Валентин Богданов
Воспоминания. Размышления о былом
Часть I. Воспоминания о жизни
Предисловие
Прежде чем приступить к написанию своих «Воспоминаний», я должен возвратиться в те далёкие времена, когда я ещё только начинал учиться в школе. А в школу я пошёл, в 1-й класс, когда мне было всего пять лет (шесть исполнялось лишь в октябре). В школу, конечно, меня не принимали. Директор школы был категорически против, и не имел на это права. Но моя настойчивость и слёзы, и настойчивая просьба моего отца, наконец, возымели своё действие.
К тому времени моему старшему брату Владимиру было уже 11 лет. Учился он, наверно, в 4-м классе. В школе, как и везде, изучали историю, литературу. Изучали различных поэтов, писателей и их произведения. И Владимир часто учил дома наизусть стихотворения, которые ему задавали. Я был мал, и мне было это безразлично, короче, я не обращал на это внимания.
Но однажды у нас прошёл сильный снегопад с бушующим ветром. Выпало много снега. Владимир говорит мне: «Хочешь, я тебе прочитаю стихотворение?» Я сказал: «Хочу». И он прочитал вот такие строки:
Одиннадцатого января поднялась у нас кура,
Так навеяла сугробов, нельзя выйти со двора.
Она в поле гудит, над трубою свистит,
И в лесу как зверь ревёт, а в селе солому рвёт.
Было ещё там два или три четверостишия. Но запомнил я только вот это. Да запомнил на всю жизнь! Не знаю, грамотно оно написано или нет. Но в смысле рифмы, мне казалось, прекрасно! Это здорово! Это он сам сочинил тогда. Мне так понравилось! «Я, когда подрасту, тоже буду писать стихи» – сказал я. Но на этом всё и закончилось тогда.
Хочу пояснить слово «кура». Это когда сильная метель, вьюга, крутой ветер. В народе были такие выражения, как пуржит, курит метель, заметает. Вот и было такое слово, «кура».
Прошло много лет. Ушло моё детство. Наша семья жила уже в Крыму. Началось страшное время. Война. Отец наш сразу же был призван, и ушел на фронт. А в скорости и погиб. После окончания войны, я снова пошёл в школу. А после школы окончил сельхоз техникум, и получил диплом агронома. Подошло время служить Родине. Я был призван в Советскую Армию.
Служил на Украине, в Харькове, Запорожье, в Сумах, в Калуге, в Москве и Подмосковье. И во многих других городах. Изъездил почти всю страну. Отдал службе 28 лет. Перед увольнением в запас работал в одном из военкоматов заместителем Районного военного комиссара. И вот, когда срок службы закончился, у меня появилась возможность, какое-то свободное время, и я вспомнил о стихотворении своего брата, из далёкого прошлого. Думаю, дай попробую. Может, и у меня что получится? И, как говорится в одном известном анекдоте, «одна попробовала…»
Вроде получается. Но это я так думаю. А как на самом деле? Форм стихосложения не одна. Ну так я же и не поэт. Пишу не для прессы. Может где-то и хромаю, и ковыляю. Но с рифмой вроде бы и ничего. Так постепенно и увлёкся сочинением стихов. Слово, данное моему брату ещё тогда, в туманной дали, исполняю. Я этому ремеслу не обучался. Пишу обо всём своём, о том, что мне близко и дорого, что видел и что знал. Пишу для себя и моих близких, не для публикации. Что получается, то и получается. Я получаю от этого удовлетворение. Что-то получалось лучше, а что-то хуже. Написал несколько томиков. Подарил на память сыну, дочери, внукам.
А чтобы довести рукопись до томика, мне всегда помогает моя любимая внучка Ульяна. Она у меня умница. Окончила Университет с золотой медалью и красным дипломом. Так вот однажды она мне предложила заняться ещё одним делом. «Дедушка, ты очень много занимаешься поэзией, а может тебе надо заняться прозой?» – сказала она. «О чём ты, что ты имеешь в виду?» – спросил я. «Ну вот ты много рассказывал о войне. Ты много видел, что творилось в то время, много испытал лиха того времени. Время уходит, всё забывается, мало остаётся очевидцев и участников войны. Написал бы о себе, о том, что ты видел, о тех событиях, которые довелось видеть тебе. Это же было бы очень интересно» – сказала она. «Я же не писатель, наверно, не сумею», – ей говорю. «А ты напиши о себе. Пусть это будут типа мемуары, воспоминания». И я подумал, а что, если и в самом деле напишу о себе, обо всём, что помню, что видел, с самого моего рождения, и по сей день.
Я, конечно, начну не с самого рождения. Вот убейте меня, не помню, как я родился. Начну с того момента, когда я начал что-то в этой жизни понимать. Это были беззаботные детские годы. Безусловно, я всё не смогу описать, потому что многое забылось, кое-что из памяти стирается.
Это будут краткие заметки. Вот я постараюсь очень коротко написать обо всём, что видел, что делал, и что помню. Чтобы не занимать много вашего внимания. Как получится. Я же не вёл никаких записей, дневников, чтобы соблюдать хронологию. Не пытался записывать важные события, этого даже в мыслях не было. Кроме того, я не обладаю писательским стилем письма. Но хочется написать так, чтобы это было интересно читать любому человеку. Даже если это будет мой сын, внук или правнук. Чтобы никто не сказал, «вот, мол, дед тут накалякал что-то, что и читать трудно и не интересно». Вот этого я и боюсь.
Ну что ж, попытаюсь, как смогу. Не обессудьте. Если меня мои потомки простят, а я на это надеюсь, то и Бог простит, а другие – не съедят. Надеюсь, что кого-нибудь когда-нибудь моя рукопись заинтересует. И если он прочтёт её до конца, я буду ему рад и благодарен. Он может дать оценку моему рукописному труду, моей трудовой деятельности и всей моей жизни.
P.S.
Некоторые фамилии я намеренно изменил в ходе повествования. В остальном, события изложены так, как я их запомнил.
Вступление
Хочу воскресить в памяти те далёкие времена, начиная с рождения и по настоящее время. Как это получится у меня, пока не знаю. Но попробую. Это интересно и мне самому. И в то же время, может быть, когда-нибудь мои дальние потомки вдруг заинтересуются жизнью своих предков, тогда эти записи им могут пригодиться.
Ближним моим внукам и правнукам это пока не надо. Они меня видят воочию и знают многое обо мне. А вот те, что будут потом, им может быть и будет интересно знать обо мне больше. Надеюсь, это так и будет. А там – Бог его знает.
По прошествии многих прожитых десятилетий, вспоминая далёкое прошлое, приходится часто сожалеть о том, что было упущено, чему в детстве, юношестве или вообще в молодости не придавалось значения. Позже уже осознаёшь, а почему я не поинтересовался тем или иным вопросом тогда.
В те далёкие юные годы, беззаботные, порою счастливые, когда тебе ещё не надо ни о чём думать, жилось хорошо и весело… Не думалось о завтрашнем дне, что будет потом.
Короче говоря, голова в то время не болела о таких пустяках. Была это счастливая пора. И сейчас, вспоминая то время, я как будто вновь становлюсь таким же озорным, молодым, каким был тогда. Многие моменты вспоминаются до мельчайших подробностей.
И в то же время многое теряется из памяти, остаётся за кадром. Но когда вспомнишь хорошее, становится легче. И мне становится стыдно признаться, но я в это время опять мальчишка, конечно, в мыслях, и могу наяву выкинуть всякую фортель, или шутку. А что? Я рад этому и, может быть, поэтому, не старею душой и сердцем до настоящего времени.
Мне кажется, что я до сих пор мальчишка или юноша. Не хочу быть стариком.
Посмотришь на иного – он уже в 50–60 лет как глубокий старик. Выглядит суровым, на лице нет никогда улыбки, иногда через живот ничего не видит у своих ног. И рассуждает соответственно, по-стариковски. Нет, я не хочу быть букой, а тем более стариком раньше времени. Во всяком случае, сейчас. Пока я не чувствую себя таковым – я молод.
