– Пей! И потом живо в кровать!
И только потом пошла сама переодеваться. После первых глотков Найден перестал стучать зубами о край чашки. На его физиономию, осунувшуюся и постаревшую, стал возвращаться человеческий цвет лица. Он выдохнул с каким-то облегчением и, виновато глядя на меня, спросил:
– Как я оказался на озере, в воде?
Я только хмыкнула:
– Ты у меня спрашиваешь? – Потом, умерив свою иронию, проговорила слегка ворчливо. – Скажи спасибо Хукке. Если бы не он… – Продолжать я не стала. А просто закончила. – Так, теперь ступай в комнату и ложись спать. Разбор полетов и всех остальных загадок переносим на утро. Сейчас голова не работает ни у меня, ни, тем более, у тебя.
Помогла ему подняться и дойти до кровати. Укутав его как следует теплым одеялом, присела рядом на стуле, периодически пробуя ладонью его лоб. Не хватало и вправду, чтобы он простудился. Дождавшись, когда его дыхание стало спокойным и размеренным, как у всякого спящего человека, тихонько вышла, прикрыв за собой дверь. У самой сна, конечно, не было ни в одном глазу, что было не удивительно после такого. Первым делом, я, усевшись за стол, принялась разглядывать предмет, который принес с собой Найден с озера. Это была скорее шкатулка, чем сундучок. Просто продолговатый предмет, лишенный каких-либо украшений, но, несмотря на его кажущуюся простоту, выглядел он весьма изящно. Я бы даже сказала, аристократично. Глядя на эту вещь, я могла смело сказать, что делал ее мастер, и не простой, а высшей квалификации. Это было видно по плавным переходам граней, по подобранной текстуре древесины, сходящейся и подогнанной так, что казалось, будто шкатулка выдолблена из цельного куска дерева, безо всяких стыков. Таких мастеров сейчас, пожалуй, и не было. Да и дерево, из которого она была изготовлена, было старым, очень старым, если не сказать, древним. В чем, в чем, а уж в древесине-то я толк понимала. А вот породу дерева, из которой была изготовлена эта шкатулка, я определить так и не сумела, что меня слегка озадачило.
Потемневшее от времени, оно было пропитано каким-то маслом, а сверху натерто воском, что и позволило ему так долго сохраниться и не пострадать от влаги или от жучков-короедов. Шкатулка была плотно закрыта, а щель между крышкой и основной частью была тщательно замазана какой-то смесью. Поковыряв пальцем, мне удалось отскрести крошку этой замазки. Я, как заправский химик-аналитик, сначала его понюхала. Едва заметный запах смолы и того же воска. Затем, осмелев, осторожно попробовала его на язык. Ну да. Смола, воск и еще что-то, пока мне непонятное, но терпко-горьковатое на вкус. Надеюсь, не мышьяк или что-то подобное. Никаких запоров или отверстий для ключа я не обнаружила. Любопытство раздирало меня на куски, но за ломом я не побежала, даже не встала, чтобы взять нож. Сначала нужно понять, что это вообще такое и откуда оно взялось. Легенду о шкатулке Пандоры я помнила очень хорошо, поэтому осторожность в данном случае взяла верх над любопытством. Вообще-то, я себя считала вполне разумным человеком, способным преодолеть подобный искус. Но вопросов только прибавлялось, и с лукавым бесенышем любопытства справляться становилось все труднее и труднее.
На всякий случай, я взяла эту самую шкатулку и унесла ее вместе с медальоном бабули, тщательно запрятав все это в сундук. С трудом отыскала в старой вазе, где хранилась всякая ерунда, начиная от ниток и пуговиц, кончая старыми билетами в театр еще с позапрошлого года, ключ от сундука. Он довольно долго пролежал там без дела. Никогда и никому не приходило в голову до сего момента запирать бабушкины книги. И выглядел ключ соответственно. Старая бронза позеленела от времени и потемнела. Я с сомнением повертела его в руках, а потом решительно вставила его в личину и с усилием повернула. К моему изумлению, замок, нехотя заскрипев, сдвинулся с места довольно легко. Совершив этот, небывалый поступок для моего дома, я положила ключ обратно туда, где он лежал. На душе сделалось несколько спокойнее. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.
Глава 7
Спать я в эту ночь так и не легла. Заварила себе бодрящего чая и просидела всю ночь за столом, размышляя о произошедшем. Утром мне следовало поехать в деревню. Нужно было, в конце-то концов, отправить мою монографию в издательство, а еще разузнать у участкового, может, он выяснил что о найденыше. За то время, которое прошло с момента, как дед Авдей обнаружил странного человека у озера, прошло вполне достаточно времени, чтобы участковый уже успел позвонить в район и хоть что-нибудь выяснить. Расстояние до деревни было небольшое, всего-то километра три, на велосипеде я бы его преодолела быстро, но оставлять Найдена одного на кордоне я теперь опасалась. Кто знает, что еще на него найдет. Неадекватных действий от него, типа, подпалит дом или баню, я не ожидала, конечно. Но сегодняшняя ночь показала, что за моим подопечным нужен был глаз, да глаз. Брать его с собой? Но это значило идти пешком. А после ночной пробежки по лесу он совсем ослаб.
