Федот Атрепьев
Отель «Синяя Птица»
МОЕЙ МАМЕ ПОСВЯЩАЕТСЯ
Иван долго всматривался…
***
Первое мое разочарование произошло в раннем возрасте, когда Мама брала меня с собой в баню, естественно, в женское отделение. Трехлетний ребенок — еще бесполое существо, и никто не обращал на меня внимания, я, в свою очередь, спокойно мог рассматривать все движущееся вокруг. Сама баня, я ее хорошо запомнил, состояла из раздевалки (о ней чуть позже), небольшой помывочной и парной. Помывочная с двумя рядами бетонных скамеек, на которые посетители ставили казенные оцинкованные тазы и моющие принадлежности. По краям скамейки были встроены в стены, это были блатные места, на них располагались удачливые банщицы. Отсутствие одного соседа очень важно для хорошей мойки. Парную я помню плохо, бывал всего раз. В этот единственный раз Мама меня занесла буквально на минуту, и лишь удушливый влажный и горячий воздух и приглушенный свет отложились в моей голове.
В помывочном зале как раз все и произошло. Я в первый раз увидел столько голых тел. И это меня разочаровало. Люди без одежды — зрелище за редким исключением просто неприятное. В мужском отделении впечатления не изменились и даже, более того, усугубились наличием синих рисунков на уродливых телах — грубых и неотесанных. Туда я попал в более позднем возрасте – шести-семи лет.
Стоит отметить, была еще третья часть бани – раздевалка. В женском отделении это место частично исправляло испорченные ожидания впечатлений, здесь женщины одевались, пряча страшности под одежду, и становились обычными, ничем не примечательными. Превращались в загадку, разгадывать которую уже не было желания и необходимости.
***
Иван долго всматривался в окно маленького здания островного аэропорта. Дождь заливал стекло, и оно превращалась в большую лупу, за которой должна была появиться машина, встречающая пассажира, прилетевшего и уже попрощавшегося с другими счастливцами, удачно приземлившимися в проливной дождь и сильный ветер. Иван немного был рад тому, что пришлось слегка перевести дух и успокоиться. Долгий перелет утомил его, а в зале прибытия было тепло, уютно и, главное, устойчиво. Усталость брала свое, и Иван огляделся в поисках подходящего сидячего места и в тот же час увидел кресло с высокой спинкой, как и хотел он. Сделав несколько шагов, молодой человек рухнул в оное.
«Странно, обещал же, что не будет дождей. Неужели ошибся. Нет, он никогда не ошибается, наверное, исключение. Обидное исключение. Прав он, когда говорит: „Если у тебя не все в порядке, значит, не удивляйся, если тебе не везет“, – вспомнил Иван и продолжил размышлять. – У меня не то что не все в порядке, у меня, вообще все не в порядке. Каламбурщик хренов, – подумал про себя Иван. – Все, все, себя не ругаем, это вредно, нервы-нервы, вы канаты. Все, хватит, думаем вперед». Иван пробовал расслабиться, но получилось наоборот, раньше он держал мышцы в узде, а теперь без напряжения они перестали слушаться и застыли в неприятной позе. Иван встал и в этот момент заметил приближающуюся машину, она искажалась сюрреалистически в огромной лупе из стекла и воды. Лучи света, пробивающиеся сквозь тучи, обжигали серое настроение Ивана, улыбка скользнула по его губам. «Удивляюсь?» – пробормотал он.
И дождь кончился, и автомобиль приехал, и солнце выглянуло, и стало так радостно и обидно, что еще некоторое время назад был в унынии.
Машина оказалась старым представительским «ситроеном», возможно, на таком еще ездил де Голль, но, несмотря на возраст, транспортное средство было в отличном состоянии. Водитель, добрый мужичок, долго извинялся, ссылаясь на небольшие неприятности у людей на дороге.
– А все потому, что не следят должным образом за автомобилем. Вот они и глохнут посреди дороги, мешая тем самым другим порядочным автолюбителем выполнить свою прямую обязанность, прибыть точно к указанному времени. Чтобы его добрые господа не ждали после прилета, а ехали себе в номера и отдыхали, чтоб им было хорошо, и, выходит, что я не по своей воле, и даже, более того, против нее делаю затруднительно нашим дорогим гостей…
– Не беспокоитесь любезный, я не сильно затруднился, более того, я даже рад часовой передышке, – успокоил Иван водителя.
– Пятидесятиминутной, – тихо пробурчал прощеный и улыбнулся.
– Вы прекрасно говорите по-русски.
– Конечно, у нас хозяин русский – это, во-первых, а, во-вторых, я учился в Москве.
Водитель был старше Ивана лет на двадцать, и всем своим видом показывал, что он умудренный опытом пожилой человек. С легкостью закинув небольшой чемодан в багажник, встречающий сел за руль.
Иван расположился на заднем диване.
– Старинная машина, но выглядит как новая, – уважительно произнес пассажир.
Шофер одобрительно ухмыльнулся в зеркало заднего вида.
– Ну не такая уж и старинная, пятьдесят лет всего, на таких ездил де Голль. Что Вы улыбаетесь? Серьезно говорю, именно на этой, может быть, и нет, утверждать не стану, но на подобных авто точно, у меня есть фотографическая картинка. А людям нравится, он же не за рулем ездил, а, как Вы, на кожаном диване. Вот и представляют себя им, это же впечатлительно увидеть себя таким.