Я хочу вернуться немного назад. К тому, о чём я сожалею, что я упустил в прошлом. Хотел бы я знать, как все порядочные люди, свою родословную, хотя бы на пяток поколений назад. Откуда я веду своё начало, и кто мои дальние предки в прошлом. Почему я тогда не поинтересовался у своих родителей о своих дедушках и бабушках, о прадедушках и прабабушках?
Ведь в то время ещё были живы мои родители, брат моего дедушки по отцу. По материнской линии были живы и дедушка и бабушка. Они могли рассказать ещё многое о своих родных и их родственниках, о своих далёких корнях. В то время об этом не думалось вообще. Корни уже значительно позже приходилось извлекать, и уже другие совсем. Но тогда было уже поздно. Но ещё раньше была страшная Война. Но об этом потом.
Значительно позже я заинтересовался своей родословной. В Великую Отечественную войну погиб мой отец. Гораздо позже умерла моя мама. Но ещё раньше умерли все мои дедушки и бабушки с обеих сторон. Кто они, и кем были их родители и родственники? Корни родословных утеряны. А жаль. Я обращался в Курский областной архив за справкой, но мне ответили, что Курск был в оккупированной зоне и архивы утеряны, не сохранились. Так что и обращаться больше некуда. Да, что сейчас об этом говорить?
А тогда было детство. И мысли такие не появлялись. А детство есть детство. Моё раннее, ещё не совсем осознанное детство проходило с рождения в 1930 по 1937 год на моей малой родине, под Курском. Тогда ещё оно было каким-то аморфным, ещё не созревшим. А моё основное детство проходило как раз в предвоенные годы в Крыму. Это 1938–1941 годы. Это было золотое детство. Это были беззаботные, весёлые года. В учебное время мы учились. А в свободное и в выходные дни – «воевали». Это были игры, конечно.
В степной части Крыма лесов не было. В то время о газе не было и речи. Одним словом, топлива не было. А топить надо, печи для тепла, а плиты для готовки пищи. Нет ни дров, ни угля.
В селе люди выходили из положения, заготавливая много соломы и курая – «перекати-поле». А курая ветром наносит в лесополосы очень много. Вот люди собирали его, топтали (уплотняли), и затем завозили домой. Целые скирды соломы и курая стояли вдали от домов целыми рядами. Кто держал коров, заготавливал и сено. Хотя сено было заготавливать очень сложно. Так как все поля обрабатывались, и найти клочок земли свободной невозможно. Если только в лесополосах, или возле них.
Вот в этих скирдах соломы, курая, сена мы, мальчишки, устраивали свои военные «баталии». Если собиралось много ребят, то делились на две группы. Где одна была – «Красные», а другая – «Белые». Как правило, никому не хотелось быть белыми. Затем расходились в разные концы этих стогов, и потом шли на встречу друг другу. Вернее, навстречу не друг другу, а скорее, «врагу». И начиналась бесконечная стрельба: «тахтах-тах!» И крики: «Ты убит», «Нет, ты убит!».
Прятались, наступали, отступали. Одним словом – «Война». Шли сражения часами, почти ежедневно. «Война» была самым любимым занятием тогда. Устраивали и другие всякие игры. Например: сетями ловили воробьёв, а затем им делали ошейники из фотобумаги. И наблюдали, как они летают по всему селу с белыми воротничками, словно важные вельможи. Все эти игры проводились до войны, были по-своему интересные, весёлые и свободные. Но это длилось до определённого времени.
И вот, она ворвалась в наши дома, Война. Началась совсем другая эпоха. Но об этом значительно позже. Однако я сильно отвлёкся от основного стержня моих повествований. Надо начинать задуманное сначала. Итак…
Родился я 18 октября 1930 года в большом селе Марково, Глушковского района, Курской области. Мой отец, Богданов Михаил Тихонович, родился здесь же, в 1901 году. Работал он главным бухгалтером на заводе. Мать, Анна Николаевна, родилась в 1905 году. Он не работала нигде, занималась домом, детьми. Так вот, я затрудняюсь сказать, в какой я родился семье: в семье служащего интеллигента или крестьянина. Мой отец никогда сельскими делами не занимался. Крестьянскими делами занимались мой дедушка – отец моего отца и его брат. Они имели свой надел и всё прочее для этого. Ну, а мой отец от всего этого совсем ушел… Он работал на заводе, как я уже говорил, и заниматься другими делами было некогда…
Дом, в котором я родился, находился на пересечении двух крыльев одной улицы. Дом, как и все деревенские дома, был небольшой, бревенчатый. Состоял из одной большой комнаты, в два окна, выходивших на улицу, и части типа кухни, где стояла большая печь с лежанкой. А перед нею стоял большой стол, вокруг которого находились две длинные лавки, на которые мы садились все для приёма пищи.
От зала отделяла небольшая перегородка. Эта часть служила спальней. Большая печь с лежанкой – для ребят. Как и во всех деревенских домах, имелась прихожая, называемая «сенцами». Во дворе был большой сарай, который назывался «амбаром». В одной его секции хранились сельскохозяйственные орудия и инвентарь: плуги, борона, лопаты, грабли, телега и другая утварь. Там же где-то хранились в своё время и продукты труда – овощи, сено.
В другой части амбара были места для содержания лошади, коровы, свиней, овец, кур. Я говорил были, потому что это было раньше, когда-то. А на тот момент, когда я родился, особенно, когда я хотя бы чуть-чуть начал соображать, то есть, когда мне было года 3–4, в этом амбаре было пусто, как говорят, хоть шаром покати.
Дом этот строили родители моего отца. Вот они и были настоящими крестьянами. Они имели свою лошадь, телегу, всякий инвентарь. У дома был небольшой надел в несколько десятин. На своём участке они выращивали всё необходимое для себя, и этого им хватало. Когда же я родился, крестьянским хозяйством заниматься уже было некому. Дедушка Тихон уже умер, бабушка тоже умерла. С нами жил только дедушкин брат, дедушка Федя. Он был к тому времени уже довольно пожилой человек, и эти работы ему были не по силам.
Отцу домашним хозяйством заниматься было некогда. По рассказам моей мамы, родители моего отца были очень трудолюбивыми людьми. Работали на своём участке день и ночь, как говорится, не покладая рук, чтобы обеспечить мало-мальски хороший достаток своей семье…
Да, по сути, и работали-то они вдвоём, два брата. Дедушка Федя за всю свою жизнь так и не обзавёлся своей семьёй. Почему – кто его знает. Вот он и жил со своим братом. А потом с нами. Крестьянский труд, известно – нелёгкий труд… Но работали они сами и помощи со стороны не просили и не привлекали. Трудились они много, поэтому и имели достаток.
Я уже не видел того ухоженного надела, которым славился этот дом. Да, и во дворе уже не было ни лошади, ни телеги, да и всего прочего. Была, кажется, только корова да куры. Вот и вся живность… Огород кое-как обрабатывали, да и то не весь. Двор со стороны улицы был огорожен забором. Посередине были высокие ворота с козырьком и калитка. Всё это было уже не первой свежести, выцветшее, старое. Но когда-то, в своё время, видно, ворота смотрелись неплохо. Под окнами был замечательный палисадник, где у окон росли большие густые кусты сирени, акации, какие-то кустарники и много-много всяких крупных цветов. Всё это было и при мне.
Со стороны соседей двор также имел небольшие старенькие заборы, уже покосившиеся. С тыльной стороны дома и амбара был сад и огород, который тянулся далеко вниз, до самой лозы. Там протекал какой-то ручей, или речушка. Мы часто бегали в лозняк, где нарезали прутья, и потом из них вырезали и делали свистки.