Я долго прикидывала и так, и этак. В конце концов решила, что оставлю его в доме, но сам дом запру на замок изнутри. Конечно, решение было так себе. Если ему очень приспичит, то он и в окошко вылезет. В каком бы трансе он ни был, а задвижка на калитке сегодня ночью после его ухода из дома была заперта тщательно и аккуратно, я это помнила хорошо. И пса он из ограды умудрился не выпустить, хотя, как я знала, Хукка наверняка рвался идти вместе с ним. Ну не связывать же его, в самом-то деле!! Но выходило, что, скорее всего, мне и придется его именно связывать. Иначе… Бог его знает, что может произойти иначе! А меня потом совесть загрызет. Хотя она вредная и так замучит. Связывать человека, как какого-то бандита, пришедшего ко мне за помощью, было верхом свинства.
Я сидела и размышляла, как правильно мне завтра поступить, а какая-то тонко пищащая, словно надоедливый комар, мыслишка мне ехидно пиликала: «Боишься думать о происшедшем? Пытаешься отвлечь себя всякими глупостями? Ну-ну…» Я рассердилась, и, наверное, поэтому вслух произнесла:
– И ничего я не боюсь! Вот еще глупости! Просто думать о том, чего не понимаешь – пустая трата времени!
А мыслишка мне опять подхихикнула: «Ну, ну…» Я нахмурилась еще сильнее. Ну вот, как результат бессонной ночи и общения с неадекватной личностью – разговариваю сама с собой. Скоро такими темпами, похоже, мне и самой лечение понадобится. Тяжело вздохнула, накинула шаль на плечи и отправилась на крыльцо. Хукка, мирно дремавший после ночной вылазки, при моем появлении встрепенулся, настороженно подняв уши. Я потрепала пса по голове и успокаивающе проговорила:
– Лежи, лежи… Я просто воздухом подышать вышла.
Присела на крыльцо рядом с собакой и уставилась в темноту. Меня мучил один вопрос, от которого я никак не могла отмахнуться. Вот, вроде бы, от всех, что называется, отмазалась, а этот никак не давал мне покоя. То, что Найден был в каком-то непонятном трансе – совершенно ясно. То, как он нашел путь на Плакучее – более или менее, тоже. В трансе человек еще и не на такое способен. Доводилось мне видеть чудеса и похлеще. А вот как он узнал, что в сундуке у меня хранится Звезда Инглии – вот это была настоящая загадка. И ответа на нее я, судя по всему, в ближайшее время не получу. Если только… Если только я сама увижу, как Найден, впавший в транс, повторит этот фокус. Ведь человека в таком состоянии, если правильно все сделать, можно и расспросить. Конечно, не факт, что он ответит вразумительно, но… В общем, я нашла для себя, пускай весьма хлипкое, но все же решение. И мне сразу же сделалось легче. Несколько успокоив как свою совесть, так и собственное любопытство, я отправилась в дом. До рассвета оставалась еще пара часов, которые можно было потратить с большей пользой для собственного организма. Другими словами, был шанс немного поспать.
Заснула я почти моментально. Все-таки, сегодняшняя ночь была не из легких. А проснулась, как мне показалось, почти сразу. Во дворе заливисто и радостно гавкал Хукка. Я моментально соскочила с кровати и ринулась в спальню к гостю. Найден спал, свернувшись по-детски калачиком, тихонько посапывая во сне. Я с некоторым облегчением выдохнула. Такими темпами и кондратий меня скоро может хватить. Прежде чем начать лечить пациента, похоже, сначала нужно было вылечить нервы себе. Ворча что-то совсем нелицеприятное про «неугомонных собак, которые сами не спят и другим не дают», я поплелась на крыльцо. Ох и не завидую я тому, кого принесло ко мне в такую рань! Выйдя на крыльцо и поняв причину столь ранней моей побудки, я не сдержалась и выругалась вслух. Хукка гонял по ограде зайца. С одной стороны меня разбирала досада, что из-за такой глупости пришлось вскакивать в такую рань, а с другой стороны, я почувствовала некоторое облегчение. Никаких гостей, за которыми табуном приходят проблемы, не было. А отсутствие новостей, как известно, лучше, чем новости плохие.
Позвала собаку и закрыла ее в сенях. Потом, открыв ворота, выгнала зайца вон. Правда, получилось это у меня не сразу. Косой тыкался во все щели и дыры забора, через которые пролезть не мог. И прошло минут двадцать, прежде он, наконец, выскочил в ворота и задал стрекача в сторону леса. Солнце уже показалось из-за горизонта, разбрасывая свои лучи-руки в стороны, стараясь обнять ими весь мир. Туман, напуганный рассветными алыми всполохами на горизонте, медленно уползал в овраги и еловые кобры, чтобы затаиться там до вечерней поры, когда Ярило-Солнце уйдет на покой, оставив мир во владении звезд и молодого, недавно народившегося месяца. В общем, день начался.
Дел я себе на сегодня наметила немало, поэтому возвращаться в постель смысла не видела. После обычного обливания у колодца принялась готовить завтрак. Найдену, как он проснется, нужно подкрепить свои силы. И мясной бульон с вареной морковью для этого был самой подходящей едой. Я, конечно, старалась вести себя тихо, не стучать, не греметь, песен во все горло не петь. Но, судя по всему, моя осторожность никому не была нужна. Мой гость спал, как убитый. Все-таки, ночной марш-бросок вымотал его сильно. Позавтракав сама, отправилась в баню, где на чердаке висели заготовленные за лето травы. Сначала нужно было восстановить баланс всего организма, вернуть человеку силы, а уж потом браться за процесс восстановления памяти.
Пока я возилась с отваром, проснулся Найден. Вид он имел весьма удручающий. Про такой говорят: «Краше в гроб кладут». Я только головой покачала. К лечению нужно было приступать немедленно. Накормив его приготовленным завтраком, я сообщила ему, что у меня есть дела в деревне, и попросила его никуда в мое отсутствие не отлучаться. На последней фразе сделала особый ударение, чем вызвала его конфузливую улыбку.
