В лесных полосах стало появляться много различных птиц, гнездиться в них. А это уже приносило пользу в борьбе с различными насекомыми и вредителями.
Как приятно было в летнее время, в жару углубиться в кусты и посидеть, отдохнуть в тени работающим на полях людям. Летом, когда созревают абрикосы, когда видишь облепленные золотыми, крупными плодами деревья, невозможно устоять в стороне. Идёшь по рядам, выискиваешь самые-самые и утоляешь свой аппетит. В это время лесные полосы не пустуют. Их очень много, а сколько же в них абрикосов!
На дорогах, идущих вдоль лесополос, стоят машины, машины, машины. Мы, мальчишки, уходили на дальние лесополосы, где меньше, или вовсе не бывает людей. И там искали самые вкусные абрикосы – «Калировку» (сортовые).
Уже значительно позже, когда я служил в Москве, а затем в Подмосковье, когда получал свой отпуск, приезжал сюда с семьёй, и мы с женой набирали много абрикосов, удаляли косточки из них, и сушили. Возвращались домой из отпуска с богатым хорошим урюком.
Был у нас на отделении свой виноградник. Мы, мальчишки любили со стороны лесополосы забираться в виноградник, где нас никто не видит, и вдоволь лакомиться. Нет, мы не воровали, чтобы тащить домой. Мы залезали туда из озорства и любопытства. Наевшись такого, какой мы сами искали, мы также, незаметно ускользали.
Это было одно из наших развлечений. Какие только гроздья там висят и чёрного и белого винограда, в 1,5–2 кг и более! А на вкус мы выбирали сами.
Школа
Жизнь шла своим чередом до лета 1941 года. Семья наша росла. В 1938 году у меня появился маленький братик, Славик. Таким образом, у меня уже было два братика и одна сестрёнка Лида. Люди работали на полях, фермах, в садах. Растили хлеб, фрукты, производили мясо, молоко, шерсть и всё прочее.
Отец работал, как всегда, бухгалтером. Мама справлялась с домашними заботами. Мы же, дети, занимались своими делами. Учились, работали в летнее время, кто мог, и отдыхали. Время пришло идти в школу. В Дувановке средней школы не было. Надо было идти в районный центр, во Фрайдорф. Это в пяти километрах от нашего села. Название это немецкое. В Крыму много проживало всяких народов: русские, украинцы, белорусы, болгары, татары, евреи, караимы, и много ещё других. И жили целыми сёлами. Отсюда и названия и немецкие, и еврейские, и болгарские, татарские, и др.
В то время не могло быть и речи о рейсовых автобусах. Пришлось ходить в школу пешком. Я, конечно, был не один такой. Набиралось нас человек 6–7. Ходили мы все вместе.
Дорога туда была просёлочная. И проходила она через давно разрушенную татарскую деревеньку. Называлась она когда-то Контуган. От неё остались кое-где только останки разрушенных стен, да высокие заросшие курганы. Неизвестно зачем они когда-то были насыпаны.
Всё это давным-давно заросло высоким бурьяном, где водится бесчисленное количество разных по размеру и окрасу змей. Даже ходить там очень опасно. Но нас почему-то туда влекло. Ну очень хотелось в очередной раз увидеть других, новых змей.
Курганы
Я думаю, что эти курганы означают богатые захоронения. То есть, наиболее богатых, обладающих властью людей (Ханов или Беков, кто их знает) хоронили с особым почётом, вот в таких склепах, а после насыпали курган, или холм. Так, очевидно, и было. В таких курганах при раскопках находят останки людей и всякие украшения, а порой и драгоценности. Подобные курганы ещё встречаются в окрестностях Дувановки. Так, есть один курган на расстоянии одного километра от села. Он был использован для того, чтобы на нём установить высокий тригонометрический знак. Я думаю, что это какая-то топографическая привязка, и возможно, это место отмечено на картах. Второй курган, очень высокий, уже на удалении 3-х километров. Расположен он на высоком склоне перед долиной, уходящей далеко вдаль и вниз от кургана.
Эта долина, или балка, очень обширна и занимает сотни, или более гектаров, необрабатываемых земель, заросших высоким бурьяном. Мы туда во время войны ходили охотиться на зайцев. Там было много всякой дичи: зайцы, лисы куропатки, дрофы, журавли, степные орлы, коршуны, и т. д. Там же скрывались волки, которые делали набеги на отары овец в селе.
Курган этот какие-то искатели неоднократно раскапывали. Находили они что-либо там, мне не известно. Может быть, там когда-то было городище, или какое-либо поселение. И этот курган был, очевидно, богатым захоронением. Ведь Крымская земля имеет богатую историю. Какие только народы не жили на ней!
Возвращаюсь к разрушенной татарской деревне Контуган.
Колодцы
В этой разрушенной татарской деревне были два заброшенных артезианских колодца. Остались от них одни зияющие дыры диаметром 2,5 метра, и ничего более. У одного колодца вход оказался почему-то ниже уровня земли метра на 2. А вокруг вроде холмов, бугров, насыпей.
Другой колодец имел вверху отверстие на уровне земли. И рядом сохранилась только часть каменного столба. Все эти входы в колодцы не были ничем ни ограждены, ни закрыты. Любой человек в ночное время мог случайно найти туда дорогу, и, видимо, свой последний путь.
Нас же где только не носило. Мы там часто околачивались. Глубина данных колодцев 90 метров – даже подходить к ним было опасно. Почему мы здесь часто бывали? Да потому, что мы ходили в школу через эту деревню, и миновать её никак нельзя было. Было даже ходить через развалины этой деревушки очень опасно. В этих бурьянах и буграх было столько разных змей, иногда огромных, длиной 2–2,5 метра. При встрече с такой змеёй, мы от неё шарахались как зайцы, в разные стороны. А нам часто приходилось срезать угол и идти через эти дебри.
И не было случая, чтобы из-под ног не уползали всякие гады. Мы неожиданно отпрыгивали в сторону, чтобы не наступить, или не подвергнуться укусу змеи.
А о колодцах речь ещё будет идти дальше.
«Великан»
В школу ходить в тёплое время года хорошо. Светло и мухи не кусают. Вместе шагать, конечно, весело… А вот зимой было совсем другое дело. Ещё как кусают. Особенно, если зима злая. Правда, в Крыму это нечасто бывает. Но иногда случается. Так, в 1939 году была очень снежная и холодная зима. Снег выпал около метра. Дома пурга заносила под крыши.
Вот в такое время идти в школу было большой проблемой. Можно не пойти, пропустить день-другой. Но, а дальше что? Нет, идти надо. Я среди всех своих сверстников был ростом ниже всех. А некоторые ребята были очень рослые, да притом старше меня года на два или три. Надо было после «заносов» самим прокладывать тропу. Я всегда плёлся в хвосте, не успевал за ними, отставал и уставал. Они уйдут вперёд, а потом меня ожидают. И это им надоело.
И вот один из моих товарищей, Вася Щукин, говорит: «А ну-ка, иди сюда, Великан. И он, посадив меня на плечи, понёс. Потом передал меня другому. И так по очереди меня тащили на своих плечах. А мне и стыдно, и смешно. Как в стихотворении. А что делать. Раз я сам не в силах, а друзья хорошие. И если бы это было один раз. Но это повторялось, там, где было трудно.