Лозняк был высокий, густой и тянулся он далеко-далеко, вдоль всех огородов. Родители боялись, что в них детям можно заблудиться. Весной он заливался широко водой. Мы, дети, боялись туда ходить одни и далеко заходить в заросли. Нам говорили, что там могут быть волки. Может быть, нас так пугали, чтобы мы туда не ходили. А может быть, и в самом деле.
К лозняку с одной стороны подступал лес, который мы называли «дубровка».
В свой сад я любил ходить с дедушкой Федей. Там были яблони, груши, много слив и других чудес. Он любил мне показывать свои прививки, точнее, привитые деревья, где на одном дереве можно было видеть плоды нескольких сортов. Он был рад показывать мне плоды своего труда. Я же с широко раскрытыми глазами и ртом смотрел на все эти диковины и чудеса.
Я не мог поверить, что всё это он сделал сам. Слив в саду было много, и все плоды на них были крупные, янтарные, разных оттенков. Одна груша мне очень нравилась. Называлась она «Дуля». Почему она так называлась, я не знаю. Может быть, он мне об этом и рассказывал, но я этого уже не помню. Скорее всего, это такой сорт груши. Дерево это было очень высоким. Может, мне тогда так казалось. В детстве всё кажется большим, а посмотришь значительно позже – оказывается таким маленьким. Но всё же, какие это были груши!
Когда они созревали, то они просвечивались. А если спелая груша упадёт на землю, то получается лепёшка. А какие они сладкие и вкусные! Словами не передать… Были, конечно, там и другие сорта. Мне очень нравилось ходить в сад, где можно было и погулять. Мне нравился здесь ещё один уголок. Каждый год там засевали небольшой участок земли коноплёй. Конопля вырастала очень высокой, до двух метров. Хотя мне и доставалось за это, но я любил в ней прятаться. Зайдёшь туда, и ты будто в лесу. Так это было интересно!
Я же меньше всего думал о том, что я ещё и топтал её… Сейчас эта культура в опале. Тогда и понятия не было, что такое наркотики и кто такие наркоманы. Коноплю использовали широко. Из неё делали замечательное масло. Зерном кормили птицу, цыплят. Да мало ли где её применяли. Как меняются времена…
Каждый вечер весной мы, выйдя на крыльцо, заслушивались замечательными многочисленными коленами любимых песен соловья. Затем шли за ворота, садились на лавочку и слушали эти трели до позднего вечера. Какие это были тёплые весенние незабываемые вечера! Это продолжалось до тех пор, пока его подруга не села на гнездо на наличнике окна и не начала высиживать малышей. Надо сказать, что был не один певец, который пел в нашем саду.
У соседей тоже был сад, и он был больше нашего. Там тоже был свой любимец и наш «соперник». Соперничая между собой, соловьи нам поднимали настроение.
У меня есть брат Владимир, он старше меня на пять лет. Он меня наставлял, учил уму-разуму и всем детским достижениям. Он уже учился в школе. В свободное время и в выходные дни старшие ребята, и я вместе с ними, ходили на реку купаться.
Река Сейм была от нашего дома примерно в двух километрах. С нашей стороны берег местами был пологий, а перед ним – широкая пойма, заросшая лозой (кустами ивняка), вереска и другими кустарниками. Там, где мы купались, берег с противоположной стороны был обрывистый. Вдали виднелся лес. С нашей стороны место для купания было замечательное. Было мелководье, то есть «лягушатник», именно для таких, как я, и было поглубже – где ребятам с разбега, с обрыва прыгать вниз головой.
В общем, это место никогда не пустовало. Вода в реке всегда была чистой и прозрачной. Местами было видно дно. Видны были стайки рыбёшек, шустро шнырявших около водорослей. У противоположного берега были заросли ивняка и ольхи. Внизу, в тихих заводях поверх воды плавали лопушистые листья, жёлтые и белые большие кувшинки… И в этом месте вода была чистой и прозрачной. Было видно освещённое солнечными лучами дно, которое местами заросло зелёными водорослями. А между ними, в пятнах, где нет травы, сновали довольно крупные рыбёшки и сверкали своими красными плавниками.
Как интересно мне было наблюдать за жизнью под водой! Да, всё окружающее меня, было красиво и интересно. Как я любил ходить к реке! Это красивейшие места. Вдоль всего побережья густые и редкие заросли кустарников.
Весной, когда зацветёт ива, на лугах, в низинах целые островки её на солнце горят золотистыми пушистыми шариками. Чуть позже появляется масса птиц, в том числе и наших знаменитых Курских соловьёв. И тогда они все радуют всю округу своими прекрасными песнями. Иногда мы, ребята, забредали на луг, и в ивняке играли в прятки, в казаков-разбойников. Очень красив луг, и я часто с отцом приходил сюда, чтобы посмотреть, когда он заливается водой. Это называется «половодьем».
После того как вода уходит, и Сейм входит в свои берега, на лугах остаётся много ериков, низин, заводей мелких и глубоких, откуда вода не смогла уйти. Мы в это время ходили туда ловить рыбу, которая зазевалась и не успела уйти вместе с водой в реку. Много оставалось в таких местах щурят, карасей, окуней, краснопёрок, линьков и другой рыбёшки. Ловить её было очень просто. Мы выбирали небольшой неглубокий очаг, и начинали ногами мутить воду. Всё население этого водоёмчика старалось всплыть кверху, чтобы подышать. И все их спины были видны. И нам оставалось только их брать голыми руками.
Особенно много попадалось щурят разных калибров, иной раз и линьки, и прочая мелочь. Я очень любил эту мою детскую увлекательную рыбалку. Хотя родители боялись нас отпускать на такие мероприятия. Позже мы ходили на луг за черемшой. Как интересно её искать среди травы! Пустыми мы никогда не возвращались домой.
Мне очень нравился луг, не только тем, что здесь природа изумительная, неповторимая, но и тем, что здесь, на пойменном лугу растёт и цветёт такое количество различных цветов. На них смотреть одно удовольствие. Это надо видеть! В ясную солнечную погоду, как невесты в белых нарядах, разбежались по лугу ромашки. Небольшой ветерок колышет колокольчики на высоких тонких ножках. И кажется, что они издают тонкий-тонкий звон. Они повсюду: и там, и тут. Их голубое сияние так радует глаз! И множество ещё всяких цветов. До сих пор вся эта диковинная прелесть стоит перед глазами. Будто я их вижу сейчас.
Однажды меня взяли на дальнюю луговину. Там был у нас участок луга, где надо было косить траву для коровы на зиму. Это был наш сенокос. Ушли мы туда надолго, чуть ли не на весь день. Мама взяла с собой всякую снедь: хлеб, варёные яйца, сало, лук и всё прочее. Дедушка говорил, без этого много не наработаешь. Мне нравилось, как он, широко взмахивая косой, укладывал траву в широкие ровные ряды. Как приятно звенела в его руках коса – «вжик, вжик, вжик». Мне он говорил: «учись, внучок, подрастёшь, и ты будешь помощником в доме».
Впоследствии мне действительно приходилось этим заниматься, и довольно много, но это было уже в Крыму. Недалеко от нас так же трудились на покосе и другие люди. Солнце жарко припекало. Небо было чистое, голубое-голубое. Решив перекусить, мы облюбовали местечко под ивовым кустом. Вокруг тишина. Слышно, как в траве звенят кузнечики. В кустах пересвистываются какие-то птахи. На другой стороне видно зелёное поле. Вдали виден лес, среди него – дома какого-то села, и на вершине холма видна колокольня. Вид простирался очень далеко.
Я до их пор вспоминаю эту родную природу моего детства, моей родины. Часто вспоминаю дорогой моему сердцу Сейм. Это одно из самых любимых мест моего детства. Здесь мы пропадали днями. А что для детей может быть лучше, чем барахтаться в тёплой, прозрачной воде, побегать по лугу, пестреющему всякими яркими цветами, по мягкой ласковой траве, и поваляться на ярком солнышке. А сколько там было всяких игр с мячиком и без него, в лапту, чехарду, просто в прятки по густым зарослям. А затем снова, с разбегу, да в тёплые воды Сейма.
