Страница 1 из 3
Летом 1979 года, находясь в отпуске в Севастополе, а я служил тогда на Севере на III флотилии атомных подводных лодок, мы с сыном, возвращаясь с экскурсии по Херсонесскому музею, зашли в кафе напротив старинного, заросшего зеленью городского некрополя.
Я вспомнил, что где-то на его территории находится установленная в качестве памятника боевая рубка дореволюционной подводной лодки. Находясь под впечатлением посещения исторического музея, я спросил сына:
– Хочешь посмотреть на рубку старинной подводной лодки?
Он ответил:
– Да.
Мы долго бродили по пустынным дорожкам и, наконец, в дебрях кустов увидели заросшую и еле видную стальную рубку подводной лодки. Руками начали ломать ветки, очищая памятник-рубку. Работали больше часа, пока не освободили ее от зарослей. Потом вениками из веток подмели вокруг. Стало чище. Собрав поблизости полевых цветов, мы положили их к памятнику русским подводникам.
Порядком уставшие, исхлестанные ветками, с исцарапанными руками мы присели отдохнуть. Внизу на берегу Стрелецкой бухты виднелись здания Черноморского высшего военно-морского училища. Мелькнула мысль: «Неужели политработники училища не догадались, или не смогли, или не захотели взять шефство над этой могилой моряков Черноморского Подплава и привести памятник силами курсантов в порядок? Это ли не лучшее патриотическое воспитание будущих советских офицеров флота, на примере героизма предков, пусть даже погибших до революции?»
Покинув некрополь, мы вернулись в кафе. Я взял сыну пирожное и сок, а себе – пятьдесят граммов коньяку, помянуть русских подводников.
Эта история осталась в моей памяти, послужив в итоге эмоциональным началом, эмоциональным толчком к написанию книги, посвященной героям-подводникам русского флота – Черноморского Подплава.
Позже, я узнал, что рубку-памятник установили на могиле моряков подводной лодки «Камбала», погибшей во время маневров эскадры Черноморского флота в результате столкновения с линейным кораблем «Ростислав» ночью 29 мая 1909 года при проведении учебной ночной минной атаки. Погиб весь экипаж, в том числе и начальник отдела Подплава капитан 2-го ранга Н.М. Белкин, бывший на борту. В живых остался только исполняющий обязанности командира лодки лейтенант М.М. Аквилонов, находившийся на мостике… Официально «Камбала» была исключена из списков Российского Императорского флота 20 января 1911 года, а через год, 29 мая 1912 года был открыт и освящен памятник погибшим морякам «Камбалы». Как писали газеты: «Памятник сооружен на братской могиле офицеров и команды лодки на средства офицеров подводного плавания. На гранитном постаменте памятника помещена извлеченная из воды командирская рубка «Камбалы», наверху склонившийся Ангел из мрамора с крестом и перископ».
В 1980-х годах прошлого века памятник пришел в сильное запустение. Исчезла фигура ангела и крест, разрушился постамент. Прошло еще десять лет, и в 1990 году, после сбора необходимых средств, восстановили фундамент памятника, рубку покрасили серебряной краской и заварили вход в нее. Перед рубкой, где размещен якорь с цепью, которая проходит вокруг основания рубки, установили табличку с фамилиями двадцати погибших подводников. Вечная им память! Подводная лодка «Камбала» типа «Карп» была заложена в мае 1904 года на германской судоверфи в городе Киле по заказу Морского ведомства России и имела заводской номер «111». Лодка была зачислена в списки кораблей Балтийского флота в августе 1906 года под наименованием «Камбала». В сентябре 1907 года лодку официально приняли в казну, после чего в апреле 1908 года ее отправили из Либавы по железной дороге в Севастополь, где «Камбала» вошла в состав Черноморского флота.
Конструктивно корпус «Камбалы» состоял из семи частей, каждая из которых выполнялась из сварных листов и не имела шпангоутов, а отдельные части соединялись болтами. На лодке имелось три входных люка. Носовой люк использовался при погрузке самодвижущихся мин (торпед. – А.Л.). Семь балластных наружных цистерн располагались между прочным и легким корпусами: три – в носу, две – побортно в районе машинного отделения и две – в корме. Для осушения внутренних цистерн установили помпы, а внешний балласт продувался сжатым воздухом. На лодке имелся аварийный откидной спасательный киль весом в три с половиной тонны. Приводили лодку в движение на поверхности два керосиновых мотора «Кертинга» мощностью по двести лошадиных сил, под водой —
два электромотора по сто восемьдесят лошадиных сил. Надводное водоизмещение лодки составляло двести девять тонн, подводное – двести тридцать пять тонн. Длиной «Камбала» была тридцать девять метров, шириной – чуть более трех метров, осадка составляла два с половиной метра. Скорость надводного хода лодки равнялась десяти узлам, подводного —
восьми. Лодка могла погружаться на глубину до тридцати метров. Вооружение «Камбалы» состояло из одного трубчатого 457-мм минного (торпедного. – А.Л.) аппарата и двух решетчатых минных аппаратов Джевецкого, установленных вне прочного корпуса по бортам. Артиллерийского вооружения лодка не имела. Экипаж «Камбалы» составляли двадцать подводников. Подводное дело тогда было совсем новым, неизвестным и рискованным, поэтому записывались в Подплав лишь самые отчаянные смельчаки.
Я привожу здесь технические характеристики лодки, чтобы читатель понимал уровень развития техники того времени. Гибель подводной лодки «Камбала» стала первой в истории российского Подводного флота, но не последней. И сегодня в морской глубине гибнут современные, в том числе и атомные подводные лодки, оснащенные новейшими приборами и оборудованием, водоизмещением в десятки тысяч тонн, с торпедным и ракетным оружием на борту. Поэтому и сегодня подводное плавание остается уделом храбрецов и умельцев.
Не только история с памятником подводной лодки «Камбала», но и знаменательная встреча со старейшим историком русского флота Александром Владимировичем Плотто, потомком нескольких поколений офицеров, служивших России на морях, который, прочитав мою первую книгу «Терновый венец офицера русского флота», полученную им через Парижское Морское собрание, высоко оценил ее, поблагодарив меня:
«С благодарностью за… книгу «Терновый венец офицера русского флота», которая, под видом талантливо написанного рассказа, знакомит… с малоизвестными страницами флотской и русской истории (с подтверждением архивных документов), и это глубоко трогает читателей, главным образом тех, кого радует возрождение Андреевского флага. А. Плотто». Александр Владимирович пригласил к себе в гости в Париж. Мы прилетели во Францию и встретились у него дома. Стол был накрыт по-русски широко и обильно! Французские коллеги сами удивились такому приему, но чувствовалось, что Плотто ждал нас, ибо лично встретил у дверей – высокий худощавый старик (ему был тогда девяносто один год), похожий ликом на художника Рериха, с такой же благообразной седой бородкой и ясными глазами. Из разговора выяснилось, что Александр Владимирович обладает отличной памятью и цепким пытливым умом. Он показал мне свою коллекцию фотографических портретов офицеров Российского флота, которую собирал более сорока лет, и узнав, что я служил на Севере на флотилии атомных подводных лодок, рассказал, что его дед,
А.В. Плотто, будучи лейтенантом, в 1904 году плавал на подлодке «Дельфин», а в январе 1905 года в Порт-Артуре командовал подводной лодкой «Касатка», и показал мне из своего архива рукописные документы одного из первых подводников России
В.А. Меркушова, несколько очерков из его книги «Подводники» с авторской правкой и материалы, относящиеся к «Дневнику подводника». Это произвело на меня сильное впечатление и настолько заинтересовало, что возникла мысль написать книгу, посвященную русским офицерам-подводникам. Что я и делаю.
Во время разговора Александр Владимирович посетовал на то, что его уникальный архив и собрание фотопортретов офицеров Российского императорского флота никому во Франции не нужны. Я предложил на основе его коллекции выпустить в России фотоальбом «Галерея портретов офицеров Российского императорского флота». Он дал согласие, и спустя два года такой альбом был мной выпущен. Александр Владимирович, как рассказывали знакомые, плакал, держа его в руках! Слава Богу, я успел сделать альбом, пока он был жив. Александр Владимирович Плотто ушел из жизни в возрасте 98 лет. Царство ему небесное!