И ведь это со мной не впервые… Как я уже писал, когда я пошёл в первый класс, ещё на моей родине, в сильный мороз и снегопад мама возила меня на санках в школу, и забирала назад. Как это понимать? Смешно!
Это довольно забавная история. Но с тех пор я на всё время, пока не повзрослел, оставался Великаном. Как это вам нравится? Так в кругу друзей меня всегда и называли – Великан, либо Великаша. Это прозвище у меня было первым, ну а затем были и другие.
Но о них, возможно, я ещё расскажу позже.
О природе ещё раз
Я ранее писал, что очень люблю природу своей родины. Но поля и степи, окрестности Дувановки, я тоже очень любил, и привязался к ним. Это такие огромные просторы! Весной, когда появляются всходы посевов пшеницы, эта бархатистая зелень так радует глаз! Куда ни бросишь взгляд, всюду зелёные просторы. Это так красиво! А когда зашелестит колосьями созревающая пшеница, когда колосья начнут шептаться, когда всё поле ходит волнами от дуновения ветерка, трудно оторвать свой взгляд.
Когда идёшь вдоль такого поля, смотришь на подорожник, на голубые васильки по краям полевой тропинки, сердце радуется. А вот, высоко в небе, над полем, трепыхая крылышками, висит в одной точке жаворонок, и так отчаянно поёт! Его голосок звенит, восхваляя Весну, Солнце, и всю эту прелесть. Такое в лесу не увидишь. А чего стоит услышать перекличку перепелов в созревающих полях пшеницы. Это можно услышать только здесь. У себя на родине я этого не наблюдал. Может быть, там перепела не водятся. А может быть потому, что я в этом возрасте не был на пшеничных полях, был слишком мал. Не знаю.
Уборка урожая
И в этот период, когда все поля стоят в копнах, стогах соломы, это тоже очень красиво. Во всяком случае, я любил это видеть. Я всё это видел и познавал впервые.
Уборка урожая – это особый вид полевых работ. Это удивительная и неповторимая пора. Это вершина всего огромного и долгого труда всего коллектива. Это венец. К уборке ведётся длительная подготовка. Необходимо подготовить всю уборочную технику: трактора, комбайны, транспорт для отгрузки зерна и перевозки его на тока (бурты). Подготовить эти самые тока. Обеспечить их необходимой техникой для приёма, очистки, сушки зерна, для его хранения в случае непогоды. Транспорт для перевозки зерна в город, на элеваторы, в семфонд и т. д.
Агроном постоянно проверяет созревание зерна на корню. И как только будет готовность, он даёт команду на прокос начальных, окраинных полос каждого поля. И затем даёт разрешение на начало уборки. И вот тут степные корабли – комбайны поплывут на свои намеченные поля, делянки. И зашумят, загудят поля, как в огромном муравейнике закипит работа.
Здесь теперь одна забота: убрать поскорее пшеницу, пока нет дождей, убрать без потерь. Сейчас дорога каждая минута. Нередко во время уборки идут дожди. И тогда она затягивается, и бывают большие потери зерна. Надо успеть убрать вовремя. Работать приходилось и днём, и ночью с фарами. Пошли комбайны по широким просторам друг за другом.
Если хороший урожай, то бункера заполняются очень быстро. Как только бункер близок к наполнению, то над комбайном зависает красный флажок. Это сигнал на выгрузку. И машина уже скорее мчится к нему. Если урожай высокий, то машины не успевают к выгрузке. И тогда комбайн вынужден стоять. А это потеря времени. Транспорта в хозяйстве всегда не хватает.
Комбайнов в полях работает всегда по 6–8 одновременно. На тока поступают горы зерна. Там не успевают его принимать. Работа и здесь похожа на аврал. На одном току с одного конца принимают, разгружают машины, идущие от комбайнов, на другом конце уже грузят перелопаченное, просушенное и очищенное от всяких сорняков и их семян зерно на машине «ВИМ» для отправки в Евпаторию на элеватор, и в Семфонд.
И так без конца, пока не окончится уборка урожая. Мне так нравилась эта кипучая деятельность! Я по возможности также участвовал в уборке урожая. Приходилось выполнять всякие работы. Работал на комбайнах, на копнителях, на разгрузке бункеров. Подвозил воду для комбайнов и тракторов и для работающих на токах. Возил зерно для сдачи государству в Евпаторию.
Ну я уже выше говорил, где мне приходилось работать. Я не отказывался ни от какой работы, какую я только мог исполнять. Шел туда, где я был нужен и способен. Я за свою работу получал зарплату. А каково мальчишке получать свою заработную плату! Но, конечно, главное было не в этом, ведь шла война, и все трудились для нашей Победы. Наверное, в эти годы, и эти сельхоз работы возбудили во мне желание идти учиться на агронома.
Впоследствии это желание было претворено в жизнь. Я стал агрономом, но работать в этой ипостаси не пришлось по ряду причин. Поработал всего один месяц, когда проходил практику в г. Карасубазар, ныне г. Белогорск, в колхозе 8-е Марта. Там я готовился к защите Диплома.
Я любил наблюдать с высокого мостика комбайна, как широкие лопасти хедера нагибают ряды колосьев, и они срезанные в миг острыми ножами ленточного полотна хедера, валками сами ложатся на транспортёр. А тот отправляет их в камеры, где барабаны вытрясывают из них «души», и пройдя через ряд решёт, оставшееся подаётся шнеком в бункер.
И вот оно золотое, свежее, чистое льётся мощным потоком, только что стоявшее на корню, на земле зерно, переливающееся на солнышке, в бункер. Смотреть на это – одно удовольствие. Это прекрасно. Это я вам говорю. Безусловно, это не каждому дано. Естественно, это интересно только сельскому жителю, кто постоянно связан с землёю, с данным видом работ. И если он любит всё это всей душой. Только его могут радовать плоды своего нелёгкого крестьянского труда. А дальше выгрузка зерна из бункера в кузов машины.
Как только наполнится бункер зерном, поднимается красный флажок вверх над комбайном. Срочно подъезжает машина и пристраивается на ходу, параллельно комбайну под выгрузным шнеком. На ходу идёт выгрузка зерна… Комбайн без остановки продолжает свою работу. Так и продолжается, пока не будет скошена вся «пайка» поля. Затем переезд на следующую, и так до конца, пока не будет убрано всё на всех полях.
Урожаи зерновых иногда бывают очень высокими. А порой бывают и неурожаи… Это зависит от ряда причин. Ведь Крым – это Крым. Большое значение имеет севооборот, агротехника возделывания, внесение удобрений, уничтожение сорняков, борьба с вредителями и болезнями и т. д. И ещё много всяких причин.
Крым – это Юг. Здесь постоянная жара, порой нещадная. А для посевов нужны дожди, нужна влага. Когда пройдут хорошие весенние дожди, влаги достаточно, и урожаи отменные. Но порой год засушливый. Ни одного дождя, не только весеннего, но и летнего. Урожая не жди. А бывает и так: идёт разгар уборки урожая, а тут зачастили дожди и надолго… Приходится ждать, когда они прекратятся, когда всё просохнет. Не только почва, но и пшеница. А это невозвратные потери. Зерно часто начинает сыпаться. Бывает, идут такие дожди дни и ночи.