Мы все очень любили своё излюбленное место на реке, которое называлось «Копорино». Почему оно так называлось, я до сих пор не знаю. И спросить не у кого. А тогда мне это было «по барабану». У моего отца, недалеко от этого места, чуть ниже по течению, у кустов ивняка, склоняющегося к воде, были свои любимые места, где он рыбачил. У отца было множество удочек. Он их расставит рядком вдоль берега, на подставках-рогачиках, сядет на стульчик где-то посередине, и наблюдает за клёвом. Мне было интересно смотреть на отца за его занятием. Особенно, когда он тащил из реки хорошую рыбину.
Несколько раз он меня брал на рыбалку. Но видя, что я не помогаю, а только мешаю, бегаю, разговариваю, пугаю рыбу, он стал реже меня брать с собой. На рыбалке нужна тишина. Зато я очень любил ходить на рыбалку с дедушкой Федей. У села было большое озеро «Старыч». Со стороны села берег озера был чистый. А с противоположной, весь заросший камышом. Там глубина была помельче, и росло множество кувшинок. Особенно красиво, когда они цветут. Большие жёлтые, белые цветки вокруг окружают весь берег, у камышей.
В озере было множество всякой рыбы: крупного карася, линя, отсвечивающего бронзой всеми боками, щук, окуня, крупной красноперки, плотвы… Как и у многих жителей села, у дедушки там на озере была своя лодка. Мы приходили к озеру, садились в лодку, и плыли проверять свои снасти. Там был у него свой уголок, где он постоянно ловил рыбу.
Снасти были такие: плетёная сеть в виде трёх-четырех колец, соединённых в одно целое, между кольцами сделаны отверстия – входы с одного кольца в другое. Входы узкие, как у школьной чернильницы. И один, первый вход общий. Называлась такая снасть «вентирь». Самый интересный момент, когда поднимаешь вентирь из воды. И вот, видишь, как там бултыхаются крупные золотистые скользкие лини, караси, окуни, краснопёрки… Вентирь тяжёлый, если в нём хороший улов. Мы его иногда еле втаскивали в лодку, и начинали выбирать из него добычу. А уловы всегда были хорошие, так как озеро было богато рыбой.
Место установки вентерей дедушка редко менял Мы их проверяли, выбирали улов и вновь опускали на старое место. Вентери были привязаны к специальным установочным кольям. С уловом мы возвращались домой. Этот вид рыбалки мне был интересен ещё и тем, что здесь уловы были несравнимы с теми, что были на удочку, что здесь вытаскиваешь не одну рыбку, а сразу много и крупную.
Я никак не могу забыть природу, окружающую наше село. Я вновь и вновь возвращаюсь к ней. Все эти места: река, пойма, луга вдоль реки, заросли по берегам, вид на окрестности вдаль вдоль берегов, как будто и сейчас я их вижу, и они стоят перед глазами. Всё это очень красиво. Трудно всё это описать. В то далёкое время я не так обращал на это внимание. Я даю более зрелую оценку после того, как после десятилетнего перерыва, в 1947 году я вновь посетил свою родину, эти заветные, незабываемые места моего детства.
После 10-ти лет
Здесь я должен сделать небольшое отступление. И разъяснение как я и по какой причине посетил свою родину вновь. Это было через два года, после окончания войны. Я говорил, что с нами всегда жил дедушка Федя. Я не помню сколько ему было лет в то время. А это был уже 1947 год. Я думаю, что много лет. Был он уже старенький. Да ещё вдобавок, во время войны он перенёс инсульт. Была парализована, кажется, левая сторона. Не работала одна рука, нога, пропала речь. Но, слава Богу, со временем речь вернулась, и постепенно начала работать рука. Нога тоже стала работать. Но всё же дедушка уже не мог ходить как обычно. Ну, так, как ходит каждый. То есть, сперва делают шаг одной ногой, затем второй. А он сделает шаг одной ногой, а затем вторую приставляет к первой. И так далее… Прошло несколько лет. И это было стабильно и терпимо… Дедушка всё чаще стал поговаривать, что хочет умереть на родине. Это было естественное желание. И мы с ним решили, раз хочется на родину, ну что ж, давай поедем. Решили, что везти должен был я. Признаться, и мне так хотелось побывать в родных местах!
Надо было только представить, как будем добираться до Курска и далее. Только-только окончилась война. Как ходили поезда, было известно одному Богу. Но раз решили ехать, значит, надо ехать. В Евпатории взяли билеты до Курска. Поехали. И уже в пути, отъехали недалеко, дедушка вдруг просит меня: «давай вернёмся».
Но как было возвращаться уже с пути? Мне так хотелось посетить родину, которую я не видел уже десять лет! Мне в это время было 17. Я стал его уговаривать и убеждать, что надо ехать дальше. И мы поехали. До Харькова доехали, а там пересели на другой поезд, до Курска. После Курска надо было ехать на перекладных, так как прямых поездов туда нет.
До какой-то станции мы добирались на товарняке. И от этой станции нам надо добираться до нашей только товарняком, который идёт на Хутор Михайловский. И на нашей станции остановки не делает. Только чуть сбавит скорость. А как же мне быть с моим дедушкой? Как я с ним сойду на ходу поезда? Я, конечно, смогу спрыгнуть на ходу. А как же он? Мне такую задачу ещё не приходилось решать. Эта поездка была ещё одним испытанием для меня.
Короче говоря, едем. Подъезжаем к нашей станции, которая в те времена называлась «Неаниловка». Как сейчас – не знаю. Поезд стал идти потише. Пока я раздумывал, как мне поступить, он уже начал увеличивать скорость. Хорошо, что я заранее посадил дедушку так, что он, свесив ноги наружу из вагона, уже сидел, готов к выходу.
Я выбросил из вагона свой (наш), дорожный чемодан, выпрыгнул сам, и уже бегу рядом. Потом на бегу я обхватил дедушку руками и резко потянул на себя. Оба мы полетели вниз и покатились вдоль откоса. Хорошо, что я во время падения, не бросал его держать руками. Можно сказать, что нам повезло, и мы приземлились удачно. Мелочи не в счёт, главное – остались живы и ничего не сломали. Подняв дедушку, я бросился назад, искать свой чемодан.
Слава Богу, никто ещё его не признал своим. Да, эта высадка была огромным риском для нас. Однако, к счастью, всё обошлось и дальше мы пошли потихоньку искать своих родственников.
Я до сих пор виню себя и не нахожу оправдания за то, что я настоял, и мы не возвратились назад. Целиком и полностью виноват только я. Ведь он хотел возвратиться назад. Значит, дедушка передумал и не хотел уже ехать и рисковать. А я, эгоист, не послушал его. Не могу себя простить за это. Я представляю, как ему там жилось нелегко. Кому он там был нужен так как нам? Выходит, я его туда привёз, бросил.
С теми родственниками, у которых я его оставил, переписки не было. И о дальнейшей судьбе его нам ничего не известно. Не нахожу я себе прощения. Прости меня, дедушка, ПРОСТИ!..
Вернёмся к тому, что я возвратился на родину вновь через годы, увидел родные и дорогие моему сердцу места моего детства. Они вновь заставили учащённо забиться моё сердце. Я знал, что это последнее моё посещение этих мест. И уже никогда больше не увижу их ещё раз. И вот сейчас, на склоне своих лет, мне трудно об этом вспоминать и писать. Сердце опять учащённо бьётся, и мысли всё о том же. И всё же надеюсь, что они будут напоминать о себе ещё не раз. А о красоте нашей природы можно говорить и писать бесконечно… Продолжу.