– Прости… Я правда ничего не помню. Ни что случилось, ни как я оказался у озера…
Вопросов про неведомо откуда появившуюся шкатулку и бабкин медальон я задавать ему не стала, боясь возбуждать его и без того расшатанную нервную систему. Все надо делать постепенно. Выразив надежду, что найду его по возвращению там же, где и оставила, схватила свои бумаги и помчалась в деревню, так и не решившись запереть его в доме на ключ. Толку от такого действия будет ноль в случае, если он все же захочет выбраться, а психологическую травму своему гостю я этим нанесу безусловно.
В деревню я домчала буквально за считанные минуты, побив все мыслимые рекорды передвижения на велосипеде по пересеченной местности. Первым делом навестила почтовое отделение, откуда наконец и отправила свою многострадальную монографию в издательство. Вздохнув с некоторым облегчением, продублировала отправление заказного письма телефонным звонком редактору. А затем сразу же отправилась к участковому. К каменному дому сельского совета мы с Василием Егоровичем прибыли, можно сказать, одновременно. Было совершенно понятно, что наш участковый на службе не горит и особого рвения не выказывает, так как время уже близилось к обеду. Увидев меня, поджидающей его на крыльце, Василий Егорович поморщился, словно съел кислую сливу. Из чего я заключила, что, отправив мне на кордон найденыша, о проблеме он начисто забыл. Вот уж воистину: с глаз долой – из сердца вон! Ласково улыбнувшись, я пропела:
– Василий Егорович, доброго тебе денечка! Гляжу, на службу-то не больно торопимся… Оно и правильно. Чего без дела в душном кабинете просиживать.
Участковый мою ласковость не оценил и сердито нахмурился, буркнув:
– Здорово, Вера Константиновна! А ты чего тут? Случилось что ли чего? – Ворчливость в его голосе быстро сменилась настороженностью.
Маленькие глазки на одутловатом красном лице поблескивали из-под белесых бровей выжидательно, и, я бы даже сказала, с некоторым подозрением. Их взгляд словно спрашивал: «Ну, и еще какую пакость ты мне приготовила?» Мне стало обидно. Нет, ну надо же! Сами мне эту проблему спихнули с дедом Авдеем, а теперь, я не я, и лошадь не моя! Поэтому, в долгу я не осталась, сурово сдвинула брови и строго спросила:
– Ты справки в районе навел? Кто таков, откуда в наших краях взялся? Может он бандит какой беглый, а мы тут возле него хороводы водим! Приволокли ко мне на кордон, можно сказать, к беззащитной одинокой женщине не весть кого, а теперь с дедом Авдеем спите спокойно, да? А если он меня по ночному времени прирежет, да в лес уйдет? Что ты тогда делать будешь? Как перед начальством оправдываться?
При моих последних словах участковый аж побледнел, как видно, представив в красках мое окровавленное и растерзанное тело, не иначе. Замахал на меня руками и испуганно проговорил:
– Что ты такое говоришь, Вера Константиновна?! Все я исполнил! В район позвонил, и ответ пришел… – Он огляделся по сторонам, словно выискивая вокруг подслушивающих недоброжелателей. Потом заговорщицки мне подмигнул и уже совсем другим тоном, словно соратнику по борьбе с врагами – диверсантами, произнес. – Айда ко мне в кабинет. Информация закрытая, не для чужих ушей. – И как заправский разведчик, многократно ходивший по тылам противника, оглянулся по сторонам, а затем твердым шагом направился к торцу здания, где и находился кабинет участкового.
Я окинула окружающее пространство взглядом. Никого, кроме нескольких куриц, мирно копошащихся в траве в поисках насекомых на обочине дороги, не углядела. Из чего сделала вывод, что со своей пламенной речью-обращением слегка перегнула палку. Не ровен час, Егорович и вправду слежку устроит, а еще и деревню переведет на военное положение. С него станется. Но послушать, что участковому удалось раскопать о Найдене, хотелось очень. Потому я послушно посеменила следом, катя свой велосипед рядом. Зайдя в прохладный полумрак бывшего купеческого дома, где располагался кабинет нашего доблестного участкового, я, не дожидаясь приглашения, уселась на старенький скрипучий стул, стоявший возле такого же, старенького и слегка потертого от времени стола, и с нескрываемым интересом уставилась на участкового. Егорыч пристроил фуражку на вешалку, достал платок из кармана, вытер им затылок, воткнул вилку электрического чайника в розетку, и только после этого сел на свое место и зашуршал бумажками, стопкой лежащими на краю стола, выискивая что-то. Найдя нужную, так обрадовался, что и мне было впору за него порадоваться. Потрясая у меня перед носом найденным листком, с избыточным энтузиазмом провозгласил:
– Вот, гляди! Из района ответ пришел на мой запрос! Никаких пропавших туристов, никаких беглых бандитов в последнее время в наших краях не было! Из пропавших только одна гидро-ло-ги-ческая экспедиция… – С трудом по слогам прочитал он незнакомое слово. – Да и то, не в нашем районе. – Поднял он вверх палец со значением, чем здорово мне напомнил товарища Саахова из старой кинокомедии «Кавказская пленница». Тот тоже все о районе пекся.