Школа. Октябрьский – адмирал флота
Однажды мы шли в школу, во Фрайдорф. На перекрёстке, со стороны Евпатории, видим, подъезжают три легковых автомобиля. Поравнявшись с нами, остановились. Из них вышли Адмирал флота, и с ним ещё несколько человек, офицеров в морской форме. Адмирал подошёл к нам, поздоровался, поинтересовался:
– Куда, ребятки, идёте?
Мы ответили: «В школу».
– А где ваша школа?
– Во Фрайдорфе.
– А сколько туда километров?
– Пять.
– А что, у вас нет школы где поближе?
– Нет, ответили мы.
– Это плохо, сказал он. – Конечно, вам тяжело учиться.
Потом он представился сказал, что он Адмирал Флота, Октябрьский Филипп Сергеевич. А едет он во Фрайдорф, на встречу с избирателями, где он баллотируется куда-то по этому избирательному округу. Потом он сказал: «Я бы вас с удовольствием подвёз, но некуда вас посадить». Пожелал нам хорошо учиться, попрощался с нами. И они уехали во Фрайдорф. А мы потопали своей дорогой, в том же направлении, держа нос по ветру.
Я тогда не знал, что с этим именем мне придётся ещё встретиться, в конце войны и после войны. Адмирал Октябрьский активно участвовал в обороне Севастополя. Затем он разрабатывал и руководил высадкой десанта в Феодосии, для захвата плацдарма в Керчи, и т. д.
Но это будет позже.
Мы продолжали ходить в школу. Но кроме учёбы у нас были и свои детские дела и забавы. Кроме того, что где-то и мы работали как могли. В 1940–1941 годах мне было 10–11 лет. И работы я выполнял менее ответственные. А вот уже далее, включая 1944–1945 годы, я работал наравне со взрослыми. И мне поручали ответственные работы. Например, сдача хлеба государству на хранение в элеваторы и в Семенной фонд. Машины загружались насыпом. Надо было взвешивать пустую машину, а затем и гружёную, оформлять накладные на сдаваемое зерно. Ну и другие работы в поле, которые нет смысла перечислять, их было достаточно. Я о них уже говорил. Мне уже по-взрослому платили за работу. Ну а пока мы ещё не взрослые…
Были и свои интересы.
Я вспоминаю, как не раз мы ходили посмотреть на журавлей. Как они важно, парами ходят по полю и любуются друг другом. Как они, выгибая шею, вдруг подпрыгивают, взмахнув крыльями. Ходят рядом, пританцовывая. Это надо видеть. Водились они не везде. У них были свои облюбованные места. Обычно, это холмистая, каменистая местность, где из почвы выступают валуны, и плоские камни, и всякие неровности. В этих камнях были кое-где небольшие пещерки и углубления. Там много водилось ящериц и змей. Очевидно, эти камни были и местом их кормёжки.
Эти места были не близко. Конечно, и журавлям там было более безопасно. Они сторонились людей. Мы подходили к ним по оврагам и балкам скрываясь за пригорками, незаметно. Мы долго наблюдали за ними. Сюда мы приходили часто. Очень интересно видеть их, когда они ходят со своими журавлятами. Ходят по полю вместе, кормят их пойманными ящерицами и разными насекомыми.
Вначале журавлята маленькие, серенькие, пушистые. А потом, когда приходим попозже, глядь, а они уже выше колен. Журавли очень красивые, важные, элегантные птицы. На них можно смотреть и смотреть. Но не каждому это дано.
Журка
Однажды мне в руки попался журавлёнок. То ли он заблудился, то ли отстал от родителей. Но он оказался один. Я посчитал, что он один может погибнуть. Могут лисы его подкараулить. Летать он хорошо ещё не умел. Взлетит, немного пролетит 10–15 метров, и садится. Ребята мне, посоветовали взять его домой. Я назвал его «Журка». Кормил я его как мог и чем мог. Иногда ловил ему ящериц. И он довольно быстро ко мне привык и ходил за мною всюду.
Время шло, и он довольно быстро подрастал. Дело было к осени. Он уже был похож на настоящего журавля.
Я с ним часто выходил в поле. К этому времени он уже научился хорошо летать. Но видно привык ко мне, и видеть меня всегда рядом было сильной тягой… Бывало, он взлетит, полетает и сядет на почтительном расстоянии от меня. Походит, поищет что-то в траве, а потом возвращается ко мне. А иногда, если он долго ходит и поглядывает на меня, я позову его: «Журка, Журка, ко мне!», и руками помашу. Он прилетает и садится около меня. Так продолжалось долго. Я уже подумывал, что мне с ним делать, если он останется на зиму. Была уже поздняя осень, когда перелётные птицы улетали на юг. Я с ним ушёл далеко в поле, близко к тем местам, где они водились… И вот в этот день пролетала стая журавлей… Ещё издали я услышал их курлыканье. Смотрю, мой Журка навострил уши, и смотрит в ту сторону, откуда доносится это курлыканье. Вот и появились, эти желанные, ему родственные звуки, и сами родственники. С минуту он стоял, смотрел на них, видно решал, как ему быть. Может, сразу не решался, не надеялся на свои силы. Кто его знает.
Однако он посмотрел на меня, пару раз кликнул вожаку стаи, мол, я с вами, подождите меня, и взмахнув крыльями, медленно стал подниматься. И догонять свою стаю, своих сородичей. Я ему помахал рукой, и сказал: «Лети, лети Журка. Там тебе место, среди друзей. Прощай».
Я часто его вспоминал. Как будто, я потерял своего лучшего друга… Ведь он так был привязан ко мне. Очень жаль. Но всё правильно. Так и должно было случиться.
«Галгазки»
Не раз мы ходили на поиски «Галгазок». На самом деле название этой птицы – галагаз, или пеганка, но мы тогда называли их «галгазки». Эти птицы могут гнездиться где угодно, даже в карьерах. Но всегда вдали от людей. Это такие интересные птицы с чёрными, белыми, оранжевыми, жёлтыми пятнами. Это очень красивая птица! Величиной с небольшую утку.
Но утки обычно водятся у водоёмов: рек, озёр, прудов. А галгазки, как мы их называли, селятся на каменистых почвах, по оврагам, пригоркам и так далее. Гнёзда они строят в норах, в различных углублениях. Но углублениях не в земле, а в камнях. Обнаружив гнездо, мы старались ничего не трогать. Яйца просто лежат на камнях, либо в норе, либо в небольшом углублении. Яйца довольно крупные.
Галгазки по своей яркости и окраске напоминают удода. Только удод мелкий, примерно с галку, и более жёлтый. Я нигде более не видел таких птиц, кроме как в Крыму. Возможно, они севернее и не селятся. Мы ходили их искали, чтобы только посмотреть, полюбоваться ими. Говорят, что раньше их тут тоже не было, не видели. А потом вдруг кто-то увидел такую диковинную птицу, и сообщил об этом, где он её видел и как. Вот и мы потом их обнаружили и узнали, где и как они себя ведут. Потом уже увидели и их гнездование. И любовались ими с удовольствием.