С противоположной стороны от реки село Марково обрамляла гористая местность. На ближайшем склоне – красивая дубрава (в этом лесу преобладали дубы). По всему видать, и название отсюда – «Дубровка». Зимой на эти крутые спуски мы с братом, да и многие ребята, ходили кататься на санках, на лыжах. В то время фабричных лыж, да ещё в такой глубинке, было не достать. Да и родителям не по карману. Брат мой Владимир, лихо крутил там на самодельных лыжах. Я им восхищался. Я же боялся и встать на лыжи на такой крутизне.
Летом там было прекрасное место для отдыха. Позже мы туда ходили за грибами. Всё выше и выше поднимались эти дали, пересекаясь многими оврагами, по которым весной, стекая, бурлила вода. Некоторые овраги у своего основания очень глубоки. Очевидно, они «росли», т. е. углублялись на протяжении, может быть, сотен лет и более.
Далее вся эта местность покрыта большим густым лесом. Я вспоминаю, когда мы с отцом всей семьёй уходили в эти леса за ягодами, а позже – за грибами. Добираясь туда, мы пересекали, а где и обходили, эти овраги. Иногда мы спускались вниз, в овраг, и находили там множество каменных «пальцев». Это было так интересно! Я представлял, что это пальцы каких-то настоящих чертей или сказочных существ… В вертикальных слоях оврагов, размытых водой, мы и находили эти «пальцы».
Я очень любил лес… Здесь совсем другое царство. Входишь в лес, и там другой запах. Пахнет хвоей, всякими лесными травами, и ещё чем-то лесным, особенным, своеобразным. Уже подходя к лесу, ощущаешь его бурную жизнь. В разных местах раздаются различные птичьи голоса. Хотя о кукушках ходят нелестные слухи, что они не строят свои гнёзда, подбрасывают свои яйца в чужие (мне об этом рассказывал отец), но мне всегда приятно слышать, её отдалённое «Куку – Куку – Куку»… Не знаю почему, но я люблю слышать это её пение.
Только войдёшь в лес – вдруг вспорхнут из густой травы один-два дрозда с перепуганным криком. А ещё интересней, когда удаётся услышать приятный свист иволги. А сколько рядом прыгает, и пересвистывается всяких мелких птах! Ну и не было случая, чтобы в лесу не услышать дробь пёстрого дятла и его резкого окрика, очевидно, чтобы заставить личинку под корой зашевелиться и себя обнаружить. Мол, что ты там молчишь, отзывайся! Чвиркнет пару раз, и тут же продолжает свою работу. А порой большой чёрный дятел такую отпустит пулемётную очередь!
Много в лесу рябчиков. Вспорхнёт вдруг совсем рядом, быстро-быстро затрепыхает своими крылышками, отлетит недалеко, сядет на сучок, пригнёт к нему головку, сидит притаившись, будто его никто не видит… Порой подойдёшь к нему совсем близко, и только тогда он вновь вспорхнёт и улетит, и недалеко усядется.
Люблю я лес с тех далёких детских лет. Лес – это особая стихия. Эту любовь к лесу привил мне отец. Он очень любил ходить в лес сам и всегда старался взять с собой и меня. В лесу он много говорил и рассказывал о жизни животных и птиц, о различных лесных случаях, о деревьях и кустарниках. Вообще, он был очень большой любитель природы. Сильно любил лес и прививал это мне, как мог. Я ему очень благодарен за это.
Раннее моё детство, с самого рождения, т. е. с 1930 и по 1937 год, прошло на этой родной, моей Курской, красивой и богатой природой земле. Я не устаю ею восхищаться и говорить об этом бесконечно… Я так же, как и мой любимый отец, люблю лес, рыбалку, охоту. Лес люблю во все периоды: и зимой, и летом, и ночью и днём, за все его красоты, и конечно, его дары, растительные и живые.
Впоследствии, уже значительно позже, в других местах я много исходил лесов, видел много рек и озёр. Много приходилось охотиться в лесах Подмосковья, в Калужских лесах. Участвовал в различных видах охоты. Но мне кажется, что лесов красивее и лучше, чем у нас, в Курской области, нет.
Охотиться я любил один. Идёшь по лесу, сам себе хозяин. Созерцаешь природу такой, какой её ты хочешь воспринять. И всё это твоё. Но об ОХОТЕ я ещё расскажу позже.
Вернёмся к родным и родственникам. Да, что я ещё об этом могу сказать? О родителях и родственниках моего отца я больше сказать ничего не могу, так как после моего рождения их никого уже не было в живых. Кроме дедушки Феди. Родители по материнской линии, дедушка Николай Афанасьевич и бабушка Надя, а также все их дети, это один сын и трое дочерей, давно уехали в Крым, в г. Карасубазар (ныне Белогорск).
Кто и по какой линии ещё остался на родине, я не знал и не знаю. Помню только одного двоюродного дядю. Звали его Иван Никитич. И то я узнал о нём значительно позже того, как мне пришлось посетить родные места в 1947 году. О нём хочу сказать несколько слов. Не знаю, по какой линии он является мне родственником. Но это интересный человек.
Мне тогда было 17 лет, а ему за 70. И мне тогда казалось, что это такой дремучий человек. Но это только казалось, и то по годам. На самом деле он был крепкий, бодрый человек, и не похож на семидесятилетнего. Он тоже очень любил природу. Он очень любил лес. Как своё собственное дитя… Работал он уже много лет лесничим. И лучшего лесничего, наверное, и не было в тех краях. Он был рачительный хозяин. Лес берёг, словно собственное добро. Не терпел браконьерства и воровства.
Он был уважаемым человеком. К нему за советами заходили многие, и свои, и приезжие. Он был честен и неподкупен. Его нельзя было уговорить ни на какие сделки по поводу лесного хозяйства. Я видел его ещё в детстве, когда он выезжал на своей лошадке, в «дрожке», в своё лесное хозяйство. Он уже тогда был в летах. Давно уже к тому времени он вёл холостяцкую жизнь, так как рано овдовел и не решался связать свою жизнь с новой женой…
И в этот мой приезд, мой двоюродный брат рассказывал о нём многое. Я был удивлён, что ему за 70, а он до сих пор работает, и на такой должности. Брат ухмыльнулся и говорит: «А ты знаешь, что Иван Никитич далеко не старик. Он почти каждое утро перед выездом на работу сначала на часок заглянет к одной вдовушке. А потом уже едет в своё лесничество… Хочешь убедиться?» На следующее утро мы с ним в этом убедились. Ну что ж, можно только гордиться таким дядей.
О селе
Ранее я уже писал, что родился, и детство моё проходило в селе Марково. Село состояло из нескольких улиц, разбросанных, как бы, самих по себе. Обычно в больших сёлах улицы располагаются либо в один ряд воль рек, либо параллельно с другой, соблюдая какой-то определённый порядок. Здесь этого не было. В одном случае они соблюдали рядность. В другом располагались на возвышенном месте, вдоль поймы реки и вдоль озера. Река Сейм в своём течении делает изгибы, вдоль этих изгибов и строились улицы. В пойме реки находилось большое длинное озеро, называемое «Старыч». Об этом я уже писал. Оно также притягивало к себе внимание. Там была приличная рыбалка. Там у многих селян стояли свои лодки. Так вот, вдоль озера, в полукилометре, на возвышенности, выросла одна из улиц. Следовательно, село располагалось на значительной площади. В самом селе было много зелени. Вокруг села с одной стороны – река Сейм и пойма, а с другой – возвышенность с пересекающими её оврагами, и далее сплошные леса. Ландшафт не ровный: возвышенности, балки, косогоры, глубокие овраги, долины. В общем, пересечённая местность, и довольно красивая.
Мне эта природа очень нравилась. Все прелести природы налицо. Река прекрасная, озеро – есть, заливные луга – есть, шикарные леса вокруг… Чего ещё надо? Купаться и загорать есть где, рыбалка прекрасная, охота – пожалуйста… Живи и отдыхай, наслаждайся природой.