– И что же такого интересного представлять себя в величии других?
– Ну как же, он ведь герой.
– Вы изучали жизнь де Голля?
– Нет, я жил три года во Франции, там его все любят и ставят в пример нынешним правителям. Я сам из семьи военного, родился на Большом острове. Вырос на маленьком, он севернее острова, где мы находимся сейчас, и южнее Большого. На маленьком острове стояла радиолокационная станция и военная база, мой папа там служил офицером, уж не знаю, за что его так наказали, но догадываюсь. И вот однажды, на Большой остров приехал отдыхать в королевский отель богатей один с любовницей француженкой. И вдруг его жена нагрянула, наверное, специально следила и инкогнито появилась. Любовница в лодку прыгнула и деру с острова. Тут как разразись, на мое счастье, шторм, да не такой, чтобы потонули все, а так, чтоб только бултыхало, и лодочку эту бамс на берег выбрасывает. Лодка, естественно, вдребезги, но француженка жива, и мой ПапА, – произнес водитель на французский манер, – ее спасает. Но вы понимаете, чем все это заканчивается, – шофер хитро улыбнулся в зеркало заднего вида. – Мама меня учила по-французски говорить, а Папа на местном языке. Кстати, мой Папа тоже учился в Москве, в академии Фрунзе. И чтобы понять, кто я на самом деле, я поехал во Францию и понял, что больше островитянин, и не жалею, я люблю одну и вторую свою половину, и не знаю кого больше благодарить Маму или Папу.
«Жену богатея, скорее всего» – вяло подумал Иван.
***
Про баню я вспомнил, потому что в созерцательном смысле это было откровением, яркий факт того, что одежда хорошо скрывает недостатки, коих несметное количество на квадратный сантиметр тела. Еще момент, на котором я остановил внимание, то, что люди делятся на три категории: ничего сверхъестественного, это мужчины, женщины и дети. Третья со временем переползает в первую и вторую. Интерес к людским телам у меня пропал. Оставалось разглядывать одежду, в ней хоть какое-то было разнообразие. В движении одежда была иной, чем, например, она же висящая на крючке банной раздевалки. Мне нравилось наблюдать, как из статичного состояния ткани натягиваются на горячее и распаренное тело. Одежда и тело сопротивляются друг другу, но знатоки банных дел не торопятся, прикладывают сначала, не надевая, предметы гардероба, выравнивая температуру, затем надевают, превращаясь в других субъектов, и уходят уже нормальными, приглаженными и прикрытыми, словно спрятали неприличия. Проще заботиться о ткани, о неорганике, чем смотреть на себя голого.
Поиск красоты и совершенства – дело трудное и по большей степени не благодарное. Первый вопрос: зачем? Зачем нужно их искать: для эгоистичного созерцания или собственнического обладания? А если ни одно и ни другое, а только отметить, поставить галочку, успокоиться и перейти в сравнительные плоскости. Это просто, слишком просто и неинтересно. Красота спасет мир. Это мы слышим с раннего детства, но, как всегда, воспринимаем все буквально. Есть некоторые стереотипы так называемой земной красоты: начинается она с природных пейзажей, проходит через животный мир, плавно идет к человеку и заканчивается его творениями. Все для глаз. Но глаза – это лишь инструмент, через который сознание наблюдает формы, переваривает и выдает импульс положительный, успокаивающий и приводящий в гармонию тело и частично самосознание. И если остановиться на этом, то можно совершить ошибку. Не все то золото, что блестит. И беспокойное сознание привыкает к созерцанию форм красоты, и через мгновение ему требуется новые формы, более совершенные. Получается созерцательная наркомания. Она ведет к поиску. И ты начинаешь себя окружать милыми сердцу безделушками, постоянно меняя и улучшая окружающий мир, разрисовывая его яркими красками. И здесь тебя ждет разочарование, мир сам по себе меняется, и красота не исключение. Сознание придумывает новые формы, иногда извращенно пытается увидеть красоту в отвратительных деяниях, чтобы сделать круг и вернуться на прежние позиции, и с новой силой отдаться коварным замыслам красоты. Для многих, хотя они этого и не подозревают, поиск красоты является смыслом жизни, другие с этим не согласны, но в отражении глаз все равны, и лишь детали разъединяют людей. Все в большинстве своем стремятся обладать красотой, разница лишь в степени желаний и возможностей.
***
– Очень красиво у нас, не находите? – быстро пробормотал водитель, и, не дав ни секунды Ивану на ответ, затараторил вновь: – Все едут к нам из-за красоты и покоя. Здесь, как нигде, она вдохновляет на желание жить и творить такую же красоту в другом месте. Дарить производную нашей красоты другим, чтобы они осознали силу красоты, и жить им стало легче, комфортнее что ли, ну вы меня понимаете, и тем самым дарили любовь и благо по цепочке дальше. Представьте, наш остров, абстрактно говоря, является источником большой реки, которая питает поля и огороды, на которой стоят гидроэлектростанции или просто люди пьют воду, чтобы элементарно жить. Плавают по ней корабли, словом, жизнь кипит, и все благодаря чистой девственной красоте ручья…
Иван слушал звонкую речь водителя и, глядя в окна автомобиля, убеждался в правдивости слов последнего. Тропический климат в сочетании с хвойными лесами и гористой местностью приятно успокаивал Ивана. Лазурное небо после непогоды заливало округу приятным и теплым светом. Солнце яркое и в тоже время нежное дарило любовь и вселяло надежду и уверенность. Настроение улучшалось, и даже непрекращающийся монолог шофера казался забавным и совсем не напрягал.