Водились у нас, примерно в этих же местах и журавли, и дрофы, и серые куропатки, и много других птиц. Но галгазки появились неожиданно.
Удод
Интересная птица удод. Их у нас в Крыму множество. Селятся они вблизи людей, в различных камнях, развалинах стен, каменных заборов и так далее. В общем, где только есть какая-нибудь щель, куда бы он мог проникнуть и там вывести птенцов.
Мы часто их там ловили. И часто попадали в щекотливое положение… Выследим, как он юркнет в, какую-нибудь щель в заборе, и быстренько туда. Эта птица интересна тем, что она, подобно скунсу, имеет свой какой-то рефлекс защиты, что ли.
Только всунешь руку туда, куда залетел удод, дотронулся до него, вдруг небольшой всплеск, и твоя рука полная «жижи». И не знаешь, стоит ли вытаскивать этого хитреца из норы…
Все товарищи смотрят на тебя и хохочут до слёз. Хотя все заранее знают, чем должно это закончиться… А вот ты не знаешь, куда руку девать, и обо что её вытереть. Интересно, аж жуть! Птичка эта очень красивая, интересная, просто прелесть! Пёстрая, жёлтая, с чёрненькими пятнами. У неё длинный клюв, на голове большой хохолок, раскрывающийся веером, когда она поёт. А поёт она очень заманчиво: «Гу-пу-пуп, Гу-пу-пуп, пшш-пшш-пшш». И одновременно на голове её хохолок раскрывается веером. До чего же это интересно, красиво и любопытно.
Кто не видел это чудо, советую посмотреть. Не прогадаете.
Другие птахи
Я не знаю как другие, но я люблю наблюдать за поведением птиц, животных, их повадками и действиями. Я знаю, что многие видели, как высоко над головой в небе стоит на месте жаворонок, и трепеща крылышками, поёт, поёт свою очаровательную весеннюю песню.
Или, когда пара или две журавлей танцуют, подпрыгивая, что-то курлычат, обмениваясь кивками головы. Да это же целый спектакль…
А когда серая ворона, скажем так, поёт. Когда она сидит на дереве и каркает просто, это она разговаривает с товарками. А вот когда она поёт, то усиленно вытягивая шею, и наклоняя сильно вниз голову, как бы выдавливая с усилием из себя слова, то это она поёт… Вот обратите на это внимание. Раза два-три произнесёт: «Кар, кар, кар», потом оглядится, отдохнёт несколько секунд, и снова: «Кар, кар, кар», маневрируя своей шеей и головой.
А синичка вспорхнёт, сядет на другую ветку, заглядывая снизу под лист или на сучок, издаёт своё «Пинь-пинь», как бы спрашивая личинку: «Где ты, где ты?».
Вы видели когда-нибудь, когда воробьи в весенний или летний яркий, солнечный день, облюбовав густой куст, соберутся в него несколько десятков, а может быть, и более, и проводят своё шумное, весёлое собрание. Такой там поднимут шум и гам, видно, обсуждают очень важное событие или важные насущные вопросы. Все одновременно чирикают, кричат, доказывая друг другу, что прав только он. Но обратите внимание, нет тут никаких драк, разборок.
Всё решается в дружной весёлой и независимой обстановке. Здесь каждый может выпустить свой пар, и не бояться, что тебя поколотят или общиплют перья. Хороший пример для иных.
Из этой же серой команды ещё один пример. Два воробья что-то не поделили между собой, может быть, одну и ту же подругу, или место под крышей дома своего, и так «скубут» (дерут) друг другу чубы, что перья летят. Дерутся на дереве, налетая друг на друга, и кажется, им места мало, тогда падают на землю, и тут продолжают тузить друг друга, почём зря, долго и зло, пока что-то им не помешает.
О собаках
А вот о собаках. Бывают собаки злые и незлые. Незлые набрасываются, но не очень злобно, и только лают. Полают-полают, и отстают. Эти собаки безопасны. Стоит только на них за махнуться, и всё. Они останавливаются и убегают. А вот злобные могут наброситься и покусать.
Такую трудно остановить камнем или палкой. Говорят, злобные животные и звери, например, медведи, если они нападают, то не любят, когда на них смотрят в глаза в упор. Я сам убеждался не раз, когда на меня бросалась собака. Я, чтобы защититься от неё, смотрел в её глаза, делал вид, что поднимаю камень и бросаю в неё, или палку хватал. Но это мало помогало. А вот мой старший брат Владимир обладал каким-то свойством, которое останавливало собаку. Я видел это сам неоднократно. Идём мы с ним, вдруг летит, рыча, на нас собака, такая злобная тварь… И уже близко, ничто её не может остановить. Сейчас прыжок, и тогда… Это как-то случилось впервые, а потом ещё не раз. Вот он мне говорит: «Не горячись, стой спокойно». Оставалось ей сделать пару прыжков. Он пристально направил на неё свой взгляд. Как говорится, глаза в глаза. Вдруг она остановилась, хвост, который торчал у неё, как антенна, опустился, и она опустила голову чуть вниз и в сторону. И стоит, не лает, и не рычит. И только исподлобья смотрит как-то сбоку. Мы пошли дальше. А она повернула назад и пошла. И такое было не раз, и не с одной собакой. В чём причина – не знаю… Может быть, он обладает каким-то гипнозом. Не знаю. Ничего подобного мы не замечали. Может быть, какая-нибудь энергетика. Но у него, безусловно, какая-то сила есть, которая останавливает злобность собак и вселяет в них страх или ещё что-то.
Карьеры
В окрестностях Дувановки есть старые заброшенные карьеры, где добывали когда-то ракушечный камень открытым способом. Дело в том, что давным-давно Крым был морским дном. На нём образовались толстые отложения панцирей ракообразных моллюсков. Это оказалось хорошим строительным материалом для строительства различных зданий и сооружений.
Вот в этих карьерах и занимались добычей строительного камня. Верхняя порода земли снималась, а затем ракушечник пилили на куски нужных размеров. Это примерно 40×20×15 кирпичи. Ну, разумеется, и других размеров. Карьеры давно заброшены. В них было своеобразное нагромождение холмов старой верхней породы, где были уже отработаны пласты известняка.
Они осыпались и заросли бурьяном и кустарником. А новая добыча перемещалась в другое место. Разработки прекращены уже очень давно. И карьеры стали пристанищем для большого количества животных, птиц, змей, и ещё чего угодно. Там прятались, лисы, зайцы, порой, и волки, и много всякой птицы. Там огромное количество всяких щелей, нор, выработок, ям, и т. д.
А змей, ящериц и другого подобного населения, несметное количество. Иногда мы замечали, как на камнях грелись большие клубки змей. Змеи там встречались различной величины. Мы видели более 2-х метров и различной окраски. А были и очень маленькие, размером с карандаш.
Мы без боязни туда не заходили. Но влекло нас туда как магнитом. Там было много пещер, которые нам хотелось обследовать, посмотреть, что там, а вдруг там какой клад. Там было множество всяких птиц и их гнёзд. Ну что-то же было там интересное, таинственное.
Гоняли змей, нежившихся на солнышке. Махнёшь камнем в клубок змей, и они в разные стороны. Разве не интересно? А таких карьеров было несколько. В одном таком карьере (но это было уже позже), мы разжигали костры и подрывали на них снаряды, мины, бросали гранаты.