Ожидаемого Егорычем от меня счастья по поводу данной информации я не выказала. Пожала плечами и проговорила:
– Что значит «не в нашем районе»? Тут по нашим лесам границы районов не установлены. Зашли не в нашем районе, а пропали в нашем. Кто это тебе точно скажет? Забыл, как месяц назад всех добровольцев по лесам на поиски отправлял? Может, наш найденыш как раз из этих гидрологов и есть? Ты бы списочек экспедиции запросил, да описание всех ее участников, а еще лучше – их фото. Глядишь, что и обнаружится.
Василий Егорович надулся на меня, словно мышь на крупу, и недовольно пробурчал:
– Ты, конечно, Константиновна, человек у нас всеми уважаемый и, можно сказать, даже любимый (это он припомнил, как я прошлой зимой его пацана от воспаления легких вылечила, не иначе). Но, не в обиду тебе будет сказано, не учи ученого. Уже отправил. Сказали, ждите ответа. Экспедиция была не абы какая, а с какого-то секретного ведомства. Так что, вот, жду… А как только чего известно будет, так я тебе сразу знать и дам. Хотя, мне оттуда, – он поднял к потолку указательный палец, не иначе как намекая на самого Господа Бога. – Короче, – перешел он почему-то на шепот, – сказали, чтобы шибко тут не афишировали, что мы тут кого-то нашли, и на информацию там со всякими фотографиями, чтобы не очень-то и рассчитывали. В общем, все, Константиновна, что мог, я сделал. Остальное, пускай в районе сами разбираются. – И он, состроив физиономию сурового вояки, печатным шагом пошел выключать закипевший чайник.
Я еще посидела немного, размышляя на тему «секретного ведомства». Были у меня на этот счет кое-какие мыслишки. Честно скажу, не очень веселые. У меня почти не было никаких сомнений, кого пришлют на «смотрины». Перспектива подобной встречи меня никак не вдохновляла. Но от меня в данной ситуации, увы, уже ничего не зависело. Поразмышляв еще немного на эту тему, поднялась со стула. Ничего путного на ум так и не пришло. Только мой внутренний голос оживленно нашептывал, что придется нам намаяться с этим самым «ведомством». Под «нами», разумеется, я подразумевала себя и Найдена. Говоря попросту, проблемы грядут нешуточные. Но я твердо знала только одно. Ни про шкатулку, ни про бабкин медальон, ни про странное поведение найденыша я никому не расскажу. А значит, со всеми этими делами придется разбираться самой. И еще, моей основной задачей было поставить человека на ноги и постараться избавить его от амнезии, а что до всего остального… Даст Бог, разберусь помаленьку.
Отказавшись от предложенного Василием Егоровичем чая, сославшись на дела, попрощалась с ним и, все еще пребывая в задумчивости, покинула его кабинет. На улице взяла велосипед и собралась отправиться в магазин. Уж коли я приехала в деревню, то не мешало бы и затариться провизией. Только своей задумчивостью я могу оправдать тот факт, что не заметила у крыльца фельдшерского пункта, расположенного с другого торца здания, Наталью, нашего местного фельдшера, которая стояла с двумя бабками из местных шепотниц-сплетниц. Старушки что-то активно нашептывали фельдшеру, при этом не забывая поглядывать по сторонам. Заметив меня, погруженную в раздумья, одна из бабулек громко поздоровалась, а я при этом чуть не подпрыгнула от неожиданности по причине своей увлеченности полученной от участкового информации и поэтому не замечала ничего и никого кругом. Наталья, не питавшая ко мне теплых чувств, не упустила момента и с ядовитой ухмылочкой пропела:
– Что ж ты, Верка, односельчан-то игнорируешь? Или совсем там на своем кордоне одичала? – Я от такого «здрасти» слегка растерялась.
Наталья была непростая, за словом в карман не лезла, а ее отношение ко мне было всем хорошо известно. Меня она считала шарлатанкой, которая уводит людей от светлого пути науки во тьму мракобесия и предрассудков. Но до прямых оскорблений и хамства до сего дня она пока не доходила. Тем удивительнее и неожиданнее для меня оказался ее выпад. Бабки замерли, не дыша, в предвкушении скандала, очевидцами коего они жаждали стать, за неимением других значимых событий в нашем тихом омуте. Ругаться я не любила, полагая, что нормальные люди все свои разногласия вполне могут решить спокойно и мирно, просто поговорив. И сейчас этого делать не планировала. Но, по непонятной причине, Наталья была настроена весьма воинственно. Не дождавшись от меня ничего, кроме недоуменной усмешки, она продолжила, решив зайти с другого бока.
– Ну что, как там мужик? Ты его уже обаяла своими чарами, или пока только зельями своими ведьмовскими травишь? Чары-то с годами, поди, теряют свою силу. Да и тренироваться тебе не на ком особо. Одно зверье на твоем кордоне только и бродит. – Ее ухмылка сделалась совсем едко-ядовитой.
Нет, я, конечно, человек мирный, можно сказать, безобидный, но хамства терпеть не могла. Остановилась, придерживая одной рукой велосипед, другой рукой откинула назад выбившуюся прядь волос, смерила ухмыляющуюся Наталью с ног до головы прищуренным взглядом. Раздвинув рот в ласковой улыбке, так что заломило челюсть, и пропела сладким голосом:
– Ох, права ты, Наталья Андреевна… Тренироваться не на ком. Да и годики наши с тобой утекают, ох, уходят безвозвратно… Красота-то вянет день ото дня… А что до мужика, так там и вовсе все плохо. Он все больше бредит, а в бреду твое имя повторяет. Знать, шибко ты ему по сердцу пришлась. Я уж и так, и эдак… Нет, ничего не помогает. Все стонет во сне, да твои черты небесные перечисляет. Не знаю, и откуда только так до мельчайших деталей и черточек все запомнил? – Вздохнула я в притворном сожалении. И, видя, как зеленеет от злости лицо фельдшера, закончила, будто в раздумье. – Может, и вправду, к тебе его сюда привезти? Уж ты-то ему быстро мозги вместе с памятью на место поставишь… Ты ведь известная у нас мастерица по этой части. – И заговорщицки ей подмигнула.