– …Природа у нас уникальная, в нашем архипелаге собраны очень редкие экземпляры флоры и фауны, – не унимался сопровождающий, – я уже не говорю про подводный мир…
Иван еще раз осмотрел салон автомобиля, множество кнопочек и лампочек красовались повсюду: на дверях, подлокотниках, на спинке впереди стоящего кресла. Иван прочесывал взглядом это разнообразие форм и цветов, словно искал нужную для себя кнопку.
Кнопка нашлась быстро, она по размерам превосходила другие, демонстрируя тем самым свою важность, а нарисованный на ней контур автомобиля и прорезь для лампочки, разделяющая его на две части: одна с водителем, другая в тишине, – вселяли надежду в справедливый покой. Пассажирам известно, как водители любят поболтать о том, о сем, тем самым думая, что своими рассказами делают огромное одолжение испытавшему тяготы дороги путнику. Иван точно знал, что это не так. И болтовня незнакомца его начинала слегка напрягать. Но вот так нажать кнопку было не с руки. Эта мучительная борьба ушей с руками продолжалась недолго, как всегда, на помощь пришел рот с языком. Естественно, всем этим руководит один орган, но несговорчивость и нелояльность разных частей тела часто удивляла Ивана и очень расстраивала.
– «…Сейчас после дождя все зацветет и заблагоухает. Огромная палитра цветов и запахов, пьянящих меня, дурманит и к тебе влечет» – это перевод стихотворения народного поэта, жил он здесь, на острове, только на севере, но у нас, что север, что юг – разницы никакой, прекрасно везде. Мы сейчас проезжаем мимо чащ растения, которое растет только у нас на острове, название на русский переводится как «пахучница». Вы обязательно должны вдохнуть ее аромат, это визитка нашего острова.
Шофер открыл окна и люк. Салон наполнился теплым, сладким и влажным воздухом. За окном по обе стороны дороги простиралась пахучница. Если бы не комментарий водителя Иван решил бы, что это оливки или еще что-то похожее на них, но никак не визитка острова. Через минуту воздух стал прохладным, немножечко горьким и очень сухим.
– Satisfait,1 – сказал водитель, и все окна и люк стали закрываться.
– Долго еще ехать, любезный? – поинтересовался Иван.
– Минут тридцать. А вот и то место, что заставило меня опоздать. Видите, здесь узковато и небольшой поворот. Кстати, за той горой протекает река, не то что бы река, мелковатая, но широкая, и на другом ее берегу …
– Ради бога извините, музыка есть у Вас?
– Конечно, что Вы хотите послушать – местную музыку или же просто расслабляющую, можно современную…
– Пинк Флойд хочу сначала Cirrus minor, а потом Shine on You Crazy Diamond, – с улыбкой и иронией попросил Иван.
– Одну минуточку. Единственная проблема, пауза будет между песнями несколько секунд, – шофер поводил рукой по бороде торпеды автомобиля, что-то щелкнуло и …
Птички защебетали, зачирикали, скоро вступит орган, потом гитара и бархатный голос Вотерса…
– … Я в молодости английского не знал, и мне казалось, что песня о грустном лимоне…
Уши победили, рука без промедления ткнула кнопку, и спасительное стекло стало подниматься. Голова приятно закружилась, глаза закрылись, Иван впал в сладкую дрему.
***
– Дядя, это Вы? Я знаю, это Вы, и Вы здесь, я чувствую это.
– Как можно знать, только чувствуя. Зря, что ли, бились философы прошлого и много кто еще из хороших и мудрых людей, говоря: мир существует, только если я его ощущаю. Хорошо придумано. И не тебе ломать… Тайный сговор поклонников материи… Если я ничего не вижу, это значит, что ничего нет. Но, закрыв глаза, мы воссоздаем мир по-своему, по подобию того, что видели ранее, и в нем пробуем жить и даже общаться.
– Я не пойму, где я. Я ничего не вижу, темнота кругом и бездна.
– То есть, у тебя нет твердыни под ногами?
– Да, я словно парю.
– Это комната.
– Какая комната?
– Не важно! Просто комната, комната пустоты, но не стоит беспокоиться, ничего не случится, все уже произошло, ты здесь.
– Значит, это Вы?
– Что тебе надо? – грубо сказал голос. – Зачем ты здесь?
– Мне ничего не надо, я случайно здесь, я могу уйти, что для этого мне сделать?
– Ты что-то хочешь сказать? – не унимался голос, но вопрос уже прозвучал мягче. – Говори, я слушаю. Времени мало, а точнее, его здесь вообще нет, так что все надо быстро делать, пока в другой слой не ушел один из нас, я держаться не буду и искать тоже, ты меня выдернул, а я там даже ни сном, ни телом, ха-ха.