Военных лет скупые зарисовки…
Войсковая часть в саду
Перед войной страна жила своей обычной жизнью… Обстановка в мире накалялась. Всё гуще собирались грозовые тучи. В воздухе уже пахло чем-то страшным. Везде шли разговоры только о том, что вот-вот может начаться война. Мы, дети, по-своему понимали это из разговоров взрослых, из повседневной суеты и какой-то боязни. Хотя официально об этом власти не объявляли, что Германия готовится напасть на нас, но люди это чувствовали.
К концу мая 1941 года я окончил 5 классов. Однажды утром мы увидели, что в нашем деревенском старом парке-саду полно военных. Вечером ещё никого не было. А утром – полно солдат. Там усиленно кипела работа. Они рыли окопы, строили перекрытые блиндажи, землянки, оборудовали ходы сообщений. За два-три дня там ничего уже нельзя было узнать.
В центре сада было построено большое глубокое бомбоубежище. Внутри были оборудованы рядами трёхъярусные нары. Может быть, это сооружение предназначалось для раненых бойцов. А может быть, для укрытия от бомбёжки. Но рассчитано оно было на большое количество людей.
По всему саду было построено много блиндажей, перекрытых где в два, а где и в три наката брёвен. Все они были связаны между собой ходами сообщений.
Можно было из одного блиндажа на одном краю сада, не выходя на поверхность, пройти в любой конец сада, в любой блиндаж. В землю зарылась целиком какая-то воинская часть. Всё это мы увидели потом, позднее, когда эта часть также внезапно исчезла, как и появилась. Вечером всюду были солдаты, офицеры, а утром уже никого.
А в то время во дворе совхоза у конторы стояла машина – Радиостанция, и все слушали различные передачи и музыку. Эта войсковая часть – солдаты, офицеры, внесли в наш быт какую-то новую струю. Жизнь в селе как-то по-новому заиграла. Вечерами было столько музыки, веселье вокруг. Всюду молодёжь, девушки, солдаты, танцы. Но это продолжалось недолго.
Война
22 июня 1941 года утро наступило, как всегда солнечное, светлое. На небе ни облачка. Ярко светило солнце. Люди радовались приходу нового дня. И вдруг пришла страшная весть: Война! В селе не было проводного радио. Разные вести приходили разными путями: через газеты, у кого-то были радиоприёмники, но в основном из уст в уста. А сейчас это известие пришло от военных, по этой армейской радиостанции связи. Было выступление Министра иностранных дел В. М. Молотова. Он говорил, что Германия без объявления войны напала на нашу страну и атаковала города, бомбила… Перечисляются города, подвергшиеся бомбовым ударам… С этого момента всё изменилось. Горе обрушилось на каждую, каждую семью. Все понимали, что все мужчины, все ребята уйдут воевать. И кто знает, кто оттуда вернётся. В ту же ночь исчезла вся войсковая часть. Не осталось ни одного человека, я имею в виду, военного. И, видно, покидали свою дислокацию в спешном порядке. Так как мы, ребятня, сразу же ринулись в их расположения, и там находили многообразные забытые вещи.
В блиндажах мы изучали каждый уголок, каждый ход сообщений. Нам интересно было видеть всю эту подземную работу. Это огромная сеть сооружений, оборудованных по последнему слову техники, по военному искусству.
Все окопы, ходы сообщений обшиты досками, только что вышедшими из-под пилорамы. Все укрытия, блиндажи, землянки перекрыты бревенчатыми накатами в 2–3 слоя. Все стены в них обшиты фанерой. Всё так было уютно и тепло, как будто они собирались там жить годы.
Мы смотрели и удивлялись, как они так быстро всё построили, и где взяли столько средств. А ещё нас удивляло то, что так быстро всё это они бросили.
В одной землянке мне попался томик стихов А. С. Пушкина. Я был очень рад находке. Всё-таки, память о начале войны. Но подумав, мне стало жаль этого солдата или сержанта, ведь раз он любил Пушкина, значит он был хороший, добрый человек. Плохой не мог любить стихи.
Другие ребята находили то алюминиевую кружку, то сапёрную лопатку, или бритвенные принадлежности, перочинный нож, и т. д. Мы подумали, может быть, они ещё вернутся. Но где там… Одним словом, началась война. Нам говорили, что это у военных были какие-то ученья.
Когда здесь были солдаты, это конечно, было явление в жизни села. Как всё изменилось! Для молодёжи это были праздничные дни. Но всё так неожиданно появилось, и ещё быстрее исчезло… Война есть война.
А ведь время было летнее. На полях ещё кое-где шли уборочные работы. Зерновые, наверно, убрали, но ещё в полях были другие культуры, такие как подсолнечник, кукуруза на зерно и прочие. Мужчины почти все ушли на фронт, а работы проводить ещё было надо. Урожай в этом году был хороший, особенно зерновых. Семенное зерно полностью заложено на хранение.
Амбары и хранилища были полностью засыпаны зерном до основания. Государству норма сдачи была выполнена полностью и перевыполнена. В общем, всё было хорошо. Но вот все планы нарушила война.
Когда войсковая часть покинула наши пределы, то прошло не так уж много времени, и всё снова изменилось до неузнаваемости. Там, где ещё недавно был какой-то рубеж обороны, такие фортификационные сооружения, остались лишь одни руины. Остались окопы, ходы сообщений, бруствера. А на месте блиндажей – только ямы, полуразрушенные и полузасыпанные. Всё было ободрано до последней щепки. Куда девалась фанера, жерди, брёвна из обшивки окопов, блиндажей, перекрытий, из убежища? Всё это был дорогостоящий первосортный материал. А может быть, и всё было правильно сделано. Не оставлять же всё фашистам. А людям всё это пригодилось. Ободрали всё, как липку.
Военный призыв
Сразу же начался призыв, точнее мобилизация всех мужчин и ребят, достигших призывного возраста. Не всех, конечно, в один день. Но почти ежедневно отправлялись в сопровождении женских криков и слёз в военкомат Евпатории мужчины.
На третий день и наш отец был призван и отправился в военкомат в Евпаторию. Мы с братом Владимиром поехали туда же, чтобы проводить и проститься с отцом. Военкомат, помню, находился рядом с городским драмтеатром и недалеко от моря. Во дворе военкомата и вокруг было столпотворение. Народа вместе с провожающими было очень много, и люди всё прибывали и прибывали на сборный пункт. Там уже нельзя ничего было разобрать, где кто. Мы и не могли видеть отца. Были всякие построения, перестроения, переклички. Куда-то их уводили.
Мы с братом «прокантовались» там до вечера. Отца так и не увидели. Подходит ночь, а куда нам деваться? В городе ни родных, ни знакомых, чтобы где-то переночевать.
После долгих блужданий, мы решили этот квартирный вопрос очень быстро и просто. Нас, конечно, никто не отважится пустить на ночлег…
Граница
Мы пошли на берег, к морю. Благо, море находилось недалеко, можно сказать, рядом, где-то метров 500–700. На берегу мы обнаружили две перевёрнутые лодки. И довольно большие. Забрались мы под них. И легли, прижавшись друг к другу. У берега моря ночью-то холодно. Какой уж тут сон. Мы довольно долго так лежали. Потом слышим, где-то раздаются голоса, разговоры, и они всё ближе, ближе. Идут с фонариком, освещая всё впереди, по бокам.