Посмотрела на тихонько хихикающих бабулек, неодобрительно покачала головой и, сев на велосипед, порулила к продуктовому магазину. Болтаться в деревне долго не было ни желания, ни возможностей. Найден оставался один, чем тревожил меня безмерно. Уже отъехав метров на десять от компании сплетниц, услышала вслед злобное громкое шипение Натальи:
– Вот сука…!!
Я усмехнулась. В данный момент, из уст Натальи это прозвучало почти как комплимент.
В сельском магазине царила прохлада и тишина. Посетители отсутствовали, что меня нисколько не огорчило. Продавщица, щуплая тихая бабенка по имени Степанида, лет сорока, со спокойным и незлобивым характером, что так было не свойственно представителям ее профессии, сидела за прилавком на высоком табурете и, водя пальцем по странице, с увлечением читала какую-то книгу в стареньком потрепанном переплете. Услышав, что кто-то вошел в магазин, оторвала взгляд от своего занятия и посмотрела на меня, шмыгнув носом. Глаза у нее были, что называется, на мокром месте. Вместо приветствия она страдальческим голосом произнесла:
– Нет, ну ты только поглянь, Вера, какие ж все-таки козлы эти мужики. Ну ни на кого нельзя положиться, ну просто ни на кого!!
Я слегка опешила. Отчаяние, звучащее в ее голосе, грозило перейти в потоки слез. Сама Степанида была замужем за мастером с лесозавода. И, насколько я знала, брак был вполне удачным. Ее Николай не пил запоем, характер имел под стать супруге, спокойный и добродушный, в хождении на сторону замечен не был. Деток они имели в количестве трех штук. И вообще, считались в деревне чуть ли не образцово-показательной супружеской парой. Интересно, что это ее так разобрало на критику мужского пола? Я, коротко поздоровавшись, протянула руку и посмотрела на обложку книги. Надо же… Стендаль, «Красное и черное». Но, насколько я помнила, ничего такого особенного, что можно было бы характеризовать как «все мужики – козлы», в романе не было. Хотя, как знать, у кого и какие чувства вызывает эта история. На всякий случай я покивала сочувственно головой Степаниде и попросила взвесить мне пару килограммов сахара. Но продавщица, как видно, жаждала поделиться своими переживаниями о прочитанном, а кроме меня, на беду, никого из покупателей больше не было. На мое счастье, женщина работала так же проворно руками, как и языком, и вскоре, со скорбной миной по поводу судьбы «несчастных баб», я оказалась на улице, выдохнув с явным облегчением. Господи, как чудесно, что я живу на кордоне, а не в деревне!! Общество моего пса Хукка является для меня вполне достаточным. А излишнее общение меня всегда вгоняло в тоску. Может, и права Наталья? Я совсем уже одичала.
Погрузив все продукты на велосипед, я вдруг заметила деда Авдея. Вел он себя весьма странно, если не сказать чудно. Спрятавшись за раскидистый куст бузины, росший на углу магазина, он подавал оттуда мне какие-то непонятные знаки. Я подошла к нему и на всякий случай оглянулась. Ничего подозрительного или угрожающего, вроде бы, не заметила. Улица была пуста, что и не удивительно. Рабочий день был уже в самом разгаре. Уставилась на деда в ожидании объяснений его загадочного поведения. Но, судя по всему, он этого делать и не собирался. Быстро прошептал скороговоркой:
– Вереюшка, я к тебе седни, как стемнеет, загляну.
И, развернувшись, шустро помчался, не оглядываясь, по улице. Я только рот открыла от изумления на такое поведение деда. Чудны дела твои, Господи! Нет, определенно, с односельчанами что-то происходило неладное. Один играет в стратега, другая хамит, а третий вообще, похоже, записался в шпионы. С этими мыслями о необычном поведении людей, живущих в деревне, я села на велосипед и покатила на свой кордон. Оставленный без присмотра Найден продолжал меня беспокоить.
Глава 8
К своему кордону я подъезжала с замирающим сердцем. Хукка встретил меня у калитки радостным лаем. Это внушало некоторый оптимизм. Войдя во двор, я с облегчением увидела сидящего на крыльце Найдена. Ну, слава тебе, Господи, вроде бы обошлось. Мужчина сидел и что-то выстругивал из куска дерева. Заметив меня, он поднялся, отложив свою работу в сторону, и сделал несколько шагов мне навстречу с робкой неуверенной улыбкой. Заметив в моих руках сумку с продуктами, бросился помогать, чем обрадовал меня еще сильнее. Значит, не все так уж у нас и плохо с памятью. Обычные человеческие чувства, а главное, привычки, не оставили его вместе с потерянной памятью. Поэтому надежда на восстановление была вполне ощутимой.
Весь остаток дня я посвятила заботам о постояльце. Он послушно глотал мои отвары и мою стряпню, приводя меня этим в чувство, граничившее с восторгом. Если он и дальше так будет, то, пожалуй, дня через два-три мы вполне можем приступить к восстановлению памяти. У меня даже возникло искушение попробовать расспросить его о шкатулке. Несколько раз я подходила к запертому бабулиному сундуку, замирала возле него на несколько секунд в раздумье и тут же отходила прочь. Что-то мешало мне открыть его. Какой-то внутренний голос словно нашептывал: «Еще не время…». Своему внутреннему голосу я привыкла доверять, о чем ни разу в своей жизни еще не пожалела.