Голос разговорился, но больше неясного было в его речах, чем полезного. Единственное, что понял спрашивающий, это не случайно, и голос его знает, и диалог возможен, осталось разобраться, как продолжать беседу.
– Дядя, – спрашивающий взял паузу, надо что-то сказать, что-то важное сказать, – Дядя, Мама умерла!
Опять пауза теперь с другой стороны.
– Я знаю, – совершено спокойно произнес голос.
Надежда, что голос есть его дядя, затеплилась у спрашивающего.
– Как же так! Она так Вас любила, а Вы спокойны, будто… – запнулся, подбирая слова, – …будто…
– Ей там хорошо.
– С чего Вы взяли, Вы же еще не там… Вы живы, не так ли, откуда Вы знаете?
– Знаю! – очень уверенно ответил голос. – Перед отходом она позвала, и я видел все. Все так сильно. Она призвала крик души, страдала, но недолго, а сейчас все хорошо.
Спрашивающий опешил от этого набора слов. Вопросы захлестывали сознание в этот момент, как будто поднялся ветер и начал уносить и пустоту, и темноту, и комнату, и голос в ней.
– Мне тоже так показалось это, – прошептал спрашивающий.
– Она тебя очень любит и держит сейчас здесь и меня тоже держит.
– И Вас Она очень любит, я знаю.
– Хорошо. Больше не могу… – может, еще услышимся.
Спрашивающий остался один, пустота и темнота, а где-то там хорошо, и Она там. Облегчение окутало его, а окружающее пространство стало приятным и родным.
– Странно, я всегда говорил ему «ты».
Отель, reception, бунгало.
Машина плавно остановилась перед входом в отель. Иван спал и не заметил приезда. Мраморные ступеньки, утопающие в зелени, цветах и скульптурах, вели наверх, словно в иной, лучший мир.
Иван очнулся, дверь автомобиля была открыта. Теплый и влажный воздух проник в салон. Тревожное видение слегка смутило сознание Ивана, и холодное оцепенение окутало его тело. Слабость и абсолютное безволие одолевают человека часто и по всякому поводу. И всегда есть этому оправдание. Многие очень любят это состояние, думая, что так легче жить. Иван был не такой, поэтому всегда напрягался и пытался выйти из него. Была у него своя техника выхода. Она всегда менялась в зависимости от обстоятельств.
Странное сочетание тошноты, как после посещения центрифуги, и подъема душевного состояния, которое бывает при прослушивании героических песен, охватило Ивана. Через какое-то время тошнота ушла на вторую позицию, оставив душевный подъем впереди, тем самым позволив молодому человеку почувствовать головокружение от подъема, который опять в большинстве своем является некой тошнотой, но уже другой, не такой обидной, прошедшей позитивные впечатления.
«Ох, как кружится голова, как голова кружится,
И снова хочется вина, и снова мне тошнится».
В конце лестницы стоял человек и махал Ивану рукой, приглашая подниматься. Солнце сияло из-за фигуры, и лучи света, огибая ее и отражаясь от мрамора, создавали ореол какой-то пророческой святости, словно мессия тебя завет на небеса. Иван, еще не проснувшись и щуря глаза, последовал зову. Фигурой оказался водитель, только теперь он был одет в строгий серый костюм.
– Милости просим, сударь! Мы рады Вас приветствовать в нашем бесконечно звездном бутик-отеле «Синяя птица».
– Э-э… – промычал Иван, кивая в сторону автомобиля и пытаясь объяснить свою задержку, связанную со сном, или удивление тем, что консьерж это и водитель в одном лице.
– Да-да, Вы заснули, и так было жалко Вас будить, что мы решили этого не делать. Прошу Вас, следуйте за мной в холл. Вам необходимо поставить подпись в книге гостей. Ваши вещи уже в бунгало.
– Вы же водитель и меня встречали, так ведь?
– Да, конечно, а что здесь удивительного?
– А теперь Вы, как это называется, администратор!
– Мы называем это консьерж, но Вы можете меня называть Саша, – наконец представился встречающий, опять на французский манер с ударением на последний слог.
Иван сразу вспомнил его рассказ о матери француженке.
– Саша Козинаки, – добавил в конце консьерж.
Парочка подошла к большим стеклянным дверям, прозрачность которых была нарушена резными узорами непонятной тематики. Некая смесь хохломы и ацтекских художеств. Иван провел рукой по стеклу, ощущая каждую крапинку, каждую впадинку. В голове заиграл мотив неизвестной мелодии очень милой и неземной. Казалось, дверь была пластинкой, а пальцы – иглой, в голове же находился динамик, когда пальцы трогали дверь, он начинал издавать звуки. Связи между движением пальцев и мелодией, не было никакой, она просто звучала и все.
– Это лазер. Я имею в виду узоры, то есть способ их творения. Сама дверь, как Вы заметили, хрустальная. Автор, естественно, наш Хозяин, – Саша слегка опустил голову в уважительном поклоне после слова «хозяин».
– Впечатляет. Я и не думал, что он способен на такое творчество.
– Творчество его почти безгранично. Все, что здесь есть, это воплощение его идей.