Когда мне исполнилось четыре годика, у меня появилась сестричка Лида. Это был уже 1934 год. Так что нас, детей, было уже трое. Это, наверное, к лучшему – веселее будет. Нам, конечно, но не родителям. Хотя и родители наши, я думаю, были очень рады появлению девочки в нашем семейном отряде. И это было так на самом деле.
Жаль, детских фото нет. Здесь она уже взрослая, со своим малышом. И ещё Лида сидит рядом с мамой, с девочкой на коленях.
Сестра Лида с дочкой Алочкой
Сестра Лида с сыном Васей
Слева – сестра Лида с дочерью. Справа – мама Анна Николаевна с внуком Аликом. Сзади стоит младший брат – Славик
Мой папа
Мой папа – Михаил Тихонович
Читать и писать я научился очень рано, когда мне было, наверно, года четыре-пять. Всё это благодаря моему отцу. Отец мой был интеллигентный, грамотный человек. На заводе он занимал довольно высокую должность. Он был главным бухгалтером. Пользовался большим уважением на заводе, а также среди селян. К нему часто заходили друзья, а также знакомые и незнакомые селяне за советами.
Он всегда был со всеми вежлив, внимателен, аккуратен и доброжелателен. Внешний вид его всегда был безупречен…
Он был опрятно, чисто одет, всегда выбрит. Он был аккуратен в делах и поступках, можно сказать, педантичен. Я сужу о его порядочности даже вот по таким вещам. Он очень любил во всём порядок и чистоту, начиная с внешнего вида.
Порядок и дисциплину требовал и от нас. Его рабочее место всегда было в идеальном состоянии. Я не раз бывал у него на работе, в его кабинете на столе всё было на своих местах. Ни одна книга, ни один листок не лежал там, где ему не следует быть. Так же было и дома. Всё было на его столе на своём месте. В пенале на его столе стояла куча карандашей и ручек. Но как он чинил карандаши! Каждый имел длинный-длинный и остро, тонко заточенный кончик. У меня этого не получалось. Никогда. Я их при заточке без конца ломал.
Он мне всегда говорил: «Всё должно иметь своё место. Когда работаешь, разложи всё около себя так, чтобы было удобно. Кончил работу – разложи все вещи на свои места. Ты будешь в любой момент знать, где что лежит, и не будешь тратить время на их поиск. И ещё, если ты взялся за какое-то дело, то всегда доведи его до конца». Для меня он был непререкаемым авторитетом и примером.
Ликбез
В те годы в нашей стране (а это было в 1934–1937 годах), большой процент населения был малограмотных или даже неграмотных. В то время проходила кампания, как сейчас бы её называли, «Акция». А тогда это был «Ликбез». Это значит – Ликвидация безграмотности. После революции в деревне было мало образованных людей. Большинство не могли ни читать, ни писать. Для подписи ставили крестики и более ничего.
В то время власти и предложили моему отцу организовать и проводить у нас на дому занятия. Отец взялся за это дело с воодушевлением. Разве это не хорошее дело – обучать своих односельчан грамоте? Я вспоминаю, как с азов начиналось это дело.
В нашей большой комнате поставили главный стол, за которым мы всегда садились завтракать, обедать или ужинать. Одного стола было недостаточно. Где-то раздобыли ещё один, может быть, у соседей. Таким образом добывали и стулья, табуретки, скамейки. И учёба началась. Занятия проводились в нерабочее время, по вечерам и в выходные дни. Занимались несколько раз в неделю. Сколько, точно не помню.
Отец обучал их писать буквы алфавита. И это длилось довольно долго, пока не освоили грамоту. Затем учил писать и читать. Проводил различные беседы, читал газеты и разъяснял политику партии и правительства. В общем, всякому и многому он их учил, и много с ними занимался. Дом наш превратился в школу. Для меня это было что-то новое и интересное. Я так внимательно всё воспринимал двумя ушами и впитывал, как губка.
Приходили всякие бородатые мужики и женщины, и садились за столы. И отец начал их обучать грамоте. Я тоже садился где-нибудь в уголке, в сторонке, и упорно изучал эту грамоту. Моему отцу было трудно заниматься с такой аудиторией. Приходило на занятия более двадцати человек. Их надо было рассадить где то, чтобы они могли писать, записывать буквы. Не хватало столов, бумаги тоже.
Первое время отец рисовал по несколько букв крупным шрифтом на больших листах бумаги. Это было не совсем удобно. Нужна была доска, как в школе, чтобы на ней можно было писать мелом, рисовать буквы, показывать и разъяснять. Через какое-то время подобная доска появилась, размером поменьше. Это было уже другое дело. Можно было чаще буквы менять.
Вначале отец рисовал букву, крупно, печатную, затем прописью, и добивался того, чтобы все твёрдо усвоили её название. Затем другую, третью. И так по несколько букв день. Учил, конечно, их и писать. Это им давалось нелегко и очень медленно. Не сразу могли понять почему некоторые буквы имеют свои названия, такие как: Эль, Эм, Эн, и так далее, а читаются по-другому. Часто доходило до смешного. Особенно, когда уже из букв составлялись короткие слова, например, «Река», «Нос» и другие. Читали «Эрека», «Энос», и т. д. Но потом всё становилось на свои места. Иной раз такой гогот поднимался, что я не сразу понимал, почему они так смеются. Может быть, отец делал небольшую разрядку, чтобы на две-три минуты их отвлечь от такого тяжкого и непомерного для них труда.
Я не мог долго ждать, когда люди освоят следующую букву. Это длилось медленно и долго. Поэтому я не давал свободно дышать и папе, и маме, когда у них появлялась свободная минута. Занятия в так называемой «школе», проводились два или три раза в неделю, в вечернее время. Я освоил письмо и чтение в очень короткое время.
Читать газеты я мог так, что отец говорил мне: «Ну что ты, строчишь как из пулемёта? Читать надо медленнее и вдумываться в прочитанное». В общем, читать я научился довольно быстро. Естественно, я умел и писать.
Школа. Начало. 1936–1937 годы
Я захотел идти в школу. Но об этом не могло быть и речи. В школу принимали с семи лет, а мне не исполнилось и шести. Но подходил сентябрь, и я так настаивал перед родителями, что они не знали, как поступить. Ведь не примут.
Отец ходил в школу и разговаривал с директором, уговаривал его. Но он ни в какую. Говорил: «Я не имею права нарушать закон». Но отец упросил, и решили, остановится на том, что я похожу в школу, пока мне не надоест, и сам брошу школу. На этом и остановились.
Но не тут-то было. Я к учёбе стремился. Учился лучше всех в классе. И уходить не собирался. Так и продолжал я свою учёбу. Учился я отлично. Вот только единственный был недостаток, я был мал ростом. Но в обиду я себя не давал, хотя и мал был, но сдачу давал. А зимы у нас были суровые, снежные. Снег был глубокий и ходить было до школы для такого маленького ребёнка далеко, километр или более, и через поле, так как школа была на другой улице. Когда был глубокий снег и сильный мороз, мама меня возила в школу на санках…
Представьте, я как какой барин, на «тройке» подъезжаю к школе. Я тогда особенно недопонимал, что это смешно. И, возможно, с меня смеялись. Ну да ладно… Чего не бывает. Всё это были житейские мелочи. Правда, такие мелочи меня ещё не раз сопровождали позже.
И что главное, тоже связаны со школой, и почти с такой же ситуацией. Но об этом я позже успею ещё рассказать. Это было уже в тёплом Крыму.
1937 год. Переезд
Обстановка в этот год была в стране очень сложная. Обстоятельства вынудили покинуть родные места. Мы решили поменять место жительства. Решили уехать в Крым, так как там уже давно жили родители моей мамы, и её брат и сёстры. В то время ещё не было поездов прямого дальнего следования, как сейчас. Мы взяли билеты до Симферополя, с пересадкой в Харькове.