Специалисты Военно-исторического архива назвали вышедший альбом «Галерея портретов офицеров Российского императорского флота» научным подвигом, ибо впервые в научный оборот были введены боле ста двадцати фотографических ликов русских морских офицеров, ранее не имевшихся и не издававшихся в России. Я не продаю альбом, а дарю его как, собственно, и все свои книги, архивам, библиотекам и заинтересованным лицам, ибо считаю эту работу долгом памяти перед офицерами Российского императорского флота.
В истории ничего не исчезает бесследно. Работая в архивах, шаг за шагом, год за годом, я поднимал из небытия события столетней давности, происходившие на воде и под водой на Черном море в годы Первой мировой войны. Я понимал, что моя книга будет о офицерах Черноморского Подплава, офицерах-подводниках, но кто будет ее главным героем, я не знал. Для себя определил, учитывая требования при зачислении на Офицерские классы Подводного плавания, что претендент должен прослужить на флоте не менее двух лет, а значит, быть возрастом двадцати пяти – двадцати шести лет, младшим офицером – мичманом, холостым, когда человек живет и чувствует острее… И еще чтобы он был офицером 2-го дивизиона Бригады Подплава Черного моря, чьи подводные лодки «Нарвал», «Кит», «Кашалот» вступили в строй в конце 1915 года,
а воевать начали в 1916 году, ибо о боевых действиях 1-го дивизиона, который в шутку называли «дивизион ластоногих», куда входили подводные лодки «Морж», «Тюлень», «Нерпа», и которые воевали с 1915 года, написано много, сохранились даже воспоминания участников событий. Значит, писать надо о людях и событиях 2-го дивизиона, не слишком известных широкому кругу читателей.
Понимая это, я обратился за советом к сотруднику Российского Государственного Архива ВМФ А.Ю. Емелину, который рекомендовал мне труд А.М. Пожарского «Подводное плавание в России. 1834–1918 гг. Биографический справочник», выпущенный в Санкт-Петербурге в 2011 году, о котором я,
к своему сожалению, не знал. И вот на столе передо мной лежит фолиант в 1022 страницы, в котором представлены биографические сведения о 672 офицерах-подводниках.
Я начал с буквы «А»… День за днем внимательно вчитывался в судьбы офицеров Российского императорского флота, в которых отразилась вся история подводного плавания России… Каждый из них был достоин отдельной книги. Какой колоссальный труд! Низкий поклон А.М. Пожарскому!
Наконец, добрался до буквы «Я», но очерченного в мыслях героя не находил. Буква «Я» – последние страницы огромного тома. Настроение мое понижалось вместе с приближением к концу фолианта. Вы не поверите! На предпоследней 921-й странице, дальше шли приложения, мой взгляд прочитал: «ЯРЫШКИН Петр Петрович (15.05.1891, СПб. – …)» – дата рождения. Значит в 1916 году ему 25 лет. Мичман – «Произведен в мичм. 5.10.1913. Вахт. офиц. ЛК «Три Святителя». «Прикомандирован к бригаде ПЛ Ч.ф. для обучения на офиц. курсах ПП 28.10.1915». Обучался на офицерских курсах Подводного Плавания. Служил во 2-м дивизионе «вахт. нач. ПЛ «Кит» 8.04. – 25.05.1916, ПЛ «Кашалот» 25.05. – 15.11.1916». «Семейное положение – холост».
Все совпало! Так я обрел «героя книги». «Герой книги» оказался настоящим героем. Его ордена тому свидетельство.
К 25 годам Петр Петрович Ярышкин удостоился боевых орденов: «Св. Станислава 3 ст. с мечами и бантом (1915), Св. Анны 3 ст. с мечами и бантом (1916), Св. Анны 4 ст. с надписью
«За храбрость» (1916), Георгиевского оружия (1916)».
Но в биографической статье о Петре Петровиче Ярышкине всего 17 строк. Впереди предстояли годы работы, поисков и изучений архивных документов… Известный писатель-маринист капитан 1-го ранга В.В. Шигин со знанием дела писал: «Настоящий историк, на мой взгляд, должен писать, опираясь на документы. Реальная история намного богаче событиями и интереснее, чем самые воспаленные фантазии».
Этой книгой я хочу донести до читателей не так исторические события и факты – они достаточно известны, как через них помочь представить и почувствовать дух того времени, будничную, боевую работу и бытовую, повседневную сторону службы офицеров-подводников – службы исключительно опасной, требующей бесстрашия, выносливости и высоких технических знаний, ибо офицеры-подводники должны были уметь не только управлять лодкой, но и досконально знать ее устройство и быть готовыми ко всяким, как мы сейчас говорим, нештатным ситуациям. Именно поэтому команды для службы на подводных лодках комплектовались только из добровольцев.
Сюжетная линия книги целиком укладывается в хронологию событий, ибо само время выстраивало ее сюжет. Определенный вымысел при этом допустим, но он реализуется на основе исторических фактов и документов. В книге за каждой фамилией и событием стоят архивные документы (приказы, послужные списки, вахтенные и штурманские журналы подводных лодок…), воспоминания очевидцев и участников событий. Персонажи, имеющие только имя, – вымышленные, но они помогают глубже проникнуть в характер «героя книги», представить его в разных жизненных ситуациях.
Создание книги было бы невозможно без помощи сотрудников Российского Государственного Архива ВМФ, Центральной Военно-Морской библиотеки, Центрального Военно-Морского музея. Приношу им свою искреннюю благодарность. Особо благодарю А.Н. Ульшина за помощь в поисках архивных документов о становлении Черноморского Подплава в начале прошлого века.
На обложке книги представлен фрагмент живописного полотна, изображающего российскую подводную лодку «Морж» времен Первой мировой войны, художника-мариниста А. Ю. Заикина.
Все фамилии, приведенные в книге, подлинные. Конечно, переживания, мысли, действия, приведшие к тому или иному поступку героев в тот или иной момент их жизни, следует принимать с поправкой «предположим», но результат их действий зафиксирован самой историей в документах, и все приводимые в книге исторические факты имели место. В книге даты событий периода до 1918 года приводятся по юлианскому (старому) стилю.
…Медленно, изнурительно медленно тянулись часы, как подводная лодка «Кит» находилась на глубине. Старший офицер лейтенант Орлин обвел взглядом центральный отсек – тускло освещенный, экономили энергию батарей, тесный от механизмов, приборов и людей. Справа находились двое рулевых, один управлял вертикальным рулем, второй – носовыми и кормовыми горизонтальными рулями. Слева – боцман у клапанов системы погружения и всплытия. Боцман дышал широко раскрытым ртом и часто вытирал крупные капли пота на лице красным носовым платком. В тяжелом воздухе отсека стояла напряженная тишина, только слышно было хриплое, прерывистое дыхание моряков да звук капающих с подволока капель конденсата… Лица у людей покрасневшие, со вспухшими венами, пот струйками стекал по лбу и щекам… У самого Орлина голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли. Пары топлива и машинного масла расползлись по лодке, да и выделяемый людьми при дыхании углекислый газ уже много часов отравлял воздух. Давно надо было всплыть для вентиляции отсеков, но аэропланы противника, загнавшие их под воду, сменяя друг друга, барражировали над акваторией – периодически были слышны взрывы сбрасываемых с аэропланов зарядов. Противолодочная оборона вражеского побережья усиливалась с каждым днем, понимал Орлин.