Козинаки толкнул дверь, она покорно поддалась.
– S′il vous plait,2 – пригласил внутрь Саша.
Иван шагнул. Холл произвел впечатление с первого взгляда. Большой и светлый, архитектурой он напоминал католический храм, сводчатый потолок состоял из витражей, сложенных в замысловатом порядке. Хрустальные и очень тонкие колонны, как струи воды, стекали с потолка и замирали при столкновении с черным мраморным полом. Янтарные стены с множеством окон, словно солнечные лучи, огораживали пространство холла от внешнего мира, тем самым давая понять, что тепло и солнце есть только здесь, а там, за их пределами, тьма и холод.
– Вид, я скажу Вам, сказочный и несколько необычный, а колонны не треснут? – Спросил Иван.
– Ну что Вы, – мужчины подошли к одной из них, – внутри каждой колонны есть металлический стержень, суперпрочный материал, к сожалению, названия не знаю. Он покрашен специальной краской, благодаря которой его не видно в хрустале. Это связано с преломлением света или отражением, сам до сих пор не разобрался. Простите, я может, неправильно изъясняюсь, но суть Вы уловили.
– Феерично. Скажите, а потолок тоже хрустальный? – Иван был ошеломлен увиденным.
– У Вас глаз-алмаз! – Козинаки растянул лицо в улыбке, и зачем-то показал знак «Ок» пальцами. – Это хрусталь, конечно, было бы странно при всем богатстве лепить дешевое стекло.
– Цветной?..
– Все этот вопрос задают. Нет, обычный хрусталь с подсветкой. Неожиданно, правда?
– Да уж. Потолок хрустальный, пол черный мрамор, и все такое огромное.
– Пол не мрамор, это базальт из чрева вулкана. Хозяин сам выбирал его из разных вулканов. Нужен был не совсем черный, требовалось немного светлых вкраплений на стыковке с колоннами, для общей концепции.
– И что за концепция?
– Это… макет или форма бытия.
– Да? – удивился Иван.
– Да, не догадываетесь почему? – Козинаки опять растянулся в слащавой улыбке.
– Не хочу утруждать себя рассуждениями и позволю Вам рассказать сразу истинную причину всего, что я здесь вижу.
Тем временем они подошли к стойке ресепшн, которая напоминала кафедру, университетскую или церковную.
– Желаете ли прохладительных напитков: вода минеральная, вино, может быть, пиво, чай, кофе… – предложил Козинаки.
– Если можно, воды, жажда одолела, – произнес Иван, жадно облизывая губы.
Саша открыл нижний ящик и извлек оттуда бокал воды уже со льдом и ломтиком лимона. Иван не уточнял про наличие лимона в воде, но, подсознательно желая его, получил.
– Вот здесь надо поставить подпись, пожалуйста. Все данные мы уже внесли, ибо здесь останавливаются, как Вы знаете, знакомые нам персоны. Случайных нет. Как говорится, не забукишься у нас, – улыбка счастья и веселья поселилась на лице Козинаки.
Иван зашел за кафедру. На ней лежала толстая книга в кожаном переплете с желтоватыми страницами. Она была под стать кафедре и смахивала на старинный молитвенник или философский труд средних веков.
Иван поставил закорючку в маленьком квадратике, где указал Саша.
– Soyez le bienvenus!3 – жизнеутверждающе проговорил консьерж.
– Вы обещали рассказать про концепцию, – напомнил Иван.
Саша закивал и сделал несколько шагов к центру зала от кафедры.
– Это вселенная, – Саша поднял руки и медленно сделал круг, опуская их. – Потолок – это небо. Легкие и хрупкие колонны – это благодать, та, что небо спускает во чрево адово, разбиваясь о твердый базальт, и брызги растекаются по поверхности ада. Стены – это то, что между небом и адом. Так сказать, короткий путь. От ада до неба. Но мало кто знает о нем. Внутреннее пространство можно назвать землей, хотя это несформировавшееся явление. Поэтому здесь пустота. Лишь изредка попадаются предметы. Янтарные стены символизируют Солнце, производное от благодати неба. Они есть, и они светят, но не досягаемы. Ибо истинный небесный свет слепит и невозможен для восприятия человеческим глазом. Его заменяет солнце, как я уже говорил. Вот мы и блуждаем по макушке адовой. Бесконечно.
– А зачем небо спускает благодать в ад? – спросил Иван.
– Небо настолько добро и у него очень много благодати, бесконечно много, и поэтому небо дарит ее всем. Не все этим добром пользуются, malheureusement,4 – улыбка счастья сменилась разочарованием.
– Неожиданно, – пробурчал Иван.
– Теперь пройдемте за мной, я Вам покажу дорогу в бунгало. В нашем отеле к каждому бунгало из главного здания идет своя дорога для того, чтобы гости не мешали друг другу даже случайно. Исключаем случайность. Дорога в Ваше бунгало коричневого цвета. С дороги лучше не сходить, там за красивыми цветами прячутся острые шипы, – Саша улыбнулся своей шутке, – а вот и двери. Как видите, их много, открыть Вы сможете только одну. Для этого я Вам дам пластиковую карту, видите, она тоже коричневого цвета, – Козинаки протянул обычную карточку, какие выдавали во всех отелях мира для открытия номера. – Чтобы открыть необязательно засовывать ее куда-то, стоит только подойти с ней к двери, и та начнет открываться, даже трогать руками не надо. Все просто. Такая же история и с бунгало.