В Харькове со мной случился маленький курьёз. По пути на посадку в поезд Харьков – Симферополь, а оставалось несколько минут до отхода поезда, я шлёпал сзади всех, так как не успевал за ними. И вдруг моя нога провалилась в какую-то щель на перроне. Ботинок мой застрял, и ни туда, и ни сюда. Я закричал. Подбежал отец и ещё какие-то дяденьки, и не сразу вытащили мою ногу из плена. Из-за такого, казалось бы, пустяка мы могли опоздать на поезд. Далее до Крыма добрались без происшествий. В Крыму мы сошли в Джанкое. Это город и станция перед Симферополем. Оттуда уже добрались до конца нашего пути, т. е., до совхоза «Тенсу».
Так он назывался тогда, сейчас не знаю. Это километров семь от Джанкоя. Совхоз был крупным садоводческим хозяйством в то время. В совхозе был огромный фруктовый сад, в несколько тысяч гектаров. Фрукты отправляли в торговую сеть разных городов. Из яблок, особенно из «падалицы» давили сок и отправляли на винзавод.
Мы там прожили недолго, всего около года. И особенно запоминающегося ничего не было. Помню только, там был небольшой старый, заросший, запущенный парк. Деревья в нём были настолько старые, заросшие, густые, особенно какие-то крымские акации с длинными до 15 см иголками, колючими до невозможности. Всё это заросло, сплелось, так что почти нельзя было не только пройти, но и пролезть. И вот в этих дебрях я видел таких маленьких птичек, чуть больше шмеля… Мне говорили, что это колибри. Там было множество и других ярких птиц. Вот только это я и запомнил.
Через год мы оттуда уехали. И я больше там никогда не появлялся.
1938 год. Снова переезд
В 1938 году мы переехали в совхоз Первомайский. Это недалеко от Евпатории, километрах в 10–15 от города. Это крупнейший зерносовхоз, располагавший десятками тысяч гектаров земли. В основном он выращивал пшеницу. Но, естественно, возделывал и другие культуры, как, например, ячмень, овёс, кукурузу, подсолнечник и другие.
Из овощей выращивали свёклу, морковь, тыкву, арбузы, дыни. Кормовые арбузы для скота. Кроме того, для животноводства сеяли кормовые травы: люцерну, эспарцет, сорго, суданку и многие другие. На отделениях совхоза, а их было 6 или 7, были свои сады, где росли яблоки, сливы, абрикосы, персики, черешни, виноград, вишни. На каждом отделении были молочные фермы, содержали большие отары овец, где-то держали свиней. Одним словом, это был богатый совхоз. Хозяйства были крепкие, успешные и богатые.
После войны в совхозе была построена большая Птицефабрика на несколько десятков тысяч голов кур. Одна из крупнейших в Крыму на то время.
Овец разводили породы «Меринос», с длинной и тонкой-тонкой шерстью (т. н. тонкое руно).
Эту дорогостоящую шерсть настригали десятками тонн, паковали её в большие тяжёлые тюки и отправляли на фабрику. Совхоз Первомайский был крупнейшим хозяйством в Крыму.
В настоящее время это уже не то… Его расчленили, поделили на куски, на части. Теперь это земля частных лиц, новых хозяев, которые её скупили у дольщиков и ободрали их как липку.
Фермы, когда-то успешные, развалили до основания во всех отделениях. В глаза бросаются только развалины, останки стен, да высокий бурьян.
Ну да ладно. Это я забежал далеко вперёд.
Отец был принят бухгалтером в 1-е отделение совхоза. Это село называлось «Дувановка» по фамилии бывшего помещика Дуванова. С тех дореволюционных времён так и осталось это название. Расположено оно в 29-ти километрах от Евпатории к северу, и в пяти километрах от районного центра, который тогда именовался «Фрайдорф». В трёхстах метрах проходила основная шоссейная магистраль, связывающая Евпаторию с Перекопом и с Украиной.
Основное сельхоз направление отделения – это производство зерна пшеницы. Но, естественно, попутно выращивали и многое другое, о чём выше я уже писал.
В отделении имелась большая молочно-товарная ферма. Более 1,5 тысяч овец, элитных, «Меринос». Это сотни тонн тонкорунной дорогостоящей шерсти.
В этом, 1938 году, у нас произошло ещё одно радостное событие. Родился ещё один мальчик, мой братик, которого по моему желанию назвали Славик. Станислав, а что, очень красивое имя. Мне оно очень нравилось. Теперь нас уже было четверо. Это очень здорово! Хотя, наверное, кому как. А для нас, детей, просто прекрасно.
Славик – наш младший братишка
Стрижка
Я вспоминаю, какое это интересное зрелище, когда приходит время стрижки овец. Для этого привлекают большое количество рабочих, особенно женщин. Набирают бригаду человек 30–40. Ловят герлыгой (специальная палка с крюком на конце) одну овцу, другую и так далее, за заднюю ногу, связывают обе ноги, валят на землю и большими металлическими ножницами стригут наголо бедных овец.
С овцы постепенно сползает широкими волнами густая, волнистая шерсть. На очереди следующая, и так далее. И если представить это зрелище, когда 30–40 человек одновременно стригут, и, кроме того, много других подтаскивают овец, держат пока стригут, после стрижки отгоняют в загон, а другие собирают шерсть, пакуют в огромные тюки, весом по 60–70 кг, складируют их – это очень масштабная работа.
Площадку для стрижки выбирают специально. В общем, это нелёгкая работа, и длится она несколько дней, может неделю, может быть и более. Ну а зрелище сами понимаете какое.
Шерсть по мере накопления грузят в машины и отправляют на фабрику или на заготовительные пункты.
1938 год. Пионерский лагерь. Евпатория
Виды Евпатории (3 фото)
В 1938 году мне отец достал путёвку в Пионерский лагерь, в Евпаторию. Лагерь находился недалеко от моря. Территория пионерлагеря утопала вся в зелени и цветах.
Прекрасные аллеи, где растут пальмы и кипарисы, пирамидальные тополя, туя. Различные южные кустарниковые растения шарообразных и других форм и конфигураций, придавали ландшафту такой экзотический вид, что казалось, будто это в сказке. И везде клумбы, клумбы, клумбы. Красота необыкновенная! Я думал, что попал в рай… До того времени я жил только в селе, после переезда – в другом. А город вот так я видел впервые.
Проездом я видел конечно и Курск, и Харьков. Но вот так, воочию, пожить, хотя бы и временно, ещё не приходилось.
Евпатория – это южный курортный город. Сам по себе он небольшой. Да и вся его красота в основном в южной части и жмётся к береговой линии, к морю.
Здесь и старинные красивые дома, и замечательный старинный Собор (в котором значительно позже мне довелось крестить одного мальчика, Сашу Пышного). В городе замечательный по красоте, хотя и не очень большой парк, который назывался Курзал. Евпаторийский берег моря замечателен тем, что он имеет хорошие, чистые песчаные пляжи, и чистое песчаное морское дно, с постепенным углублением, что очень важно для купания и отдыха.
В остальной части города ничего особенного, привлекательного и нет. Это в основном старые одно-, двух-, трёхэтажные дома, в основном частного сектора.
Жили в то время в городе люди многих национальностей: русские, украинцы, татары, греки, немцы, болгары, караимы и многие другие. Тип застроек, также был разнообразный. Кладбищ тоже было много. Причём у каждого народа было своё, находились они часто рядом. Все мирно уживались, не ссорились. В восточной части города гораздо позднее большое татарское кладбище будет снесено и застроено.
Евпатория имеет большое историческое прошлое. Она богата многими историческими боевыми традициями. В то же время она привлекает к себе внимание своей красотой и желанием людей подлечиться и отдохнуть на её прекрасных песчаных пляжах и в солнечных санаториях.
В пионерлагере я себя чувствовал прекрасно. Сказочная красота, отличное питание, посещение различных мест, как например Курзал, походы ежедневно к морю на пляж, прогулки на катере в море. Чего ещё можно желать? Что такое море, пляж, я думаю, объяснять много не стоит.