Понимал Борис Алексеевич Орлин и то, что когда сегодня, 12 мая 1916 года, на находившуюся у турецких берегов в первом боевом походе лодку, из-за туч налетели аэропланы противника и начали бомбежку, только быстрое погружение спасло их. Из позиционного положения лодка погрузилась под воду менее чем за две минуты, благодаря конструкции, в которой пространство между прочным и легким корпусом с 36 по 107 шпангоут, разделенное выше ватерлинии мощными водонепроницаемыми стрингерами, использовалось в качестве цистерн главного балласта общей емкостью сто тридцать две тонны, которые заполнялись самотеком за минуту. Эта система погружения, являющаяся несомненным преимуществом, и спасла их. Да еще натренированность экипажа. Не зря командир гонял экипаж в экстренном погружении…
В висках стучало и перед глазами плавали какие-то красные круги…
– Петр Петрович, – обратился старший офицер к находившемуся рядом вахтенному офицеру мичману Ярышкину, – прошу, пройдите по отсекам, проверьте состояние команды.
– Есть! Борис Алексеевич, – назвав старшего офицера по имени и отчеству, ответил мичман и двинулся в нос, в сторону второго отсека. Прочный корпус лодки делился на семь отсеков водонепроницаемыми переборками. Лязгнув клемальерой крышки переборочного люка, мичман перешел во второй отсек. Второй отсек, шпангоуты с 78 по 95, помнил наизусть мичман, – «жилой»: кают-компания, каюты офицеров, кубрик «нижних чинов». Под палубой отсека размещалась топливная цистерна емкостью пятьдесят восемь тонн, а также носовая группа аккумуляторной батареи, состоящая из шестидесяти элементов. Вахтенный отсека доложил, что плотность батарей падает и что требуется подзарядка. Воздух в отсеке был особенно тяжелым. Моряки едва не падали в обморок, кое-кого тошнило – явный признак отравления углекислым газом, понимал мичман. Дальше первый отсек. В первом отсеке, шпангоуты со 107 по 121, было чуть прохладнее. Здесь располагались воздухохранители (баллоны с сжатым воздухом), казенные части носовых торпедных аппаратов, мотор шпилевого устройства и носовой торпедопогрузочный люк. Вахтенный отсека доложил, что в отсеке без замечаний, но мичман видел – люди в полуобморочном состоянии примостились кто-где, тяжело, прерывисто дыша и кашляя сухим продолжительным кашлем.
– Ребята, надо держаться! Скоро всплывем, провентилируемся, – подбодрил людей мичман, хотя сам не очень верил своим словам.
Вернувшись в третий отсек и доложив, что люди на местах, но состояние некоторых тяжелое, мичман направился в корму. Пройдя командный отсек, в нижней части которого находились средняя уравнительная цистерна на пять тонн и две вспомогательные цистерны на одну и три тонны, рассчитанные на продувание на предельной глубине погружения при помощи сжатого воздуха высокого давления, мичман перешел в четвертый отсек, шпангоуты с 61 по 71, где располагался электрический камбуз, жилые помещения кондукторов, а под палубой отсека находились шестьдесят элементов кормовой группы аккумуляторной батареи. Кок был на месте – готовил еду, но есть никому не хотелось. Хотелось пить, пить, пить… В пятом отсеке (шпангоуты 42–61) мичман принял доклад вахтенного, что все в норме, механизмы работают исправно. Но по лицам моряком он видел, что все совсем не в норме. У многих была отдышка, затрудненное дыхание и кашель. Приободрив людей, мичман перешел в шестой отсек. Пятый и шестой отсеки – отсеки главных двигателей надводного хода – дизелей. В шестом отсеке также располагались воздухохранители и масляные цистерны. И в пятом, и в шестом отсеках люди были на пределе возможности, но никто не проявлял недовольства и не паниковал. Последним был седьмой – электромоторный отсек. В нем располагались гребные электромоторы, насосы главного балласта, компрессоры, главная электростанция и казенные части кормовых торпедных аппаратов. В кормовом отсеке ситуация с самочувствием людей была, как и везде на лодке, тяжелая.
Мичман Ярышкин возвратился в третий отсек. Этот поход из носа в корму дался Петру очень и очень нелегко. Его молодое сердце стучало, как у загнанного зверя, дыхание хрипло вырывалось из груди, ноги едва передвигались, каждый шаг давался с трудом… Мичман доложил командиру о виденном.
– Самочувствие моряков тяжелое, но все держатся, – добавил он от себя. – У многих резко сужены зрачки – признак возможной потери сознания…
Командир старший лейтенант Николай Александрович Зарубин молча слушал его. Невероятно долго тянулось время… Капля за каплей, медленно, медленно… Мичман прислонился спиной к колонке воздуха высокого давления жадно ловя широко раскрытым ртом тяжелый, затхлый воздух. На минуту сознание его затуманилось… В мозгу всплыли обрывки воспоминаний: милое лицо Катеньки – актрисы городского драматического театра, представление которого он посетил неделю назад, перед выходом в море. Милая девушка… Она ему очень нравилась… Он принес ей за кулисы цветы… яркое пятно цветов превратилось в алое пятно, резанувшее глаза… Мичман очнулся, встряхнул тяжелой «чугунной» головой и посмотрел на командира. Дышать становилось все труднее… Командир обменялся взглядами со старшим офицером Орлиным и старшим инженер-механиком Лебедевым: «Пора»…
Подобная ситуация произошла на подводной лодке «Морж» 29 марта 1916 года, когда лодка, из-за налета вражеских аэропланов, вынуждена была находиться в подводном положении двенадцать часов, что очень тяжело сказалось на самочувствии экипажа. А в июне 1916 года подводная лодка «Нерпа», действовавшая в районе вражеского берега Зунгулдак, при угрозе бомбежки со стороны неприятельских аэропланов, находилась под водой, что едва не кончилось трагедией, рекордное для своего типа время – 17 часов и 10 минут, пока не представилась возможность всплыть и провентилировать отсеки. По донесению командира старшего лейтенанта М.А. Китицына, личный состав чувствовал к моменту всплытия сильное отравление углекислым газом. Позже, в своих воспоминаниях «Разведка из-под воды», Михаил Александрович писал: «На наших лодках никаких средств для очищения воздуха не существовало, и подводники семнадцать часов дышали тем же воздухом, с которым закупорились. От ненормального избытка углекислоты всех мучала страшная головная боль».
Офицер-подводник Нестор Александрович Монастырев в своей книге «Гибель царского флота» описывал, как в 1915 году их подводная лодка «Краб», выполняя боевую задачу постановки мин в Босфоре, долгое время находилась под водой. С точностью очевидца он передает весь трагизм и всю тяжесть положения подводников:
«Мы продвигаемся вперед со скоростью 4–5 узлов. В лодке жара и духота. Давление поднялось до 780 мм. Особенно тяжело в корме: жара, пары бензина и масла. Я начинаю чувствовать бензиновый угар. Слезятся глаза, голова кружится. Время от времени мы поочередно ненадолго уходим в носовую часть лодки, где воздух лучше, чтобы отдышаться и сунуть голову в бочку с водой. Время идет, и находиться в кормовом отсеке становится совсем невмоготу, кажется, что мы дышим не воздухом, а бензином. Но все остаются на своих местах. …Люди еле держатся из последних сил почти в полубессознательном состоянии. Еще полчаса и никто не выдержит… Между тем в корме дышать уже совершенно невозможно. Двух матросов выносят в нос в бессознательном состоянии. Нужно срочно всплывать, чтобы не погубить весь экипаж. Но в проливе всплывать – просто безумие. Боже, какими бесконечными кажутся эти минуты. Я вижу, как рулевой унтер-
офицер из последних сил управляет рулями… Наконец, раздается приказ всплывать. Еще момент, и через открытый люк в лодку врывается поток свежего, прохладного, все оживляющего воздуха. Нет ничего прекраснее на свете! Я выскакиваю на палубу и, как драгоценное вино, полной грудью поглощаю воздух. Неслыханное блаженство! Лейтенанта У. выносят на палубу без сознания. Он до последней минуты находился в машинном отделении, а когда открыли люк, потерял сознание. Мы окатываем его холодной водой, и он быстро приходит в себя…»
Наконец, последовала команда командира подлодки «Кит» старшего лейтенанта Н.А. Зарубина: «Кормовые и носовые рули на всплытие!» «Боцман, продуть среднюю!» Послышался шум воды, вытесняемой сжатым воздухом из цистерны за борт. Цистерны, располагавшиеся в прочном корпусе, продувались сжатым воздухом, а из остальных водяной балласт через коробчатый киль откачивался помпами. Киль служил одновременно главной осушительной магистралью. Подлодка «Кит» вздрогнула и, качнувшись всем корпусом, с дифферентом на корму медленно начала всплывать… Люди в отсеке крестились: «Господи, спаси и сохрани!»