Консьерж замолчал, поднял глаза, словно что-то вспоминая очень важное.
– Я Ваш персональный гид. Но об этом чуть позже. А пока идите к себе в бунгало, там Вас уже ждет моя помощница, – Козинаки сделал паузу, – только мы вдвоем будем обслуживать Вас в течение всего времени вашего пребывания здесь в нашем волшебном отеле «Синяя птица».
– Очень интересные правила, а Вы давно работаете здесь?
– Мне кажется, всю жизнь.
Иван шагнул из холла в коридор. Двери располагались справа по движению гостя. Коридор представлял собой не то, что мы привыкли называть этим словом. Прямоугольный треугольник. Маленький катет – черный базальтовый пол. Большой катет – янтарная стена с дверьми. Хрустальная прозрачная гипотенуза соединяла, вероятно, какой-то идеей катеты и придавала легкость и пугающую ненадежность всей конструкции. Иван повернулся с расспросами о целесообразности и за смысловой поддержкой, но Саши уже и след простыл.
Двенадцать дверей насчитал Иван. Четвертая дверь приветственно распахнулась, как только он подошел к ней. Иван ступил на дорожку из коричневого кирпича, сухой и жаркий воздух окатил его. Обычный пейзаж предстал перед глазами Ивана. Диковинные южные растения, поражающие своими размерами и красками, создавали подобия лабиринта, а довольно широкая дорожка убегала в глубину прекрасного парка. Пятьсот семьдесят восемь шагов отмерил Иван, прежде чем встретиться с бунгало. Завернутый в зеленый ковер из дикого винограда домик, с большими окнами и просторной террасой – очень уединенное место для раздумий и релаксацией. «Пока все нравится, – подумал Иван, – только бы не сглазить, а где же вход? Может, через террасу». Иван направился в патио. Плетеная мебель из ротанга: стол, два стула, кресло и диван. Посередине красовался огромных размеров гамак. Рядом стояли чемодан и дорожная сумка Ивана. Сделав круг по периметру террасы, Иван подошел к сумке и достал из нее шкалик коньяка, сигару с гильотинкой и телефон. Звонить было некому. Он сел за стол, обрезал сигару и за один глоток опустошил бутылочку коньяка. Жидкость приятно обожгла горло. Затянувшись сигарой, Иван опрокинул голову и закрыл глаза. «Море, море, море, – повторял он как заклинание, – море, море и солнце. Надо срочно в море, с головой. Смыть дорожную усталость. Докурю и пойду» – решил Иван.
Шум открывающейся двери заставил открыть глаза. В дверном проеме стояла женщина. Возраст ее определить было трудно, скорей всего, слегка за тридцать. Она была в бежевой униформе горничных с белым кружевным фартуком, который напоминал школьную форму старшеклассниц времен, когда о будущем можно было думать вполсилы. Одежда прятала все тело, лишь загорелые тонкие икры, поставленные плотно друг к дружке, уходили в белые парусиновые тапочки, и виднелись руки до предплечья, вытянутые по швам, тоже тонкие и загорелые. Эдакий оловянный солдатик в войне с беспорядком и грязью.
– Здравствуйте, Я Адель. Я помощница Козинаки. Я буду убирать бунгало и подавать завтрак, обед и ужин. Желаете что-либо?
– Привет, Адель. Я Иван и я желаю море.
Море
Иван быстрой походкой опаздывающего на важное совещание клерка проскочил парк и, не оглядываясь по сторонам, пробкой вылетел на пляж. Немного нервное, суетное и в тоже время робкое появление там, где тебя заранее не любят, но тебе надо туда идти, иначе любовь ты познаешь только в книгах. Вот с таким настроем Иван оказался на пляже. Одиночество пугает больше, чем оно есть на самом деле. Разочарования от того, что ты боялся в одиночестве, нет, и твоя инсценировка депрессии не нужна, и недовольство твое и страхи напрасные, а ты им столько времени посвятил, и удовлетворение от отсутствия дискомфорта уже не так ярко. Иван стоял на теплом песке, легкий бриз ласкал измученное тело, а глаз радовался морскому горизонту, который в очередной раз как бы невзначай намекал на ничтожность человечка перед монументальной красотой стихий. Моря – воды, ветра – воздуха, камня – земли, солнца – огня
«И пусть я мелок и ничтожен, – подумал Иван, – но я созерцаю эту картину бытия и восхищаюсь ей, получаю импульс, положительный заряд энергии и перевариваю его и делаю другое хорошее и полезное. Встаю в цепочку круговорота социальных потреблений. Я пятый элемент, вершина пирамиды, пользователь и производитель, сам в себе и со всех сторон прекрасен».