Подошли к нашей лодке. Очевидно, ещё не доходя к нам, освещая всё впереди, они увидели что-то тёмное под лодкой, потому что подошли к лодке уверенно. Наклонясь вниз, и светя на нас фонарём, один говорит: «А ну-ка, кто здесь, вылезай!». И из нашего «рая в шалаше» нас выволокли на свет божий, как подозреваемых, вроде диверсантов каких.
Ведь шёл уже четвёртый день войны. А береговая черта Чёрного моря – граница. «Брат попал, и я попал. Оба мы попали». Дело в том, что мне всего 11 лет. А брату уже 16 лет. Это уже взрослый человек, и может быть шпионом или диверсантом. Мы им объясняли, что мы, и кто мы. Что мы провожаем отца. Но разве можно нам поверить сразу? Звонили куда-то, уясняли. Наверное, звонили в военкомат, проверяли. И до утра нас оставили в отделении милиции. А доставил туда нас пограничный наряд, который делал обход и нас обнаружил там, на берегу моря.
Это был маленький эпизод, но уже другой жизни. Та, довоенная пора осталась там, далеко, в прошлом. Хотя прошло всего четыре дня. Пошёл другой отсчёт времени и жизни.
И вот она, пришла к нам в гости, незваная, страшная война. Свалилась на голову внезапно, хотя об этом постоянно говорили, с надеждой, что Бог даст, пронесёт её мимо, и не будет войны. Но она, как видите, нас не миновала. Ещё вчера люди трудились. Только что убрали с полей хлеба.
Сколько было возможно, теперь вывозили зерно, началась эвакуация скота. А это значит, что скот угоняли стадами. И гнали куда-то к переправе. А она у нас только одна, в Керчи. Возможно, отправляли и кораблями. Вывозили зерно, а его была уйма только на нашем отделении. А таких отделений в совхозе шесть. Разве можно было всё вывезти? Конечно, нет.
Приезжает к нам директор совхоза Каташук. Ему было приказано всё зерно, которое остаётся, облить керосином и сжечь. А он был человек добрейший. Но он, рискуя своей жизнью, распорядился по-иному. Он отдал приказ своим рабочим: «Берите хлеб, прячьте, зарывайте в землю, куда хотите… Запасайтесь, кто как может. Кто знает сколько будет длиться война»
Ну и люди прятали зерно куда только могли. Копали глубокие ямы, использовали окопы, устилали дно и бока соломой, фанерой и подносили, подвозили зерно, засыпали туда. Прятали десятками тонн. Закапывали в землю то, что только что убирали с полей. Маскировали всё это, чтобы немцы не обнаружили. Но всё это делалось всеми и на виду у всех… Вот в этом и беда. По сути, никто никого не боялся. Все это делали, не скрывая. Говорят, в семье не без урода. Это точно.
Нашёлся один подлец, Иуда. Старичок, который ходил вынюхивал, высматривал всё и мотал на свой цыганский чёрный ус, кто, куда, и сколько закопал зерна.
Старичок этот давно работал в совхозе сторожем-объездчиком. Охранял поля с пшеницей. Никто никогда не интересовался им, кто он и откуда родом. Все думали, что он цыган. Ну цыган и цыган. Какие ещё могут быть вопросы. Говорил он с цыганским акцентом. Женат был на такой же чёрной, как и сам, женщине. Поди, узнай, кто они. Был у них сын, Марко. Моего возраста. Мы вместе с ним гуляли, как и все ребята. Я уверен, что и сын до поры до времени не знал, кто его отец.
Этот подлец всех знал прекрасно. Да в селе все знают друг друга, и обо всём знают. Работал он как и все. А он, оказывается, был пленным австрийцем. Остался с первой мировой войны в России. Вроде, жил как все. И на тебе! Такой сюрприз. Как только появились в селе немцы, этот «вояка» тут же с белой повязкой на рукаве стал расхаживать по селу и руководить вместе с немцами. И ещё как он с ними «гыргатал» по-немецки. Австрийцы и немцы говорят практически на одном языке. Он стал у немцев и переводчиком и полицаем. Вот тут он раскрылся вовсю. И надо сказать, что он был наш сосед. Я несколько забежал с этим негодяем вперёд. Это потому, что речь впереди шла о том, как прятали рабочие свой хлеб. И как эта подлая скотина всех выдала. О нём далее ещё будет идти речь.
Вернёмся несколько назад.
Я уже говорил, что война галопом, без дорог, примчалась к нам и влезла на порог к каждому.
Немцы подошли уже к Перекопу. А бои шли ещё на той стороне, на Украине. И вот-вот они ворвутся в Крым. Отдалённые раскаты уже доносились к нам. От нас до Перекопа рукой подать – какие-то десятки километров. Знать, они уже катили к нам на всех парах.
Карьер
В один из солнечных дней я, мой брат Владимир и наш товарищ Ваня Кулешенко решили пойти в старый заброшенный карьер. Ну просто так, побродить по нему, заглянуть во все выборки и щели. Мы туда ходили не раз. Находился карьер недалеко. В километре-полтора от села в северном направлении. Справа от карьера, метров в 500–700 проходила магистральная, основная дорога, соединяющая Евпаторию с Украиной, через Перекоп.
Придя в карьер, мы развели костёр, ведём свои ребячьи беседы. Мы ещё не успели что-либо обследовать. Вдруг до нас стали доходить, долетать отчётливо взрывы, гул канонады.
И вот, появились в воздухе самолёты. Один самолёт сделал круг над нами, вначале издалека. Мы сразу поняли, что это немецкие самолёты. У него под брюхом чёрные кресты.
Самолёт-истребитель пошёл на второй заход. Мы мгновенно дали тягу. Спрятались в лесополосе, которая находилась рядом. Самолёт дал очередь из пулемёта по карьеру, по костру, где только что были мы. Рядом проходила дорога, недалеко, по которой, конечно, отступали наши части… А летчик, наверно, думал, что в карьере прячутся наши солдаты, и может быть, там засела пехота. Вот так и встретились мы впервые с войной. Пусть она коснулась нас чуть-чуть стороной. Но коснулась. Но и здесь могли быть другие последствия. Можно сказать, что мы заглянули ей в глаза. И знали, что она несёт, и что ещё будет впереди.
Кто куда, а я в райцентр
Убежав из карьера, брат и Ваня Кулешенко, отправились скорее домой. А я, неизвестно с какого перепугу, решил идти в райцентр, во Фрайдорф, разведать обстановку.
Зачем меня туда понесло, я до сих пор не знаю и не пойму. Ведь что-то укололо меня в заднюю часть. Как будто мне было мало того, что было в карьере, захотелось ещё чего-то. Ведь не было никакой необходимости идти туда.
До райцентра было километра три с половиной от того злополучного карьера. Когда я туда прибыл, то увидел у центрального раймага большое количество людей. Я вначале и не понял в чём дело. Они сновали туда-сюда. В магазин, из магазина, и в руках у них всякие товары. Я думал, что они помогают переносить куда-то товары. Думал, сейчас и я подключусь. Но когда подошёл ближе, вижу тут дело пахнет керосином. Люди просто грабят магазин.