В первые годы организации в России подводного плавания все приходилось делать впервые. Даже «командные слова» – команды для управления подводной лодкой придумывали сами командиры лодок. Командир подводной лодки «Сом» князь В.В. Трубецкой писал: «…Все приходилось делать впервые, даже придумывать командные слова для управления лодкой. В основном их разработал командир «Ската» лейтенант Михаил Тьедер и командир «Щуки» лейтенант Ризнич». В Российском государственном архиве ВМФ сохранилась «Инструкция для спуска под воду, для всплытия и для управления батареей миноносцев (подводных лодок. – А.Л.) типа «Осетр», разработанная командиром подводной лодки «Осетр» лейтенантом Гадд в июне 1905 года. В Приказе № 68 от 4 июля 1905 года подписанном контр-адмиралом Щенсновичем указывалось:
«Командные слова для погружения – всплытия подводной лодки…, представленные мне лейтенантом Ризнич, принять к исполнению».
Многие из тех «командных слов» сохранились до нашего времени. И сегодня в отсеках современных атомоходов, как память об офицерах-подводниках Российского императорского флота, разработавших их более ста лет назад, раздаются команды: «По местам стоять. К всплытию», «По местам стоять. К погружению», «Продуть балласт», «Осмотреться в отсеках» и другие…
«По местам стоять. К всплытию!», «Электромоторы, малый вперед! Всплываем на перископную глубину», – последовала очередная команда командира Николая Александровича Зарубина. Боцман громко отсчитывал глубину… Наконец, прозвучала команда: «Поднять перископ!» Командир, сдвинув фуражку, занял место у вертикальной трубы перископа. Перископ то поднимался, то опускался, так, чтобы показываться на поверхности только на короткий промежуток времени. Командир внимательно всматривался в окуляр перископа. Голова его совсем ушла в плечи, спина сгорбилась. Наконец он произнес: «Горизонт чист, небо – чисто. Всплываем!»
Подлодка «Кит» закачалась на волнах. «Сигнальщик, на мостик!» – крикнул старший офицер Борис Алексеевич Орлин, устремившись к люку в прочной рубке, служившей шахтой выхода экипажа. «Запустить вентиляцию!» – приказал он на ходу. Заработали моторы вентиляции, и свежий морской воздух устремился по вентиляционным трубам внутрилодочной втяжной вентиляции по всем отсекам. Во втором и четвертом отсеках включили принудительную вентиляцию аккумуляторных батарей. Старший инженер-механик лодки лейтенант Иван Илларионович Лебедев распорядился начать зарядку аккумуляторов. Зачихали дизеля, всасывая свежий воздух, а отработанный газ через газовыхлопной коллектор зачадил у борта. Наконец стук дизелей стал ровным и отчетливым. Командир на мостике еще раз осмотрел небосвод, сигнальщик – горизонт: «Все чисто!»
– Курс в район Амасро-Парфени! – приказал командир, и лодка, покачиваясь на волне, в надводном положении стала уходить от вражеского берега для перехода в новый район боевого патрулирования. Командир подводной лодки «Кит» старший лейтенант Н. А. Зарубин был опытным офицером-подводником. Еще в 1910 году он был прикомандирован к дивизиону подводных лодок Черного моря и плавал на подводной лодке «Лосось». В 1911 году окончил Офицерский класс Учебного отряда Подводного плавания и назначен на Бригаду подводных лодок Балтийского моря помощником командира подводной лодки «Аллигатор». Возвратился на Черноморский флот в феврале 1912 года и плавал помощником командира подлодки «Карась». Затем служил флаг-офицером дивизиона подводных лодок. В ноябре 1912 года был назначен командиром подводной лодки «Судак». В феврале 1915 года командует подводной лодкой «Карась», а с апреля 1915 года – новейшей подводной лодкой «Кит».
Николай Александрович Зарубин родился в дворянской семье 24 июля 1884 года. Поступил в Морской Корпус в 1905 году. По окончании Морского Корпуса 16 апреля 1907 года произведен в мичманы и плавал вахтенным начальником эскадренного броненосца «Синоп», затем на миноносце «Строгий», крейсере «Память Меркурия», канонерской лодке «Запорожец». Награжден орденами Св. Станислава 3 ст. в 1913 году, Св. Анны 3 ст. с мечами и бантом в 1915.
Командир отдал приказание старшинам отсеков поднять на палубу, через носовой и кормовой люки, наиболее угоревших матросов, установив очередность, в зависимости от тяжести отравления. Постепенно лодка оживала. Моряки задвигались, послышался говор, где-то смех… «Слава Богу, всплыли! Теперь, братцы, живем!» Потерь не было.
Стоявших на настиле ходового мостика людей от ветра и волн прикрывала надстройка легкого корпуса, заполнявшаяся водой при погружении, которая улучшала мореходные качества подводной лодки. Но сейчас всем хотелось ветра в лицо и воздуха, воздуха, воздуха…
Командир распорядился выдать каждому члену экипажа дополнительную дачу в виде французской булки и одной бутылки молока и приготовить на обед «борщок с бараниной», куда вошло баранье мясо, свежая капуста, свекла, картофель, томат, уксус, лук, перец, лавровый лист, с подачей к борщу черного хлеба, а на ужин – «картофель тушеный со шпиком» из картофеля, шпика, лука, с выдачей черного хлеба и дополнительную порцию к вечернему чаю: хлеб белый, масло топленое, по два яйца, сахар и чай. Экипаж, усиленным питанием быстро восстановил свои силы.
Нужно пояснить, почему и как на подводных лодках появилось молоко. Вот что вспоминал об этом один из первых русских подводников В.А. Меркушов в статье «Взрыв на подводной лодке «Стерлядь»: «На первых подводных лодках несмотря на работу вентиляторов, слабый запах бензина, соединенный с не менее вредными для легких испарениями серной кислоты от аккумуляторов, всегда присутствовал в атмосфере внутри лодки. Этими запахами пропитывалась не только одежда, но даже тело подводников. Испарения серной кислоты из плохо закрытой батареи электрических аккумуляторов вызывали у команды разрыхление десен, причем выступала кровь и шатались зубы, т.е. получались все признаки заболевания цингой. Ежедневно в виде противоядия команда получала молоко, а в случае разрыхления десен – лимонную кислоту. Однако уже в 1907 году благодаря принятым мерам отравления свинцом совершенно прекратились и больше никогда не возобновлялись, но выдача молока продолжалась».
На следующий день 13 мая 1916 года, в районе Амасро-Парфени в ходе боевого патрулирования подводная лодка «Кит» захватила турецкий бриг водоизмещением 300 тонн, как приз. Однако при попытке буксировки брига «Кит» снова был атакован вражеским гидроаэропланом. Командир старший лейтенант Зарубин отдал приказание затопить приз, чтобы не быть связанным по рукам и ногам во время возможных повторных атак аэропланов. Подрывная партия установила заряд, и турецкий парусник, вздрогнув всем корпусом от мощного взрыва, с переломившимися мачтами и развороченным бортом, ушел на дно.
