на щечках и забавными кудряшками, обрамлявшими ее еще по-детски милое и наивное личико. Наряд девушки, в отличие от наряда матери, не изобиловал цветами. Однако ее платье розово-голубых тонов было обильно украшено рюшечками, цветочками и бантиками, отчего девушка выглядела пуховкой для пудры. Воистину, ванильно-сахарное зрелище!
Девушка склонилась в глубоком реверансе и на очень хорошем французском произнесла:
– Je vous souhaite la bienvenue, monsieur Morasini. Ma mère et moi suis très heureux de vous recevoir[243].
На такое приветствие граф ответил комплиментом:
– Вы сумели удивить меня, синьорина Аурелия. Редко когда у девиц вашего возраста встретишь столь правильное произношение.
– Ваше сиятельство, если вы пообщаетесь с моей дочерью подольше, уверена, она еще не раз удивит вас. Аурелия во всех отношениях многослойна, как капуста.