Там был настоящий бедлам. Я думаю, а где же милиция? Куда она смотрит? Люди хватали, хапали всё, что попадёт под руку. Всё шумело и орало, и двигалось в разных направлениях, как в муравейнике. Я зашёл в магазин, и ходил вдоль полок, разинув рот, и понятия не имел, чего же мне надо. Люди тащили рулоны мануфактуры, различные дорогие костюмы, всякую одежду, обувь, посуду, и так далее. Мне, всё что они тащат, было «до фени». Зачем мне эти рулоны, костюмы и всё прочее? Но раз я сюда попал, и все тащат всё, то что-то было надо и мне?
И наконец, и я прибарахлился. Набрал десятка два самых малых размеров пачек фотобумаги. Напихал я их за пазуху, сколько влезло. Даже снизу рубашку поддерживал руками, чтобы не вывалилось. И думал, вот теперь я самый богатый. И ещё достал набор самых маленьких чайных ложечек в коробочке. Вот теперь я думал, что я и самый счастливый человек. Задрав нос выше фуражки, я попёр напрямик, через аэродром домой, через поле.
Почему народ отоваривался так смело и уверенно? Да потому, что местной власти уже не было. Некому было управлять и подчиняться. А фрицев тоже ещё пока не было. Было безвластие.
Когда я подходил к аэродрому, низко-низко, почти над головой пролетел немецкий самолёт, с жёлтыми крестами на брюхе. Это был не боевой самолёт. Не бомбардировщик и не истребитель. Вроде нашего кукурузника, но с одинарным крылом и раза в три-четыре больше.
На аэродроме не было ни одного нашего самолёта. Всюду были пустые капониры, укрытия, на которых были разбросаны маскировочные сети. Валялось всякое аэродромное оборудование, ящики из-под патронов, кучки патронов в обоймах и без них. На кончиках пуль так заманчиво красовались цвета: красный, зелёный и другие. Это были трассирующие пули.
Я набрал, набил все карманы патронами, да ещё и пихал их к пакетам за пазуху. Загрузился под завязку, как говорят. И минуя все дороги, вышел на окраину и через поля, напрямик потопал в направлении Дувановки. Когда я прошёл ряд полей, две лесополосы, миновал бывшее татарское село Контуган и подходил к шоссе, которое надо было пересечь, оставалось до шоссе метров 150…
Первая встреча. Вот те на! «Здрасте, приехали!»
Вижу, передо мной на дороге, идущей со стороны Перекопа в сторону Евпатории, идут большие военные машины, а на них сидят рядами солдаты. Это была первая разведколонна. Она встала напротив меня. Вижу цвет одетых военных был явно не защитный. Какой-то сине-зелёный. Я понял, это немцы были. У меня появилась дрожь в коленях. Я тоже встал и стою.
Но когда ещё шёл, я понял, что к чему. И начал незаметно из карманов выбрасывать патроны, выковыривать их оттуда. А они ведь в обоймах, цепляются, не хотят вылезать из карманов. От напряжения я вспотел. Я стоял и потихонечку продолжал их выбрасывать.
С машин мне машут руками, зовут к себе. Я уже подумал, ну всё, конец. Ведь у меня патроны… Я же их все выбросить не успел. Спросят, куда я их несу? Да и будут ли спрашивать?
Моим ответам не поверят. Я стоял, стоял и сел. Уже ждал очереди из автомата. Так продолжалось несколько минут. Мне показалось – вечность. Я не поверил своим глазам. Машины тронулись, и все ушли в сторону Евпатории. То есть туда, куда и держали свой путь.
Я немного подождал. Когда машины опустились в низину, я на всех скоростях перемахнул через шоссе, вроде партизана.
Я так понял, что это был авангард, разведка. Это уже была вторая встреча в этот день с нежданными «гостями». Первая в карьере, вторая здесь.
С этого дня появились оккупанты в наших краях, от Перекопа до Евпатории.
Осень 1941-го. Эскадрон
Мы особенно не видели, когда прошли наши последние отступающие части. То ли днём, то ли ночью. На нашем перекрёстке у села стоял домик дорожного мастера. В нём он жил с семьёй, тут и работал. Бои шли уже под Перекопом. Вот-вот немцы появятся здесь. Собрав свои манатки, мастер с семьёй куда-то уехал. Сторожка осталась пуста. Вокруг домика ещё были кое-какие постройки: навес, сарай, туалет во дворе, небольшая оградка.
И, видно, в последнюю ночь, перед появлением колонны машин с солдатами, которую я видел, какой-то кавалерийский эскадрон вошёл во двор и разоружился. Почему я говорю, что разоружился? Да потому, что в сарае, под навесом и во дворе оставлено много оружия, боеприпасов, снаряжения. Был один лёгкий миномёт и куча к нему мин. Ручной пулемёт Дегтярёва, много цинков с патронами к нему, много цинков с патронами к карабинам и пистолетам разных марок. И коротких, и длинных. Ракетница, и много к ней сигнальных ракет.
Целая куча коротких кавалерийских карабинов, сабель, сёдел, и другого имущества. Видно, этот кавалерийский эскадрон, потеряв всякую надежду, может быть, не имея связи со своим командованием, не зная, что делать и куда идти, решил закончить здесь свою борьбу и разойтись. Так это было или иначе, кто его знает. Но факт налицо.
На следующий день, как только мы обнаружили такой клад, у нас сразу мозги набекрень. Сколько добра, и всё это нам? На халяву! Глаза наши разбежались в стороны и полезли на лоб от счастья. Бери, что хочешь, и сколько душе угодно. Пулемёт, гранаты, мины, карабины, шашки, миномёт, патроны, и т. д. Бери – не хочу! Да, тут любой с ума сойдёт!
Мы прекрасно понимали, чем всё это пахнет, чем это может обернуться… Но устоять было невозможно. Разве нас что-то могло уже остановить, чтобы не завладеть таким добром, посланным нам самим Богом. И мы его стали брать, брать, брать…
У каждого на плече появился коротенький карабин, на боку шашка. Патронов было столько, что мы потом начали прятать цинки под мост, закапывать, прятать на крышах под черепицу, и кто его знает ещё куда, в расщелины заборов, а потом и не помнит никто, где и что. Прятали и закапывали карабины и шашки. У каждого было оружие не только на плече, но и в запасе.
Прежде чем запасаться оружием, мы опробовали его боевые качества. Подняли там, у домика, такую стрельбу! Наше счастье, что рядом нигде не было немцев. По дорогам ни в одном направлении нельзя было ни проехать, ни пройти. Правда, желающих куда-то ехать или идти было мало. Видно, потому что пришли немцы и люди боялись куда-то пускаться, даже в короткий путь идти было опасно. Поэтому мы смело стреляли вдоль дорог, надеясь, что там никого нет и не будет. Женщины в селе подняли такой шум! Кричали, ругались. Просили мужчин: «вы разгоните тех ослов, да уши надерите им хорошенько, коли они не понимают по-хорошему.»