…Лодка ходко шла на волну, ее обтекаемый легкий корпус значительно улучшал ходовые качества. Дизеля громко стучали и чадили, винты вгрызались в воду, с каждой пройденной милей приближая лодку к родным берегам. Андреевский флаг гордо развевался на флагштоке. Ветер крепчал, задувая с силой до шести баллов. Погода быстро портилась. Ныряя в волнах, весь в пене и брызгах, «Кит» боролся с разыгравшейся стихией. Взметая седые гребни, волны с яростью опрокидывались на лодку. Вся даль, насколько видел глаз, была покрыта двигавшимися, словно живые, волнами. С каждым часом все выше и выше вздымались водяные валы, яростно набрасываясь на лодку, словно грозя похоронить ее в бездне, из которой лодка недавно вырвалась…
Удар волны! Снова удар! Лодка кренилась, но быстро выпрямлялась. Переваливаясь с волны на волну, зарываясь носом, она упорно шла вперед… Ночью заревел настоящий шторм. Лодку болтало, словно поплавок… Некоторые молодые матросы, укачавшись в лежку, «ездили в Ригу», как шутили моряки о страдавших морской болезнью товарищах.
В Севастополь вошли уже при хорошей погоде. Солнце блестело на поверхности воды, волны улеглись, и только легкая зыбь напоминала о пережитом шторме. Лодка «Кит», дав короткий сигнал ревуном посту наблюдения и связи на Константиновском равелине, вошла в Севастопольскую бухту. Справа по борту виднелась зелень Приморского бульвара. Все находившиеся на мостике жадно впитывали взглядами и эту зелень, и это голубое небо, и эту зеленоватую гладь бухты. «Как хорошо жить!»…
Едва не стоивший им жизни подъем из глубины и жестокий шторм остались там, далеко за кормой, а впереди – берег, такой близкий и такой желанный… Война продолжалась, но мысли мичмана Петра Ярышкина были далеки от войны. Мелькнувшее среди деревьев Приморского бульвара здание городского художественного театра «Ренессанс» навеяло ему волнующие воспоминания…
Нужно сказать, что за три года до войны, 14 сентября
1911 года, в Севастополе состоялось освящение и открытие нового круглого каменного здания Большого художественного театра «Ренессанс» на 1600 мест, ставшего украшением Приморского бульвара. Открытие стационарного театра в Севастополе знаменовало возрождение – ренессанс городских зимних театральных сезонов. Отсюда и название театра. Этого театра с нетерпением ждала вся севастопольская публика, в зимнее время лишенная удовольствия посещать театральные постановки. Сначала на сцене выступали гастролеры из столицы, но созданная вскоре собственная постоянная труппа, которую возглавил А.С. Никуличев, быстро приобрела большой успех у горожан. Газеты города пестрели рецензиями на спектакли, портреты актеров и актрис театра расходились большими тиражами, а морякам-офицерам программы театра высылали по почте. На сцене театра шли пьесы «Без вины виноватые», «Лес», «Бешеные деньги» А. Островского, «Эгмонт» И.-В. Гете, «Иванов» А. Чехова, «Плоды просвещения» Л. Толстого… Эти и другие спектакли пользовались огромным успехом, и зал никогда не пустовал. Театр устраивал благотворительные спектакли для нижних чинов, матросов и солдат гарнизона, становившиеся праздником не только для военнослужащих, а и для горожан: матросы шли в театр парадным строем под оркестр. Этим зрелищем и любовались жители города.
Но все это было до войны. Хотя и сейчас театр работал, несмотря на все трудности военного времени. Мичман Петр Петрович Ярышкин слыл театралом, любителем городского драматического театра, но друзья-офицеры не раз подшучивали над ним, в смысле – нет ли другой причины столь сильной любви к театру? Действительно, когда мичман Ярышкин впервые увидел Катюшу на сцене, то был очарован сразу и бесповоротно. Ее зеленые глаза притягивали и завораживали одновременно. В редкие часы, когда мичман был свободен от службы, а у Катеньки не было спектакля, встречаясь, они прогуливались по Приморскому бульвару…
Приморский бульвар, прекрасное и любимое место отдыха горожан, был разбит на месте Николаевской батареи после Крымской войны. В 1883 городская Дума обратилась с просьбой о передаче участка бывшей батареи, для устройства на нем бульвара. Обустройство бульвара стоило городу громадных усилий. Необходимо было не только разобрать развалины, но и во многих местах взорвать известковую скалу, чтобы сделать клумбы для посадки цветов и деревьев. Были высажены каштаны, туи, кипарисы. Севастополь разрастался, развивался, хорошел.
В теплое время года на Приморском бульваре всегда было многолюдно. Сюда шли не только чтобы полюбоваться набегающей морской волной, но и, конечно, чтобы послушать музыку. С мая по октябрь на открытой летней эстраде Приморского бульвара ежедневно играл симфонический оркестр. Часто на бульваре выступал портовый оркестр Черноморского флота. В темное время суток, а музыкальные выступления на бульваре продолжались до полуночи, эстрада освещалась с помощью электричества благодаря тому, что городская управа заключила договор с Трамвайным обществом, относительно отпуска для этого электроэнергии за особую плату.
Усевшись на дальнюю скамейку летней эстрады, Петр и Катюша с удовольствием слушали музыку. Музыка была слышна и на кораблях, стоящих на рейде. Как утверждали знатоки, для улучшения акустики, на нижний пол эстрады были насыпаны осколки стекла.
Слушая музыку, мичман Ярышкин вспомнил историю, произошедшую весной, во время их с Катей первых встреч. …Весенний вечер быстро таял и переходил в ночь. Мичману захотелось сделать Катеньке приятное – подарить букет сирени. Но сирень на Приморском бульваре уже отцвела. «Что предпринять? Нужно забраться в сад, где сирень еще цветет, и нарвать букет», – решил Петр. Но он был в форме, и это усложняло дело. Если его заметят – получится грандиозный скандал, понимал мичман, но он не привык отступать. Пока подобные мысли крутились у него в голове, они с Катей вышли на небольшую улочку с частными домиками по сторонам. «Вот то, что нужно», – понял мичман, увидев за забором кусты еще цветущей сирени. Он попросил Катеньку остановиться, не удивляться, постоять пять минут одной и подержать его фуражку. Мичман перемахнул через решетку, после чего послышался треск лихорадочно ломаемых ветвей. В открытом окне дома появилась тень. Петр затаился в зелени куста. Не увидев и не услышав ничего подозрительного, тень исчезла из окна. Мичман с букетом благополучно перемахнул через решетку сада обратно на улицу.
«Ох! Мальчишка, истинный мальчишка!» – только и успела охнуть Катюша, когда Петр вручил ей охапку душистой сирени. Польщенная и удивленная Катенька смотрела на него во все глаза. Когда она вдохнула чудный запах сирени, то пришла в настоящий восторг и от столь необычного поступка, и от лихости мичмана… Радость цветам и благодарность в ее глазах за столь необычный поступок обрадовали Петра. Как ни странно, этот мальчишеский поступок сделал его в глазах Кати еще привлекательнее. Этот мальчишка с офицерскими погонами, этот молодой офицер-подводник, офицер самого технически сложного, самого опасного и самого романтического класса кораблей флота нравился ей все больше и больше…
Теплый южный вечер, полный чарующей прелести, опустился над Севастополем. Луна заливала серебристым светом белые строения города и уснувшие воды бухты со стоявшими в ней кораблями и судами. Наступившая южная ночь околдовала и город, и рейд, и стоящие на нем корабли. В прозрачном воздухе звучал перезвон склянок, да иногда едва слышна была мелодия оркестра из какого-то ночного ресторана… Лишь мерный, однообразный шорох волн, нежно облизывающих прибрежные камни, нарушал торжественную тишину. Город в серебристом свете луны действительно был прекрасен.
В такие вечера Петр и Катюша любили посидеть на берегу Артиллерийской бухты в таверне у Базарной площади. Садились на скамью лицом к бухте, к кораблям. Легкий ветерок щекотал обоняние молодых людей тонким запахом йода и морской соли. Хозяин таверны – грек приносил жареную ставриду, зелень и белое сухое вино. Негромко звучали нежные струны греческой бузуки. Это были чудесные вечера… Если бы не война.