День прошел весьма неторопливо. Найден охотно брался за домашнюю работу, при этом не деля ее на мужскую и женскую. Все у него получалось довольно споро и ловко. Из чего я сделала вывод, что подобный труд для него привычен. Начиная от мытья посуды и кончая колкой дров. Правда, если работа требовала значительных физических усилий, то он быстро выдыхался, и затем ему приходилось подолгу отдыхать. Но это было делом поправимым. Еду я старалась для него готовить легкую, но достаточно питательную, чтобы быстрее восстановить его силы. Понаблюдав за ним этот день, я сделала вывод, что, скорее всего, он все-таки городской житель. Хотя ему достаточно долго приходилось жить, что называется, на земле. Это впечатление складывалось из множества мелких, казалось бы, совсем незначительных деталей. Как он носит дрова, как набирает воду из колодца, даже как просто сидит на крыльце, гладя мою собаку. Все мои наблюдения могли сыграть свою роль, когда я займусь его памятью.
Когда солнце стало близиться к макушкам елей, стоявших плотной стеной на опушке, Хукка вдруг залаял и ринулся к воротам. По дороге довольно прытко двигался дед Авдей. Ну вот, возможно, одной сегодняшней загадкой станет меньше. Надеюсь, он мне объяснит, чем было вызвано его утреннее таинственное поведение. Я открыла калитку, и дед, как крейсер, влетел на всех парах во двор, устремился к крыльцу и, плюхнувшись на него, стал тяжело дышать, словно ему пришлось от кого-то всю дорогу убегать. Не задавая вопросов, я ринулась в дом и принесла старику большую кружку кваса. Авдей, благодарно кивнув, принялся жадно пить, иногда икая, то ли от резкого напитка, то ли от пережитого, по непонятной пока мне причине, волнения. Утолив жажду, он, одобрительно крякнув, утер тыльной стороной ладони рот и довольно проговорил:
– Ну и квас у тебя, Вереюшка! Точно, как у твоей бабки Айникки. Вот где была мастерица квас ставить! Не иначе, слово какое знала, да и тебя, видать, научила.
Я с милой улыбкой слушала его болтовню, не задавая вопросов. А очень хотелось рявкнуть, мол, не морочь мне голову, а выкладывай, с чем пожаловал. Но терпение и выдержка были, можно сказать, моим вторым именем. Поэтому, прислонившись спиной к столбику крыльца и сложив руки на груди, я терпеливо ждала, когда деду надоест валять дурака, и он начнет, наконец-то, говорить о деле. Не дождавшись от меня наводящих вопросов, Авдей тяжело повздыхал еще немного и наконец начал:
– Я вот что прибег -то. Вчера вечером случилось у меня нечаянно, – он сделал особое ударение на последнем слове. Наверное, чтобы я, не дай Бог, не подумала, что специально. – Так вот, услышал я нечаянно разговор один. Наташка, фельдшерица наша, с Егорычем разговаривала. Говорит, надо Найдена отсель в район везти. Мол, Верка, то есть, значится, ты угробишь мужика своими зельями, а потом им, значится, Егорычу и Наталье перед районным начальством ответ держать придется. Ты же знаешь, Егорыч-то мужик податливый, а у Наташки – характер. С ней, она, даже наши с завода мужики связываться побаиваются. А еще она сказала, что напишет в милицию на тебя заявление, что мол, ты своим мракобесием людей травишь! Во как! Но тут, конечно, Егорыч-то вступился. Помнит ведь, как ты его пацана-то от воспаления легких спасла, когда его этими ати.. анти.., – попробовал он выговорить трудное слово. Потом, махнув на свои неудачные попытки рукой, продолжил. – Короче, когда его уколами-то чуть до смерти не закололи. Говорит, найди, мол, свидетельства, кому Верка, то есть ты, навредила, тогда, мол, и о заявлении поговорим. Вот! – Выдохнул он с облегчением, закончив свое эмоциональное повествование.
Меня его рассказ нисколько не удивил. Ничего нового я не узнала, и соответственно, круглых глаз и испуганных возгласов дед Авдей от меня так и не дождался. Я пожала слегка плечами.
– И чего ты так всполошился? То, что у Натальи на меня зуб, так об этом вся деревня знает. И не первый год это длится, как тебе известно. То, что Найдена могут в район забрать… Так он же не бессловесный чемодан. Память о прошлом у него пропала, но восприятие настоящего у него в полном порядке. То, что он какой-то преступник, надо еще доказать. Не думаю, что его против его воли засунут в мешок и увезут. А все остальное – уж как сложится. Посему, твоя тревога мне совершенно не ясна. Есть что-то еще, или ты просто суетишься на пустом месте?