Иван просмотрел по сторонам – никого, только ветер играет с волнами, брызгами маня в пучину морскую. Иван не спеша разделся, кинул розовую майку и пляжные шорты на песок. Он уже не помнил, как преодолел несколько шагов до белых пенных волн. Путник долгих странствий погрузился в мутную, соленую и теплую жидкость под названием море. Детская радость накрыла с головой, и легкая беззаботность приводила в восторг сознание. И все отступило, и все невзгоды показались далекими и совсем чужими. Иван перепробовал все забавы, данные человеку при общении с морем. И нырок под волну, и спиной на гребень, и длительное погружение, и заплыв на различные дистанции, хотелось не выходить из воды, так желанно и приятно было пребывание в ней.
Уставший от игры и борьбы с волнами Иван выполз на сушу и рухнул в горячий песок, в этом действии всегда присутствовало некое изощренное таинство: из мокрого мира в противоположность, из прохлады в жар.
***
Первый раз я увидел совершенное тело, где не хотелось ни добавить, ни убавить ничего, довольно в позднем возрасте. Оно было прекрасно и в одежде, и без нее, молчащее и разговаривающее. Я к тому времени был уже опытным мужчиной, из разряда тех, кто уже не помнил некоторых соитий, и не потому, что стыдно, а неинтересно и мимолетно. Обертка всегда привлекает, ты ее вскрываешь и тихо разочаровываешься, но все равно продолжаешь по животному инстинкту. Тебя просто развели, и ты просто физически излился, в награду получив секундное удовольствие. Пытался, конечно, есть в обертке, не всегда получалось, ведь объекты вожделения обычно больше всего любят скинуть с себя кокон и предложить свое мясо. Не ведая, что оно, может, и не имеет или даже никогда не имело товарного вида, хоть немного сопоставимого с внешней упаковкой. Эти неизменные шишечки, прыщики, шрамы, островки волос, родинки, ямочки — как можно их не заметить.
Совершенное тело росло в моем дворе, на другом его конце. Отец этого тела мотался по загранкам и доставлял ему, совершенному телу, обертки. Они были яркие и красивые и очень украшали тело. Само тело даже в юном возрасте было очень привлекательным, но младше меня лет на пять, поэтому в сферу интим интересов не попадало. Лишь когда я вернулся домой после долгих странствий в тихую бухту детства, передо мной предстало повзрослевшее тело в самом соку, готовое к употреблению. И я, столичный хулиган, сорвиголова, завлек в свое логово как-то без особых усилий этот экземпляр, можно сказать, жемчужину, нет, что там, бриллиант моей коллекции. Я совсем не рассчитывал на что-то особенное, может, просто легкий флирт, проба взять высоту и явно безнадежное занятие. Но все получилось на второй встрече. Она принесла видеокассету с фильмом «Титаник», и мы смотрели кино у меня дома и занимались этим на протяжении всего фильма, а он, как известно, длинный. Но даже это ничто по сравнению с тем, что я увидел и вкусил.
***
– Славно Вы принимаете морские процедуры, – голос прозвучал отчетливо и тем самым удивил Ивана, так как некоторое время назад он был уверен, что находился на пляже совершенно один. В десяти шагах от места, где лежал Иван, грея кости о горячий песок, стоял мужчина лет сорока пяти, начинающий седеть, худой, русый, и совершено неприметный. По расположенному рядом мольберту Иван определил, что это художник.
– Я пришел, вроде никого не было, – слегка извиняясь, проговорил Иван, нотки смущения были вызваны наготой Ивана.
– Не стоит беспокоиться, – обыденно произнес незнакомец, – я привык к оголенному человеческому телу. Творчество требует различных экспериментов и в процессе ознакомления с реальностью и погружения в нее уже готово ко всему. Хотя я, конечно, пейзажист в первую очередь, но натурой интересовался еще как, конечно, по женской части, но можно и мужика, конечно, но только пописать, ха-ха-ха, – залился звонким смехом художник.
– Не люблю компрометировать других, – вставил Иван и, сохраняя спокойствие, потянулся за полотенцем.
Всегда выбирая большее и на первый взгляд лучшее, мы замечаем именно то, что нам надо, даже если это находится далеко не перед носом.
– Главное, не скомпрометировать себя, – не отрывая кисти от холста, парировал художник, – простите, не представился, художник Серов, зовите меня так, мне нравится так, ха-ха-ха.
Иван немного растерялся, но, не подав вида, проговорил:
– Однофамилец или псевдоним?
– Ха-ха-ха, – не унимался художник, – эта молодежь – наглые шутники.
– Вы, я смотрю, к ней себя не причисляете.
– Намек на возраст. Я сразу ставлю границы. Я вынужден это делать. Не люблю раннего панибратства, но я и не чванливая ханжа. С добрым человеком всегда можно выпить на брудершафт, – во время расстановки границ Серов рассматривал скалистый берег, который красовался своей неприступностью справа от пляжа, измеряя пропорции обгрызенным карандашом. – Вы не представились, это еще одна черта современной молодежи – быть инкогнито. Так проще оставаться без ответственности.
– Иван мое имя, но позвольте спросить, Вы выглядите не намного старше меня, но уже дважды сознательно отстранили себя от прекрасной части человечества под названием «молодежь», а меня же туда сослали, неужели молодость уже не исчисляется временем, что, в свою очередь, измеряется численно.