…Предстоявшая швартовка лодки у пирса Подплава в Южной бухте вернула мысли мичмана Ярышкина в служебное русло. Закрепив швартовы, «Кит» замер у пирса Подплава. Его первый боевой поход закончился успешно. Наступил вечер. Последние лучи заходящего солнца отражались на спокойной поверхности Севастопольской бухты. Предстоял спуск флага. Спуск военно-морского флага, как и его подъем – это целая церемония. Один из первых офицеров-подводников, начавший службу на подводных лодках в 1905 году, талантливый литератор В.А. Меркушов в своем рассказе «Атака» так описывал и передавал тонкости флотских традиций:
«В неподвижном воздухе бессильно повисли флаги и вымпелы стоящих на рейде судов. Море пылало заревом заката. Вахтенный начальник поглядывал на часы, чтобы не пропустить момент захода солнца. Через пять минут спуск флага.
– Команду наверх во фронт!
Вахтенный, склонясь над люком, громко крикнул:
– Пошел все наверх во фронт!
По стальному вертикальному трапу один за другим полезли матросы и выстроились на левой стороне кормовой надстройки. Офицеры заняли место на правой стороне.
Голова и плечи командира показались над люком.
– Смирно!
Полосы туч заслонили было солнце, и только перед самым закатом показался край красного шара.
– На флаг!
Еще минута – и солнце скрылось в морской пучине.
– Флаг спустить!
Все обнажили головы. Легкий ветерок ласково обвевал лицо и шевелил волосы.
Стоявший у флагштока матрос медленно спустил флаг, аккуратно свернул и заложил за фалы.
– Команде разойтись!
На мачте загорелся белый рейдовый огонь».
Темная ночь спустилась над городом и морем. После десятисуточного боевого похода морякам-подводникам полагался отдых – двадцать суток. Конечно, отдыхом это можно было назвать с натяжкой, но лодка не выходила в море, и это уже был отдых.
Оставаясь в занимаемой должности вахтенного начальника подводной лодки «Карп», мичман Ярышкин, обучаясь в Офицерском классе школы Подводного плавания, стажировался на лодках «Морж», «Нерпа». А с апреля 1916 года он исполнял дела и обязанности вахтенного начальника на подводной лодке «Тюлень», после чего 8 апреля 1916 года был назначен на подводную лодку II ранга «Кит», на которой сразу же вышел в боевой поход к турецким берегам. На переходе мичман Ярышкин интенсивно изучал устройство лодки, в чем ему очень помогал старший инженер-механик лодки лейтенант Иван Илларионович Лебедев. На подводной лодке «Кит» мичман Ярышкин находился почти до конца мая. Через десять дней, после возвращения подлодки «Кит» из похода, мичман П.П. Ярышкин получил распоряжение сдать дела и обязанности вахтенного начальника мичману Н.И. Гоппе, с которым учился на Офицерских классах школы Подводного плавания, назначенному на лодку, вместо него. Обменявшись рапортами о передаче дел и обязанностей, мичмана доложили командиру старшему лейтенанту Н.А. Зарубину. Попрощавшись с офицерами лодки, особенно тепло с минным офицером Яковым Степановичем Андросовым, с которым Петр за полтора месяца службы на «Ките» успел сдружиться, и, откозыряв Андреевскому флагу, мичман оставил лодку.
Приказом от 25 мая 1916 года мичман П.П. Ярышкин был назначен на подводную лодку II ранга «Кашалот» исполнять дела вахтенного начальника. Лодка «Кашалот», однотипная подводным лодкам «Кит» и «Нарвал» входила в состав 2-го дивизиона Бригады Черноморского Подплава. Новая лодка – это всегда новый экипаж, новые люди, новый коллектив.
Как позже узнал мичман, во время постройки «Кашалота» командиром был старший лейтенант Петр Сергеевич Бачманов. А с марта 1916 года лодкой командовал старший лейтенант Василий Михайлович Терентьев. Ему и представился мичман Ярышкин, доложив о прибытии. Командир приказал мичману принять дела у мичмана В.В. Оффенберга, шедшего на повышение и назначенного минным офицером «Кашалота». Так началась новая страница службы и жизни офицера-подводника Петра Петровича Ярышкина, но он об этом, конечно, и не подозревал…
Несмотря на сильнейшую загрузку по службе, Петр мечтал встретиться с Катюшей, хотя бы на несколько минут, хотя бы после спектакля за кулисами театра.
…Театр, атмосфера театра – это и свет рампы, и восторженная публика, и многочисленные крики: «Браво!». Последний акт спектакля… Последние слова… Зал взрывается бурными аплодисментами и овациями! Мичман Ярышкин, как и весь зал, аплодировал стоя… Катюша была великолепна… Чувствовалось, что она испытывала радость от игры… Она завораживала зал и сама растворялась на сцене. Ее возбуждала сцена, возбуждали аплодисменты, цветы, поклонники…
Прирожденная драматическая актриса – Катюша заставляла плакать весь зал. Она и на сцене играла свою жизнь… И вот они вдвоем в гримерке. Уставшая Катя, механически снимая маску и убрав грим со своего лица, улыбнулась себе и мичману в зеркале…
Был довольно поздний вечер, когда они вышли из театра. Петр, еще вчера смотревший в глаза зеленой завораживающей морской бездне, в глаза смерти, теперь не мог налюбоваться зелеными и манящими глазами любимой девушки. Они шли по Екатериненской улице, наслаждаясь свежим воздухом, наслаждаясь тишиной и покоем. Говорить не хотелось, хотелось жить, любить и быть любимым!
Молодые люди остановились у балюстрады Приморского бульвара. Мичман никогда не рассказывал Катюше о службе. А если и говорил, то с легкой самоиронией, пересказывая разговоры в кают-компании, в лицах. Она смеялась и, казалось, не думала о том, что каждая их встреча может быть последней, если подводная лодка не вернется из боевого похода…
Резкий звук сирены выходящей в море из Севастопольской бухты подводной лодки прервал их разговор. Силуэт лодки, пройдя мимо Константиновской батареи, быстро исчез в темноте надвигающейся ночи. Оба молчали, понимая, что подводники заложники моря, по сути – смертники, ибо каждый выход лодки в море может стать последним… Ведь шла война.
. . . . . . . . . .
Да, шла война, и лодки гибли. На Балтике 10 мая 1916 года погибла подводная лодка «Сом». Позже, погибла подводная лодка «Барс», а подводная лодка Черноморского Подплава «Морж» не вернулась из похода к берегам Турции в районе Ерегли. Сохранилась телеграмма командующего Черноморским флотом вице-адмирала А.В. Колчака:
Адмиралу Русину Ставка
Из штаба Черфлота НР1080/ОП
Оперативная секретная
Вышедшая в очередной дозор 28 апреля подводная лодка «Морж» под командой старлейта Гадон до сих пор не вернулась Посланные на поиски миноносцы захватили пленных которые показали что первого мая видели бой подводной лодки «Морж» с гидроаэропланами у Ерегли Вследствие этого является предположение что лодка во время боя погибла Точка КОЛЧАК
А в июне 1917 года на Балтике погибла подводная лодка «Львица».
Обоюдные чувства молодых людей обостряла война… Видимо, не просто так 12 декабря 1916 года Государь император Высочайше повелеть соизволил предоставить на время текущей войны командирам судов и лицам пользующимся равной с ними властью, право разрешать вступать в брак подчиненным офицерам, не достигшим 23-летнего возраста. Нет, не просто так. Война отнимала самых молодых, не успевших ни пожить, ни долюбить…
…На прогулках Катя и Петр в основном говорили о театре. Катюша жила театром… Драматический театр – древнейшее зрелищное искусство, в основе которого произведение драматургии – пьеса. В пьесе главным выразителем драматургической идеи и эстетики является актер. Актер, который сочетанием своих актерских действий с вербальным прозаическим выражением, через сценическую речь, доводит до зрителей содержание пьесы, используя и пластику, и сценическое движение и, если нужно, танец и вокал. В разговорах Катюша признавалась Петру, что мечтает о столичной сцене.