Дед зыркнул на меня глазом, словно филин на ветке, и проговорил уже спокойным и тихим голосом:
– Я вот что… Все эти дни думал обо всем… Тревожно мне, Вереюшка. Неспроста здесь этот Найден объявился с этим знаком, ой неспроста… Твоя бабка Айникки наверняка бы разобралась во всем лучше. А мне за тебя боязно. Помяни мое слово, добром все это не кончится…
Мне слегка поднадоели его расплывчатые стенания, и я, нахмурившись, проговорила:
– Ты чего кудахчешь, как курица-наседка? Если есть что сказать конкретное, так говори, а не ходи кругами, словно щука в омуте. Ведь я вижу, тебе что-то известно об этом символе. И связан он как-то с моей бабулей был. И знаешь ты это, точно говорю, знаешь. Но по неизвестной причине скрываешь от меня. А теперь вот кудахчешь! Чего хочешь, дед Авдей? Чтобы я Найденыша не лечила? Так уже не могу оставить. Человек ко мне за помощью обратился. Поэтому я не отступлюсь, иначе, сам знаешь, дар наш родовой пропадет. Это – истина. Если плату возьму за лечение, если откажу просящему, дар сгинет, как и не бывало. А коли он даден мне, значит, такая моя судьба. И не мне с ней спорить. Бабка моя лечила, и ее мать, и мать ее матери. Мне ли тебе об этом говорить. Так что, если имеешь что сказать конкретное – говори, а нет, так не морочь мне голову своими «тревожно мне»!
Под конец своей речи я разозлилась не на шутку и с трудом уже сдерживала свое раздражение. Держалась только, можно сказать, на воспитании. Передо мной сидел старый человек, а меня учили, что старость надо уважать. Поэтому, чтобы хоть как-то успокоиться, метнулась в дом, прихватив пустую кружку из-под кваса у деда. А через минуту вернулась уже с двумя полными. Одну сунула Авдею в руки, а из другой принялась отхлебывать сама. Старик крутил кружку в руках и поглядывал виноватым взглядом на меня из-под седых бровей. Потом, тяжело вздохнув, медленно заговорил:
– Вереюшка, понимаешь, я слово твоей бабке дал, что даже и на смертном ложе тайну сию не открою…
Я сидела, сурово нахмурившись, делая вид, что меня очень интересует Найден, который таскал воду в баню. На слова Авдея никак не прореагировала, продолжая молча прихлебывать квас, хотя пить мне совершенно не хотелось. Старик с отчаянием во взоре смотрел на меня, будто ожидая, что я сейчас скажу что-нибудь наподобие «да, ладно… как скажешь», или еще что-то такое же успокаивающее и ободряющее. Не дождался, крякнул, со стуком поставил кружку на крыльцо так, что квас едва весь не выплеснулся наружу, и, словно головой в омут, выпалил:
– Эх…!! Прости меня, Айникки, что не сдержу я слово!! Но тут такое дело, что не могу более молчать! – Я с интересом посмотрела на старика, думая про себя: «Неужто и впрямь расскажет?». А деда уже нельзя было остановить. Его словно прорвало. – Твоя бабка Айникки состояла в каком-то секретном ордене или секте. Не знаю, как правильно и назвать…
Я в легком обалдении уставилась на Авдея. Нет, квас, конечно, у меня хмельной, можно сказать, забористый. Но чтобы вот так… Как-то не верилось. Старик сидел и сверкал на меня очами, словно только что совершил бессмертный подвиг, закрыв амбразуру дзота своей грудью, и, как видно, ожидал от меня какой-то ответной реакции. Я нерешительно улыбнулась.
– Дед, да ты никак квасу лишка хватил. Моя бабуля терпеть не могла всякие там секты и тому подобные сборища. Всегда считала людей, которые их организуют, мошенниками, желающими побольше денег вытянуть из людей, а тех, которые им верили – глупцами, не имеющими своей головы на плечах. Нет уж… Придумай что-нибудь более правдоподобное. А в эту байку я ни за что не поверю!
Авдей от меня отмахнулся, как от жужжащей над ухом пчелы.
– Да, погоди ты! Я тебе сейчас все расскажу, коли начал, а там уже сама решай, что да как. В тот год я сильно ногу повредил. Напоролся, понимаешь, в лесу на еловую коряжину в яме, да и разодрал себе всю ногу, почитай, до самого колена. Вот, погляди, – начал он с энтузиазмом заворачивать штанину на правой ноге. – У меня по сию пору шрам так и остался!
Я замахала на него руками:
– Верю я тебе, верю… давай без стриптиза обойдемся! Повредил ногу ты, и что…? – Постаралась я его вернуть к главной теме нашей беседы.
Старик задирать штанину перестал, чем вызвал короткий вздох облегчения с моей стороны. И тут же, к моей радости, вернулся к основному рассказу.
– Ну, значится, Айникки взялась меня пользовать. Ну, то есть рану мою врачевать. И посему, поселила меня в бане по летнему времени. Я сам в избу не захотел. Чего людям мешать. Ты тогда уже в академиях своих училась. И вот, не спалось мне. Нога шибко разболелась. Бабка мне твоя отвару сонного дала, чтобы, значится, спал я спокойно. А я возьми, да скобкарь1 опрокинь. А уж по ночи беспокоить Айникки не стал. Вот, значит, маюсь я на полке. И так, и сяк ворочаюсь, не дает, проклятая, уснуть, и все тут! Вдруг слышу, воротца тихонько брякнули. А главное, собака-то не гавкает, словно ее и нет вовсе. Тогда у вас Саам был, помнишь, такой серый с белым лбом. Ох и лютый кобель! Никого чужих во двор не пускал. Уж на что я частым гостем у вас бывал, а и то боялся лишний раз по ночи из дома высунуться по естественной нужде. А тут – молчит, словно пришиб его кто. Ну, меня любопытство-то и взяло. Слез я с полка, в предбаннике затаился, дверь только приоткрыл чуток, чтобы видеть все. А ну как, думаю, воры какие. Хотя у нас тут отродясь такого не водилось, воровства там или разбоя какого. Но, мало ли… – Отвлекся он слегка от главной линии повествования. Но я его перебивать или торопить не стала. Знала, что уж коли он начал говорить, теперь не остановится, пока все не выложит. А старик продолжал. – Гляжу, двое во двор шасть. По фигурам вроде как мужики, только одеты как-то чудно, не по-нашенски, не по-деревенски… – Авдей на минуту задумался, словно вспоминая. А я не удержалась и спросила:
– Что значит, «не по-нашенски»? Вместо штанов юбки, что ли?