Я вспоминаю ежедневные походы к реке Сейм, купание и всё прочее, на родине. Это своё, свои прелести самого раннего детства. Они незабываемы. А здесь свои преимущества. Здесь знаменитое Чёрное Море. Сравнивать одно с другим невозможно. Например, поход в Курзал. Это сказочное место. Здесь столько красивого и необыкновенно интересного! О растительности я уже не говорю. Тут было всё, от А до Я. Всякие тропические «заморские» растения и деревья. В каждом уголке сказочные персонажи. То Баба-Яга, со своей ступой и метлой в избушке на курьих ножках, то вдруг Кощей Бессмертный. А вот огромная голова в шлеме, торчит из Земли, и дует изо всех сил на огромного всадника-богатыря, который сражается с ней.
А ещё море синее и старик с неводом, а вокруг плавают красные золотые рыбки. Да куда ни ступишь, всюду столько много интересного! У лукоморья Дуб зелёный с цепью, по которому ходит Кот учёный. Столько впечатлений, всё не пересказать и не описать.
Незабываема прогулка на катере в море. Лёгкий прохладный ветерок обдувает лицо… Впереди только синяя бесконечная даль, да кое-где покажется какой-нибудь корабль. По бокам на волнах сверкают мелкие блестящие «зайчики», да играют солнечные лучи. Берег где-то далеко, потерялся из виду. Эмоций много. Впечатлений от этих прогулок не передать. Для меня это всё было ново, впервые.
Испанцы
Я вспоминаю, как к нам в пионерский лагерь привезли небольшую группу, человек 25–30 ребят из Испании. Нам говорили, что в Испании идёт война, и это дети то ли погибших родителей, то ли их родители воюют там. Нам надо было их хорошо встретить, радостно их расположить к себе, установить хорошую дружбу. Они были хорошие ребята, хотя вначале ничего не понимали по-русски, так же как мы по-испански. Но мы быстро научились понимать друг друга, вначале с помощью жестов и мимики, а затем они быстро начали осваивать многие наши слова. Хорошая дружба решала всё. Мы знали кто они, и поэтому всё делали, чтобы им было хорошо.
Время, проведённое в пионерлагере в Евпатории, это что-то особенное и незабываемое. Больше такое в жизни не повторится. Да и в других лагерях мне больше не довелось побывать. Потому что вскорости в гости к нам непрошено нагрянула война, страшная война…
А это уже другая жизнь, если её можно назвать жизнью, другая эпоха. Это уже другие реалии, с голодом, холодом и смертью, смертью, смертью. Но это было несколько позже…
О природе
До сих пор я рассказывал о красоте парков, о природе в городе Евпатории. О морской красоте. Но в целом природа Крыма не однообразна. Побережье – это одно, а в целом, весь Крым – это другое. Крымская природа совсем не такая, какой я описывал природу на моей родине. Если не считать горную часть Крыма и морское побережье, природа которых сильно отличается от основной части полуострова.
Например, Дувановка расположена в степной части Крыма. Кругом степи, да небольшие оазисы из искусственных насаждений, в виде лесных полос и парков. В этом селе когда-то был помещичий парк, небольшой. Когда-то он был красив. Осталось много старых насаждений. Это южные колючие акации с иглами до 15 сантиметров длиной, всякие вязы, вересковые кустарники и ещё какие-то неизвестные кусты. И очень много сирени. Сирень всюду по периметру, это сплошные заросли, и все аллеи по центру. Сирень так разрослась, что до сих пор является украшением села. Весной, когда она зацветает, это такое невероятно красивое зрелище! Я так люблю этот кустарник! Любил в детстве бродить, играть в этих аллеях.
В парке на поляне часто с ребятами мы любили играть в различные игры, с мячом и другие. Раньше в нём водилось много различных птиц. От мельчайшей пташки колибри до разных пород диких голубей. Мне очень нравится птица удод. Это такая разноцветная птичка, пёстрая, необыкновенно красивая, с длинным клювом и шикарным, распускающимся веером на голове.
А как интересно поёт: «Гу-пу-пуп, Гу-пу-пуп». Смотреть приятно. Загляденье! А вот соловья в парке никогда не видел и не слышал. В настоящее время от этого парка почти ничего не осталось. Какие-то очень, ну уж очень «умные» руководители решили застроить этот парк жилыми домами, одноэтажными. И теперь там несколько улиц. От парка осталось несколько островков у домов, да по периметру с одной стороны – остатки сиреневых кустов.
Очень жаль смотреть на всё это. До войны ещё был парк, пусть худой, но был. А уже после войны добили остатки.
Лесные полосы
В степной части Крыма нет лесов. Это, в основном, голая степь. Местами по балкам есть озёра, заливаемые дождями и весенними паводками. В совхозе Первомайский, как я уже говорил, огромная территория, это десятки тысяч гектаров земельных угодий. В том числе и пахотных, и пастбищ. В Крыму за много лет до начала войны проводилась большая работа по преобразованию природы. Проводилась посадка повсеместно лесных полос.
Это делалось так. Все поля разбивались на квадраты, размерами в зависимости от конфигурации, размера и расположения полей. Полоса протягивалась от начала какой-либо подъездной дороги, и до конца участка. Иногда такая полоса тянулась на километра полтора-два и более. В основном направление их было с севера на юг. Затем, параллельно этой полосе, на расстоянии километр-полтора – вторая, затем третья, и так далее. В зависимости от общей площади. Затем такие лесополосы делаются перпендикулярно им, так же примерно на таких же расстояниях, но в направлении с востока на запад. Таким образом получается общая «Сетка», состоящая из прямоугольных квадратов.
Сама лесополоса, шириной 15–20 метров, засаживается рядами различных деревьев и кустарников, на расстоянии двух метров ряд от ряда. Таким образом в полосе было около 10 рядов. В полосе высаживались абрикосы, дикая вишня, клён, ясень, иногда акация, и множество различных кустарников, вперемежку с деревьями.
Для чего производилась посадка лесных полос? В Крыму часто бывают пыльные бури. Иногда задует «Суховей». Дожди в Крыму бывают редко. Почва в это время пересыхает… Восточный ветер сильный, порывистый поднимает верхний слой почвы, выдувает её иногда даже с корешками озимых, и такая пыль поднимается на сотни метров вверх. В воздухе ничего не видно, глаза открыть нельзя, пылью забивает нос, рот, глаза… Эта пыль засыпает всё вокруг. Она проникает в дома, во все щели и оседает толстым слоем на всех предметах и подоконниках.
В это время невозможно находиться на открытой местности, или на улице. Дует вроде метели. Такой буран поднимает пыль на большую высоту и несёт её с большой скоростью. В поле в это время настоящая тьма… Ветер выдувает верхний слой почвы, вскрывает корни посевов и несёт вдоль поля до какого-нибудь препятствия.
Таким образом уничтожались посевы целых полей. Чтобы этого не происходило, чтобы сохранить посевы, и была разработана программа преобразования природы.
Когда мы приехали сюда, к новому месту жительства, эта работа по посадке лесных полос была в разгаре. Хотя она началась задолго до нашего приезда, задолго до начала войны.
Я, как и взрослые, включился в эту работу, и как только мог, помогал. Это для меня было довольно интересно. Длилось это долго, ещё не один год. Пытались частично засадить и опустевшие места старого парка. Копали ямы, сажали саженцы, поливали, и так далее.
Лесные полосы частично укрощали деятельность пыльных бурь. Они задерживали скорость ветра, разрушали его силу, рассекали его. На противоположной стороне лесополосы, на значительном расстоянии почва не разрушалась. А если учесть, что таких полос много, сотни по всем полям, да ещё и полосы, расположенные перпендикулярно первым, то на большой площади разрушается взрывная сила и направленность. Следовательно, и сохраняется почвенный покров, то есть, верхний слой. Таково было назначение лесных полос.