Нужно сказать, что с открытием в Петрограде нового театрального сезона 1916 года в Мариинском и Александринском театрах зрительные залы были почти всегда заполнены, хотя цены кусались. Так, в Мариинке за место в ложе на вечернем спектакле нужно было заплатить от 24 до 49 рублей. Но народ в театры шел. Директор Императорских театров
В.А. Теляковский объяснял это тем, что «Общество, все дни живущее сведениями с театра военных действий и всевозможными слухами, испытывает непреодолимое желание провести вечер спокойно, дать отдых своим нервам, видеть людей». Наверное, он был прав.
И когда пришло приглашение от антрепренера одного из Петроградских театров, Екатерина согласилась не задумываясь. В конце ноября 1916 года Катюша уехала в Петроград. Молодые люди простились на Севастопольском железнодорожном вокзале договорившись, что после войны, а в победе они не сомневались ни секунды, Петр приедет к ней в Петроград. На платформе зазвонил колокол. Петр поцеловал ставшую ему дорогой маленькую ручку Катюши и на мгновение спрятал лицо в ее ладонях. Она обняла Петра и прильнула к его губам. Под стук колес курьерский поезд унес ее в столицу…
Хочется верить, что она была – эта любовь двух молодых людей под голубым небом чудесного южного города Севастополя! Хочется верить…
Петр Петрович Ярышкин родился 15 мая 1891 года в городе Санкт-Петербурге в семье потомственного дворянина Псковской губернии таможенного чиновника Петра Ярышкина и его супруги Ольги Николаевны Ярышкиной. В православной семье было трое детей. Старший Петр, его брат Леонид, родившийся 26 октября 1896 года, и младшая сестра Ирина, родившаяся в городе Лодзи 27 сентября 1904 года. В те годы старинный Лодзь, куда переехала семья Ярышкиных, славился своими мануфактурами. В нем проживало около трех тысяч человек, из которых чуть меньше половины – немцы. В 1901 году в городе поехал первый трамвай, а в сентябре открылся Большой театр на тысячу двести зрителей. В начале 1902 года вступила в строй первая междугородняя телефонная связь общего пользования, соединившая Лодзь и Варшаву, связав телефонным сообщением эти города. Лодзь не очень далеко от Варшавы, поэтому по совету отца подросший Петр поступил в варшавский Суворовский кадетский корпус.
Основанный в 1899 году Варшавский кадетский корпус, в 1900 году, в честь 100-летней годовщины со дня кончины
А.В. Суворова, был переименован в Суворовский. Суворовский кадетский корпус навсегда остался в памяти Петра Ярышкина самым светлым и самым ярким воспоминанием. Настоящие друзья-кадеты, заботливые офицеры-воспитатели, строгие командиры рот и прекрасные педагоги запомнились ему на всю жизнь. Да и само здание, расположенное в одном из лучших мест Варшавы, на Уяздовской аллее, с двумя пушками, трофеями 1812 года у подъезда, часто вспоминалось Петру: «Красивый вход с подъездом вел через двойную систему двухсторонних дверей в большой вестибюль с большими боковыми нишами, в которых рядами стояли монументальные вешалки. В вестибюле располагалась приемная. По сторонам две гостиные с мягкой мебелью под чехлами. Справа – музей. Широкая, парадная мраморная лестница, раздваивающаяся на каждом полуэтаже, с кованными перилами, вела на второй этаж, где располагались инспекторская и учительская. Еще выше – вход в церковь. На верхней площадке перед залами – огромная фигура Александра Васильевича Суворова. Левой рукой Суворов зажимает грудь, куда попала турецкая картечь, правой указывает вперед на Измаил».
Петр вспомнил Белый зал: «Во всю стену портрет основателя корпуса императора Николая II, на мраморном основании, – бюст Суворова. Стены ротных помещений украшали гравюры, изображавшие подвиги родной армии. Во 2-й роте —
картина перехода Суворова и его чудо-богатырей через Альпы. Во всех остальных ротах – картины из боевой жизни Суворова. С младших классов Петр и его товарищи впитывали в себя героизм русской армии. Особенно удивительным был иконостас в корпусной церкви, находившийся сначала при суворовской армии, когда она вступала в Варшаву в
1794 году, а затем – при главной штаб-квартире императора Александра I во время заграничных походов 1813–1814 годов».
…Годы детства и юности. Петр частенько вспоминал своих друзей-кадет, как они устраивали ради смеха «учительский тотализатор». Когда из учительской одновременно выходили преподаватели и направлялись к классам, кадеты выпускной роты бились об заклад, кто из учителей придет к «финишу» первым. Да, это были шалости, но шалости детские – кадетские. Как теперь понимал Петр, в жизни и службе суворовцы всегда отличались спокойствием, уверенностью, отчетливостью. В этом несомненна была заслуга их директора генерал-майора Андрея Николаевича Ваулина. Он считался одним из самых образованных педагогов своего времени. В этом ему способствовали ротные командиры полковники Соловьев, Косинский и Бенедиктов и, конечно, офицеры-воспитатели: подполковники Еременко, Гуляков, Теплов, Липранди, Рудановский, Черников, Корниевский, Григорьев, Львов, Ревишин, Заусвицкий.
Каждое из их четырех ротных помещений корпуса состояло из застекленной прихожей, длинного и широкого коридора, классных комнат, библиотеки, уборной, умывальной, где посредине была скамья с ваксой и щетками, отделения для дежурного портного, ряды вешалок, личных стенных ящиков для мыла и зубных принадлежностей. Комната дежурного офицера примыкала к огромной спальне, где чинно стояли сто тумбочек и сто кроватей, покрытых одинаковыми одеялами с красной каемкой, цвета корпуса. Посредине широкий проход. Дальше шел ротный цейхгауз.
В столовой, куда сходились все роты, стояли четыре больших ротных квадрата дубовых столов и скамеек, а между ними у стены величественно красовалась пушка эпохи Суворова. Гимнастический зал и одинаковой с ним величины Белый зал давали возможность выстраиваться батальону с оркестром и проходить церемониальным маршем в колонне повзводно. Паровое отопление, система стенной вентиляции, продуманное освещение создавали кадетам максимальный комфорт.
Окончив Суворовский кадетский корпус в четвертом выпуске в 1909 году, Петр Ярышкин подал документы и 1 сентября 1909 года поступил в Константиновское артиллерийское училище, но что интересно, уже 6 октября 1909 года он был переведен в старший общий класс Морского Корпуса.
Вот это да! Почему такой резкий разворот? Ведь Константиновское артиллерийское училище – престижное военно-учебное заведение Российской императорской армии, расположенное в Санкт-Петербурге и готовившее офицеров артиллерии, со сроком обучения три года. Юнкера изучали там, главным образом, точные науки: математику, аналитическую геометрию, дифференциальное и начало интегрального исчислений, физику, химию, механику, черчение, топографию с решением тактических задач. Кроме того, они обучались пешему и конному строю, уставам, гимнастике, верховой езде и фехтованию. В Константиновское артиллерийское училище принимали молодых людей в основном после окончания кадетских корпусов, гимназий, реальных училищ по конкурсу баллов. Понятно, что поступить в такое престижное училище было совсем не просто. Но Петр Ярышкин поступил. И вдруг такой поворот!
Мне не удалось по документам установить причину перехода восемнадцатилетнего Петра Ярышкина в Морской Корпус. Могу лишь предположить, что в последний момент его давняя мечта, воспитанная книгами о путешествиях и приключениях, которые ему так нравилось читать в Суворовском кадетском корпусе, мечта о романтике морских путешествий, романтике неизведанного и непознанного, все, о чем писали Стивенсон и Киплинг, Капитан Марриэт и Жюль Верн – эти властители дум мальчишек начала двадцатого века, находившие живой отклик в душе и в мыслях Петра, эта мечта и подтолкнула его на такой шаг. Стальные корабли, бороздящие пенистые просторы океанов и морей, покорили его романтическое сердце. Особенно поразил Петра роман Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой». Чудесная книга о подводном путешествии на борту подводной лодки «Наутилус», с завораживающим образом капитана Немо, смелого и отважного мореплавателя, который не боится льдов Антарктики, сражается с акулами и спрутами, ведя свой подводный корабль к новым подводным открытиям… Не отсюда ли мечта Петра о службе на подводных лодках, которую, забегая вперед, скажу, он реализует через семь лет, в 1916 году. Но сначала… сначала нужно было окончить Морской Корпус и стать морским офицером.