Дед от меня отмахнулся.
– Да не юбки! Не могу сказать точно. Ночь ведь, темно. Только так, очертания. Вроде как одежда расшитая, не то шкурами, не то какими кусками ткани, и рубахи длинные, чуть не до колен. В общем, толком-то я и не разглядел. Уже стал в предбаннике присматривать хоть какое орудие, палку там, на худой конец или еще что. Думаю, хоть шумну, чтобы, значит, хозяев-то разбудить. А тут слышу, дверь в избу заскрипела. Я к щели-то приник, – Авдей посмотрел на меня настороженно. Видимо, переживал, не сочту ли я такой его поступок недостойным. Но я сидела, почти не шевелясь, внимательно слушая рассказчика, и кроме неподдельного интереса, мое лицо больше не выражало ничего. Успокоившись на мой счет, старик продолжил. – Гляжу, на крыльце Айникки стоит. А те, которые пришли, ей в ноги, низко так, почти до самой земли поклонились, словно барыне какой, али царице… – Дед слегка крякнул, смущенный цветистостью своей речи, и продолжил. – Ну вот… А потом начали они что-то ей шепотом говорить. Вроде как встревожены чем были или даже напуганы. Слов-то я не слышал, но и так было ясно, что не простые это люди, и что к бабке твоей они тоже не просто так пожаловали. Айникки им что-то строго так ответила, видать, рассердилась. Те руки к груди прижали и давай ей опять до земли кланяться. А один проговорил громким шепотом: «Все сделаем, как велишь, Великая…» Это он бабке твоей так сказал: «Великая…» Мне тут вдруг как-то не по себе сделалось, и страх какой-то накатил, ажно ноги затряслись. Хотя, с чего бы… Я двери-то в предбанник затворил, да только тихо не получилось. Скрипнули. Тихохонько так, но Айникки все равно услыхала. С крыльца спустилась и к бане пошла. Вот тут-то у меня душа в пятки и ухнула. Ну, думаю, все… сейчас превратит в какого червя или в жабу… – Дед замолчал, тяжело вздыхая, а я растерянно на него хлопала глазами. Он это что, серьезно, или издевается?! Только открыла было рот, чтобы призвать его к порядку, как он продолжил. И я отложила свои возмущенные высказывания до другого раза. Очень хотелось дослушать. – Вот сижу я на лавке, сам ни жив, ни мертв от страха. Даже про то, что нога болит, позабыл вовсе. Айникки в предбанник зашла, понятное дело, меня увидала. Ругаться не стала. Села на краешек лавки и говорит: забудь, мол, все, что видел и слышал, иначе худо будет. И, вроде бы, не грозит вовсе. Тихо так, почти ласково говорит. А у меня от ее «ласковости» аж волосы на голове дыбом встали. И тут, не знаю, что на меня нашло. Не иначе как черт в ребро толканул. – Проговорил он сокрушенно. – Я возьми да спроси: Кто это, мол, такие? И почему они тебя «великой» зовут? Айникки так усмехнулась тихохонько, а мне совсем сделалось не по себе. Сижу, да про себя сам себя кляну. Ну кой черт меня за язык-то тянул?! А она мне и отвечает: дескать, ты что, Авдеюшка (это она меня так всегда ласково звала, Авдеюшка) думаешь, живешь ты на земле, где каждый сам по себе, что хочет, то и делает? Я удивленно на нее уставился и про страх свой непонятный забыл. А она: нет, говорит, все идет в этой жизни по писаному. Что на роду написано, то и исполняет каждый. А иначе такой бы хаос начался, что мир людской давно бы уже сгинул. Но есть те, кто думает, что умнее Создателя. Предначертанное исполнять не хотят, а все норовят в боги сами пролезть. Для чего лезут туда, куда им и вовсе не положено, словно дети малые со спичками балуются. Мечтают поджечь все. Только не думают они, что сами в этом огне-то и сгорят. Думают, что смогут управлять божественным пламенем. Глупые… Что с них взять. Вот и стоим мы на страже, огонь знаний охраняем. Незримым воинством оберегаем людей, да храним мудрость, предками заповеданную. Я молчу, уши врастопырку, каждому слову ее внимаю, хоть и не понимаю всего. А она взглядом меня окинула и с насмешкой так спрашивает: Надеюсь, говорит, ты не уподобишься тем, кто по глупости спичками балуется? Я башкой так замотал, что думал, от шеи оторвется от усердия. А Айникки, глядя на меня, только головой покачала и уже без насмешки, серьезно так: Опасное это дело – род людской бдить, да от собственных глупостей остерегать. Поклянись, что никому живому словом о том, что видел, и о том, что я тебе рассказала, не обмолвишься? А нарушишь слово, я и с того света тебя прокляну. Знамо дело, поклялся я. И знаешь, мне словно легче сразу стало. Даже боль в ноге как-то прошла сама собой. И с той поры я ни словом, никому… Только вот сейчас тебе рассказал. Но думаю, бабка твоя меня поймет и простит. – Он кивнул в сторону копошащегося возле бани Найдена. – Вот он, знак, баню твою топит. Видать, и вправду, время пришло. Эхе-хех… Думал, может сподобит меня век людской Господь спокойно дожить. Но, видать, планида моя такая…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