– Вы говорите о количестве лет, проведенных на земле? – Художник задал вопрос, не отвлекаясь от переноса красоты земной на холст, и тут же, не давая опомниться Ивану, ответил на него, – так и за год можно познать то, на что другому и ста лет не хватит. Знал я человека одного, поэта, такую белиберду писал, аж страшно, а потом пропал куда-то, явился через год и объявляет всем, что все, писать – не его стезя, лишь в созерцании есть смысл жизни, по крайней мере, его жизни. На Алтае побывал, не знаю, может, дух Шукшина на путь истинный наставил и заставил забыть Мельпомену, так сказать. Вы видели the driver5 местный, так не скажешь, что старик, а рассуждает, будто ровесник Наполеона, французишка смешной.
– Вы говорите о Козинаки? Мне показалось, он островитянин.
– Все островитяне хотят казаться континентальцами. Он мой персональный гид.
– И Ваш тоже? Я думал, персональный менеджер…
– Гид, – поправил Серов.
– Да, конечно, гид. Я думал персональный – это один.
– Правильно, один. Он у Вас один, и у меня он один, а нас у него много.
– А, вот как, – смешенное чувство из расстройства и неизбежности окатило Ивана, – а я думал, один – значит, только у меня, – еще раз пробурчал Иван.
– Давно прибыли? Я Вас не видел раньше, – сразу перевел тему Серов.
– Только прилетел, даже в номер толком не зашел, сразу захотелось в море, так ждал его.
– Что может быть приятнее ожидания, – весело произнес художник.
– Особенно, если точно знаешь, что свершится ожидаемое.
– Могу не согласиться, иногда реалии ожидаемого могут просто стереть Вас или, в лучшем случае, принесут разочарование.
– Есть истинные ценности, ожидание которых неизбежно приводит к объективным радостям, – сказал Иван серьезным тоном, надел солнцезащитные очки и опрокинулся на спину.
– Истинные ценности, говорите, – не унимался Серов в надежде продолжить диалог, – а что такое истинные ценности?
– Скажите, наша встреча случайность? – неожиданно спросил Иван. – Дело в том, что наш персональный гид сказал, здесь случайность встреч исключена. И я делаю вывод, что все не просто так. Неслучайно.
– Вы, прекрасный собеседник, задаете вопрос и тут же даете один из возможных ответов. А Вы не задумывались, может, наш персональный гид немного преувеличивает или вводит в заблуждение?
– Зачем тогда этот маскарад с дверьми, цветными дорожками? – продолжил Иван.
– Все любят окружить себя тайнами и загадками, это разогревает интерес и важность процесса. Это как истинные ценности, известно, что они одни, но каждый их воспринимает по-своему. Есть, конечно, пересечения, но они редки и неустойчивы.
– Для меня истинные ценности непреложны, – твердо заметил Иван.
– Но назвать их и пересчитать по пальцам не можете или не хотите.
– Это прозвучит банально, мы же не в первом классе. Нет желания что-либо доказывать и даже рассуждать, – строго заявил Иван. – Я устал с дороги. Мысли только об отдыхе. Да и обстановка не располагает.
Пауза повисла в воздухе. Иван снова услышал шум волн, затихших во время короткого диалога.
– У меня есть ром, хотите, угощу? – неожиданно предложил Серов.
Иван приподнялся на локтях и посмотрел на художника, не стоило и дальше игнорировать собеседника и, чтобы ни обидеть его, вопреки своим желаниям Иван согласился.
– Не откажусь!
Серов положил кисть на подставку, наклонился к сумке и медленно явил свету большого размера сосуд. Ивану сначала даже показалось, что это доисторический термос, но, когда художник подошел ближе, взору Ивана предстала огромная военная фляжка.
– Все думают, что это фляжка, – игриво сказал Серов, как говорят люди, заранее приготовившие шутку или каламбур.
– Ну и что же это? – подыгрывая, спросил Иван.
Серов, довольно глупо улыбаясь, достал из пустоты два серебряных стакана, эдак грамм по сто, и, раскачиваясь в невидимом танце, налил в них вкусную коричневую жидкость.
– А я говорю, это прекрасный кубинский ром! – каждое слово было отчеканено и уже не раз повторялось в жизни художника.
– Очень смешно, – пытаясь скрыть иронию, пролепетал Иван.
Стакан перекочевал из рук Серова к Ивану. Аромат рома наполнил ноздри Ивана, как только он поднес чашу ко рту. Перед питьем Иван вдохнул запах Кубы, этот сладкий вкус свободы и хорошего настроения, вечного солнца и девичьего смеха.
– Он прямо из бочки. Никаких бутылок, магазинов и прочего никчемного посредничества.
– И как же это сокровище оказалось здесь?
– Я недавно был там, на Кубе, у своего милого друга, как вы догадываетесь, тоже художника, Дона Сервантеса, и он меня осчастливил этим чудом.
Иван сделал глоток рома или глоток рома сделал Ивана, радостная волна тепла пробежала с головы до ног и обратно. Ром действительно был хорош.
– У меня есть традиция пития, хотите, расскажу?
– Извольте.
– Сначала я делаю глоток, чтобы только слегка смочить губы, кончик языка и от него небо, беру паузу, второй глоток больше первого, он должен достать корень языка и достигнуть носоглотки, и лишь третий, как говорится, промочит горло, – закончив инструктаж, Серов принялся его демонстрировать.