И вот, через месяц после начала занятий, 6 октября 1909 года Петр Ярышкин был переведен из Константиновского артиллерийского училища в Морской Корпус и зачислен в старший общий класс приказом № 198.
Сохранился документ:
«Сведения о лице определившим кадета в корпус»
Имя, отчество Общественное Отношение Место
и фамилия положение к кадету жительства
Лев Львович Воспитатель-офицер Двоюродный Павловское военное
Деревягин в Павловском воен. уч. брат училище. Петербург.
Теперь кое-что проясняется. Скорее всего, двоюродный брат Петра, офицер-воспитатель Павловского военного училища Лев Львович Деревягин убедил Петра не продолжать учебу в Константиновском артиллерийском училище. Наверное, он не советовал учиться и в Павловском училище, где сам служил, понимая, что если делать карьеру молодому, энергичному человеку, то только в самом элитном учебном заведении для военных – в Морском Кадетском Корпусе Императорского военно-морского флота.
Впереди у кадета Ярышкина были годы учебы и золотые мичманские погоны…
Каким же парнем был и как учился в корпусе воспитанник Петр Ярышкин? К счастью, в Российском Государственном архиве ВМФ в фонде Морского Кадетского Корпуса сохранилась Аттестационная тетрадь кадета Петра Ярышкина.
С большим волнением я открыл ее первую страницу:
1) Время и место рождения 15 мая 1891 года в Петербурге
2) Исповедание Православное
3) Время зачисления в корпус 6 октября 1909 г. № приказа 198
4) Разряд зачисления Казеннокоштный
5) Где получил воспитание В Суворовском кадетском корпусе
до поступления в М.К.К. и 2 месяца в Константиновском
артиллерийском училище.
6) В какой класс М.К.К.
поступил Старший
7) Общественное положение отца Таможенный чиновник в отставке
8) Сословное происхождение Потомственный дворянин
Баллы при поступлении: Закон Божий – 12, арифметика – 9, алгебра – 10, геометрия – 9. тригонометрия – 7, история – 11, география – 10, физика – 9, русский язык – 10, французский язык – 8.
В этой тетради офицер-воспитатель старший лейтенант Берг записывал все, что касается черт характера кадета Петра Ярышкина, его положительные стороны и его пусть незначительные кадетские проступки в непростой период взросления.
Год, месяц, число Перечень проступков кадета Воспитательная мера
1909 г. 11 декабря Поздно встал Явиться с побудкой 2 раза
1910 г. 25 марта Поздно встал Явиться с побудкой 3 раза
1910 г. 10 мая Небрежно дежурил на палубе 3 суток ареста
1910 г. 26 июня Спал, сидя на мостике, будучи 2 очереди без берега на вахте сигнальщиком
Старший лейтенант Берг
В этой аттестации в графе «Физическое развитие и состояние здоровья» отмечен, что кадет Ярышкин «Развит нормально. Не болеет».
И самое главное, старший лейтенант Берг, тонкий психолог и прекрасный педагог-воспитатель, год за годом прослеживал взросление и мужание своих воспитанников. Его ежегодные характеристики, данные кадетам, полны заботы, внимания и понимания юношеской психологии. Вот какую характеристику он дал 30 апреля 1910 года кадету IV роты Петру Ярышкину:
«Кадет с вполне сформировавшимся твердым и положительно хорошим характером (выделено, – А. Л.). Очень хорош в строевом отношении, дисциплинированный кадет, выдержан и серьезен. На него можно положиться и поручить ответственное дело (выделено, – А. Л.). Способности хорошие и занимается хорошо, хотя мог бы заниматься еще гораздо лучше. Очень воспитан и выдержан. Нравственный. К правилам корпуса относится очень внимательно и ведет себя образцово. Единственная слабость —
по утру трудно сразу вставать по сигналу. Это замечено еще в кадетском корпусе, судя по аттестационной тетради из корпуса. Хотя привык не сразу вставать, кадет Ярышкин старается это искоренить. С кадетами своего класса особо не сходится…»
И далее аттестация за кампанию 1910 года, которую кадет П. Ярышкин проходил на канонерской лодке «Грозящий» «под командою капитана 2 ранга Любимова в плавании по Балтийскому морю» в период с 9 мая по 8 августа:
Поведение – 12
Исполнение служебных обязанностей – Серьезный, деятельный, аккуратный, весьма исполнительный. Очень внимателен и старателен.
Степень способности к морской службе – Весьма способен.
Старший лейтенант Берг
1 октября 1910 года кадет Петр Ярышкин «произведен в гардемарины и зачислен на действительную службу», и «награжден 2 и 3 степенями знаками за отличную стрельбу». «2 октября 1910 года приведен к присяге». Его действительная служба начинается со 2 октября 1910 года.
Петру Ярышкину 19 лет, и то, что в этом возрасте он уже имел «твердый и положительно хороший характер», что на него можно положиться и поручить ответственное дело, говорит о многом. Благовоспитанный, живой юноша, благодаря настойчивости и большой силе воли, успешно овладевает дисциплинами, которые преподавались в корпусе. Особенно кадет Ярышкин выделял математику и физику, как наиболее связанные с техникой и специальными дисциплинами. Трудности в учебе во всяком военном заведении заключаются в ее сочетании с несением службы, в виде дежурств по корпусу, караулов и других различных нарядов. Особенно эта нагрузка ощущалась в период сдачи экзаменов, когда дежурства отнимали у кадет необходимое для подготовки к экзаменам время. Да и летняя практика на судах, кроме корабельной экзотики и романтики, наполненная массой зачетов по специальным предметам, среди которых были и гребные учения и парусные, не являлась легкой прогулкой. Нужно подчеркнуть, что флотское командование, заботясь об элитности Морского Корпуса, готовя в его стенах высокообразованных офицеров, не считалось с перегрузкой кадетов общеобразовательными предметами и без сожаления отчисляло из корпуса за неуспеваемость. Кадет Петр Ярышкин, отдавая учебе много труда и времени, осваивал сложный учебный материал по общеобразовательным предметам, о чем свидетельствуют его высокие оценки:
Баллы за учебный год в Старшем общем классе
Закон Божий – 11, Алгебра – 8, Геометрия – 8, Тригоном— 10, История – 10, География – 12, Физика – 8, Русский язык – 9, Французский язык – 9, Английский язык – 10, Черченике – 9, Поведение – 12
Отмеченные офицером-воспитателем черты характера Петра получили в Морском Корпусе дальнейшее развитие и укрепление. Морской Корпус воспитал в характере Петра чувство собственного достоинства, ответственности, смелости, требовательности к себе и другим, чувство гордости морской службой и любовь к Отечеству.
В период с 9 мая по 9 августа 1910 года воспитанник Петр Ярышкин пробыл в море на канонерской лодке «Грозящий». Морская практика длилась девяносто два дня.
В следующем 1911 году, кадет Ярышкин проходил морскую практику «на крейсере «Аврора» под командою капитана 1 ранга Лескова в плавании по Балтийскому морю» и «на учебном судне «Воин» под командою капитана 2 ранга Фролова, в плавании по Балтийскому морю», в общей сложности проведя в море, как и в 1910 году, девяносто два дня.
В 1912 году Петр Ярышкин с начала мая по конец июня находился «на крейсере «Олег», под командою капитана 2 ранга
Е. И. В. В. Князя Кирилла Владимировича, в плавании по Балтийскому морю», а затем – «на Описной барже Морского Корпуса под командою полковника Безпятова в плавании по Балтийскому морю».
9 сентября 1912 года гардемарин Ярышкин «произведен в младшие унтер-офицеры с назначением в 1-ю роту».
На следующий год приказом по Морскому ведомству