Мужчины, как французы, налетели на наш «редут», и давай нас крошить, и давай нас громить… Хватали наши карабины, разбивали приклады, а стволы бросали в туалет. Но на следующий день мы снова появлялись там, и опять стрельба продолжалась. Карабинов у нас было вдоволь, и ещё больше. Очень трудно было нас остановить, коль в руках такой арсенал и столько патронов.
Пулемёт
В домике дорожный мастер забыл или оставил большой деревянный стол. Да, чего я ерунду горожу? Оставил и оставил. Куда бы он с этим столом пёрся, убегая от фрицев? Проще, в домике, посередине комнаты стоял этот стол. Он большой и длинный, что самое главное. Это как раз то, что и надо нам было.
Мы на него установили пулемёт Дегтярёва, и очередями по очереди колбасили в стену, пока в ней не появилась дыра. Стена-то из ракушечного камня. Рикошетов от неё не было.
Мы так увлекались этим видом спорта, что не успевали заряжать очередной диск. Новый стрелок уже терял терпение дождаться лечь на стол. Это было куда интересней, чем палить из карабина куда попало. Да и меньше шума было. В селе не было слышно пулемёта.
Но не все толпились у стола. Кто отстрелялся, помогал заряжать очередной диск. Другие, выпустив очередь из пулемёта, этим не ограничивались. Они шли во двор, и давай палить из карабинов. В селе опять переполох. Женщины кричат: «Мы каждый миг трясёмся. Вдруг нагрянут немцы, что тогда? Всех перестреляют». Да, и это могло случиться в любую минуту.
Немцы могли появиться неожиданно. Ведь это происходило на перекрёстке, на магистральной дороге. Дорога просматривалась в одну сторону довольно далеко, а вот в другую нет.
На расстоянии метров 700–800 дорога делала поворот. И далее уже лесопосадка, и ничего не видно.
Это случилось, или Гоголевский «Ревизор» – немая сцена
А случилось вот что. В разгар наших боевых стрельб у домика вдруг останавливается легковая машина «Опель». Мы этого и не заметили.
Заходят в избушку двое немецких офицеров, видно, высокого ранга, так как у них на погонах кроме белых ромбиков свисали по краям коротенькие «китецы» (витые шнурки), ну как у покрывала или у штор бывает. Они нас застали врасплох. Они стоят, глазам своим не веря. Нас много, и все вооружены. У каждого на плече карабин, а на боку, на ремне, сабля. Мы молчим, как загнанные звери в угол.
Как же так вышло, что мы их не заметили? Да ещё моя очередь была стрелять из пулемёта. Я лежу у пулемёта на столе, палец на спусковом крючке, и готов по команде нажать. Все ждут команду, и я тоже. Ждут, когда вздрогнет пулемёт, и из стены полетят и посыплются ракушки. В этот момент они и вошли. Немая сцена, как у Гоголя в «Ревизоре».
Страх с обеих сторон. Бежать некогда ни нам, ни им – отступать уже поздно. Это длилось буквально несколько секунд, может 5 или 7, не более. Заговорил офицер. Я мгновенно скатился со стола. У нас и языки онемели. Мы первые не могли начать разговор.
Офицер начал расспрашивать дорогу, как проехать в следующее село Курлы. А я ведь немного изучал немецкий язык в 5-м классе. И очень хорошо освоил «Анна унд Марта бадэн». Значит, я себя уже считал знатоком немецкого. Я изворачивался, на словах и без слов, показывая и объясняя куда и как надо ехать. Мы думали, всё, попали, как кур в ощип. И дело наше «труба». Но мы поняли, что и они нас боялись. Ведь их было двое, и третий в машине. Они тоже понимали, что со всеми нами им не справиться. Поэтому, и у них был мандраж. Да ещё у нас в руках такое грозное оружие, как пулемёт. Мы «ого-го». А они что?
Они быстренько вышли, сели в машину и дали по газам. Наверное, думали, что сейчас им вдогонку раздадутся выстрелы. Какое там стрелять! Мы думали, что сами в ловушке. И ещё неизвестно, кто сильнее из нас «давил на газ», убегая оттуда. Нас как ветром сдуло.
Мы думали, что сейчас сюда нагрянет отряд карателей. Но нет, всё было тихо. Обошлось. Я думаю, что они тоже перетрусили и боялись заявить о встрече с нами. Как бы там ни было, слава Богу, что так произошло. И мы решили завязать с этим делом… Не стоит больше рисковать. Игра со смертью – плохая игра. Мы думали, что рано или поздно, но каратели нагрянут сюда.
Мы начали прятать своё оружие. Мы с братом хорошо смазали толстым слоем солидола все металлические части карабина, упаковали в толстую упаковочную бумагу, завернули в несколько слоев в целлофан, или вроде этого. Нашли на окраине сада ход сообщения в пустой окоп.
И туда закопали своё оружие примерно на глубину 80 см. Всё заровняли, зачистили. Ну и заметили это место. Пусть лежат до лучших времён. Прошли годы войны, затем последующие годы. И когда мы возвратились к тому, чтобы извлечь наши карабины, то мы уже не смогли точно определить место их нахождения. Время сделало своё дело. Дожди, весенний снег, ветры и заросли кустарника изменили всё вокруг. Там, где когда-то была поросль, теперь уже стоят деревья, и они переплелись корнями. И ещё, чтобы копать, надо точно определить то место. А это сделать уже трудно.
Мы копали уже не один раз, и всё впустую. Ах, как хотелось найти, снять смазку, очистить и подержать в руках, посмотреть ещё раз на своих далёких боевых друзей, далёкого военного времени. На сей случай надо было бы иметь хороший металлоискатель. А так мы ничего не нашли. Лежит, наверное, оружие там до сих пор.
Исчезли потом и наши сабли, которые мы прятали везде, в расщелинах каменных заборов, под черепицу на крышах и т. д. Куда они подевались? Ведь кто-то их нашёл.
Прошло много лет с той поры огневой. Но в моей памяти остались незабываемые моменты моего детства и юношества. Было оно очень трудное. Испытали мы и голод, и холод, и страх. Но было оно по-детски интересное. Столько всяких интересных случаев, эпизодов, половина из которых забыта, мелькают иногда, как во сне. Трудно порой вспомнить некоторые имена и события, их периодичность.
Эх, кони, мои кони!
Эскадрон, отступая, бросил не только оружие, но и несколько (около десятка) лошадей.
По какой причине они были брошены, неизвестно. Только их бедных, жаль. Бродили они, неприкаянные, по полям вокруг сторожки и перекрёстка, никому не нужные.
Для ребят это был подарок. Начали их ловить и кататься на них верхом.
Однажды я прихожу к перекрёстку – мои друзья ко мне гурьбой. Я ещё ничего не знаю, они меня начали уговаривать покататься верхом: «Ты хочешь испытать счастье? Садись верхом скорее! Она (это лошадь) так прекрасно ходит галопом! Мы её уже испытали. Садись, прокатись, а мы за тобой. Нам тебя и не догнать!»
Забава
А я верхом не ездил никогда. И согласился прокатиться. Почему бы и нет? Я ж надеялся на них. Значит, она спокойная, кавалерийская верховая лошадь. Взобрался я на неё, такой радостный, довольный. Стоит моя принцесса спокойно. А лошадка эта имела свои сюрпризы.
